7.3
Кавалер Таэсса Таэлья — сценическое имя Эсса Элья — был вряд ли лучшим актером Королевского театра, но самым известным уж точно. Он был сыном знаменитого поэта Альвы Ахайре. Талант отца преломился в нем странно. Если кавалер Ахайре владел даром выражать невысказанные мысли и чувства других людей, то кавалер Таэлья выражал невысказанные желания.
Он возродил старинные театральные традиции, которые практически угасли — играл женские роли, принимал дорогие подарки, позволял кое-кому из поклонников себя содержать, менял партнеров, как сережки и кольца, украшал своим присутствием самые разгульные вечеринки города. И сама его игра на сцене воскрешала в памяти стародавние времена, когда актеры были не просто людьми искусства, а образцом сексуальности, воплощением соблазна, единственными, кто пребывал за границами общественной морали. Другие актеры отказывались играть вместе с Эссой Эльей, жалуясь на то, что они при этом могут ходить по сцене хоть голышом, все равно на них никто не взглянет. Критики сыпали словами: «Вульгарность! Тщеславие! Опошление великих произведений!» Ни один из критиков ни разу не написал о нем хорошего слова и не пропустил ни одного из его спектаклей. Ни одному из критиков он принципиально не давал.
Зрители ему рукоплескали. Мало нашлось бы тех, кто не мечтал его трахнуть, и кое-кому это удавалось.
Но не Фэйд Филавандрис.
Она не афишировала своих чувств, не домогалась Эссу Элью открыто, но за тот год, что она по нему сохла, слухи успели расползтись. Кто был в курсе, разборчивость Эссы не одобрял. Принцесса крови, молода, богата, удачлива, собой недурна... Его приятели — кто-то бескорыстно, кто-то за деньги Фэйд — пытались повлиять на Эссу. Напрасно! При одном ее упоминании он щурил пронзительные зеленые глаза и цедил что-нибудь нелестное в ее адрес.
Автором «Птицы в клетке» была Айрис Айронсайд, давняя подруга Фэйд. Они познакомились в Джинджарате, где та преподавала в школе при криданском посольстве, а вечерами увлеченно предавалась писанию пьес. Став владелицей «Белет», Фэйд распорядилась немедленно их издать. Через год Айрис Айронсайд уже была одним из самых популярных авторов, пишущих для театра. Пьесу «Птица в клетке» — выразительную, сильную, полную циничного юмора — она написала по истории любви принца Хасидзавы и воительницы Ашурран и посвятила Фэйд. Она рассчитывала, что принца сыграет Эсса Элья, это действительно была роль «под него», а сама Фэйд могла бы сыграть Ашурран. И сыграла бы, если бы капризный Эсса Элья наотрез не отказался выходить с ней на сцену. Директор театра пытался его уговорить, упирая на то, что семья леди Филавандрис — покровители театра, что сама Фэйд, как владелица издательства, платит множеству авторов и театральных критиков... Эсса Элья злобно сверкнул глазами и заявил, что господин директор может сам лизать задницу леди Филавандрис, а он, Эсса Элья, в любой момент может уйти в «Элефтерию», тем более что ему предлагали там жалованье в полтора раза больше и гримерку побольше директорского кабинета. Конечно, оба понимали, что Эсса Элья никуда не уйдет; ни один театр в стране и за ее пределами не мог сравниться с Королевским, но директор отступился, и Фэйд, узнав об этом, отступилась тоже. Для нее давно не было секретом, как к ней относится Эсса Элья. Услужливые доброжелатели передавали ей его пьяные и трезвые высказывания, резавшие ее, как ножом. Мысль о том, чтобы держать Эссу Элью в объятиях хотя бы на сцене, под взглядом тысячи глаз и светом сотни ламп, была соблазнительной, но от нее пришлось отказаться.
Сколько она ни платила шпионам и приятелям Эссы, сколько ни собирала сплетен, причина столь упорного к ней отвращения оставалась загадкой. Единственным подходящим объяснением было ее происхождение. Родной дед Фэйд, знавший Кинтаро лично, утверждал, что сходство очевидно и несомненно. Однако что мог иметь Эсса против степняков вообще и данного конкретного в частности, если детство свое и юность провел на границе?
Факт оставался фактом: кавалер Таэлья слышать не хотел о Фэйд Филавандрис. Приглашений туда, где должна была появиться она, не принимал; случайно оказавшись в одном помещении, демонстративно вставал и уходил. В сущности, единственной возможностью беспрепятственно видеть его для Фэйд оставался театр. Она не пропускала ни одной премьеры с участием Эссы Эльи, на многие спектакли ходила по несколько раз, посылала ему роскошные букеты роз и мелкие подарки без визитных карточек, через подставных лиц, чтобы он не отослал их обратно.
С горя она познакомилась с дядей кавалера Таэльи. Итильдин мало появлялся в обществе, его считали холодным и замкнутым и немало злословили на его счет. «Итильдин тан Ахайре» и «соломенная вдова» — это еще самое безобидное, что болтали про него аристократы. Доля правды в этих шутках была, ведь именно он стал опекуном юного Таэссы, когда кавалер Ахайре отплыл на Заокраинный Запад, и дожидался его, как верная жена. Приставка «тан» в незапамятные времена и служила для именования жены фамилией мужа — устаревший и отмерший обычай. Друзьями они не стали, слишком он был немногословен и сдержан. Фэйд расспрашивала его об отце, но он стеснялся касаться интимных подробностей и потому много рассказать не мог.
Фэйд уважала эльфа и даже чуть-чуть робела. Но как мужчина он ей совсем не нравился. «Почему его находят красивым?» — недоумевала она. Слишком нечеловек. Зато полуэльф Таэсса казался ей прекраснее всего, что она когда-либо видела в жизни, в мужчинах и женщинах, в Криде и за ее пределами, на суше и на море, в горах и на равнинах. Кровь смертных и Древних, слившаяся в нем, дала удивительную, экзотическую красоту, не похожую ни на что. Он взял лучшее от людей и от эльфов — изящную фигуру, невыразимо прекрасный разрез глаз, брови, чуть поднятые к вискам, удлиненные ушные раковины, кисти и стопы. Уши у него не заострялись подобно эльфийским, но были к тому близки. Глаза изумрудные, малахитовые, бирюзовые, аквамариновые, цвета морской волны, цвета нефрита, слишком часто меняющие цвет, чтобы можно было описать их иначе, чем банально: «зеленые». Слишком светлые для человека, даже для северянина, но темнеющие в приступе гнева или страсти. Волосы у его были, как сплав серебра с золотом — ни то и ни другое, и в то же время то и другое одновременно. Казалось, каждая прядка и даже каждый отдельный волосок имеет свой редкий неповторимый оттенок. На сцене он часто носил парики, или штатный театральный маг накладывал заклинания, так что Фэйд видела его и блондином, и брюнетом, и огненно-рыжим, как его отец, и со снежно-белой шевелюрой Фаэливрина, но собственные его волосы нравились ей больше всего, и она даже подкупила парикмахера, чтобы получить прядку и узнать, каковы они на ощупь.
Кавалер Лиотта, услышав об этом, сказал:
— Скоро ты его ношеное белье станешь покупать?
— А что, кто-то продает? — грустно пошутила Фэйд.
На самом деле она хранила под подушкой его перчатку и надушенный платок.
По ночам в ней вскипала горячая степная кровь отца, и ей снилось, как с десятитысячным войском варваров она берет столицу, и скованного кавалера Таэлью приводят к ней в шатер. А другие сны, должно быть, навевала царственная кровь деда: как она становится королевой, и вот тут-то Эсса Элья не осмеливается ей отказать. Будь у нее в роду чародеи, ей, верно, бы снилось, как она накладывает на упрямого полукровку чары. Много раз ей приходило в голову взять пример со своей далекой прародительницы: ворваться в гримерку Эссы Эльи, занести над ним клинок, а дальше будь что будет. Но ей хотелось не просто обладать им — ей хотелось любви.
Фэйд с ума сходила, думая обо всех невозможных любовных союзах, которые случались в столице и за ее пределами. Разве не жил благородный кавалер Ахайре с мужчиной из Древнего народа и с бывшим вождем племени эссанти? Разве не зачал означенный кавалер сына с эльфийкой из Великого леса, хотя такого не случалось со времен Ашурран? Разве не влез означенный вождь эссанти в окно к принцессе, дочери правящего короля (о чем как-то поведала ей мать за бокалом вина, рдея, как маков цвет, то ли от смущения, то ли от гордости). Разве не нашла себе леди-полковник Лизандер среди всех варваров Дикой степи красивого, как картинка, блондина? Фэйд вспоминала свое пребывание в Селхире с легким жаром — ей было восемнадцать, она считала себя некрасивой и неуклюжей, а селхирская полковница по прозвищу Хазарат воистину была богиня: загорелая, ясноглазая, крепкая, мускулистая, выглядела всего лет на сорок в свои — сколько, пятьдесят шесть? В седле сидела так, будто сливалась с лошадью, своими двумя кимдисскими клинками творила чудеса, а рядом с ней был белокурый бог с косой до пояса, на красоту которого просто смотреть было больно. Оставшись с ними наедине, она поспешила напиться — и наутро пожалела об этом, проснувшись с ними в постели, ибо не помнила из прошедшей ночи ровным счетом ничего.
И к лучшему, наверное, потому что она наверняка бы влюбилась в них обоих или хотя бы в белокурого бога, а кому это нужно? Они были друг с другом, даже если таскали в постель угрюмых смуглых девчонок, заплетающих косы по степному обычаю безо всякого на то права.
Больше она не бывала в Селхире.
Дура.
Сыну полковницы сейчас должно быть лет двадцать. Наверняка копия отца. Наверняка кем-то уже захомутан.
Но с тех пор, как она увидела Эссу Элью на сцене Королевского театра, она уже не могла всерьез думать ни о ком другом. Почему он так сильно ее зацепил? Может быть, потому, что был недоступен? Ей не в первый раз попадались недоступные красавцы, и всех она рано или поздно забывала, когда терпение кончалось. И Таэссу могла бы выкинуть из головы, если бы захотела.
В том-то и дело, что не хотела.
Может, это кровь? Отец ее был степняк, невежественный варвар; а отец Таэссы был трианесский аристократ, приближенный короля. Какая сила могла бы их свести? Дед рассказывал: «Я был против. Я заставил магов запеленать его в магическую защиту в пять слоев. Я посылал к нему птиц-вестников, как ненормальная мамаша. И все потому, что нам нужна была помощь против энкинов, а вождь эссанти Кинтаро плевать хотел на Криду и не желал оторвать от шкур свою задницу — надо заметить, чертовски красивую накачанную задницу, как я потом узнал! А тогдашний начальник Тайной службы подцепил Альву на крючок, словно рыбку — польстил, комплиментов навешал, живописал вольные нравы эссанти, важность миссии, и все, глупый мальчишка рвался, умолял, и я его отпустил, а сам пил всю ночь. Кто же знал, что там, в степи, его поджидает судьба?»
Должно быть, Кинтаро так же влюбился в кавалера Ахайре, как она — в его сына, с одного взгляда, с одного вздоха, с одного биения сердца. И ждал, и верил, и пытался завоевать, и дрался за него. И в конце концов получил. Она только раз видела их вместе, когда ей было лет семь, и на всю жизнь запомнила, как они смотрели друг на друга, и как перешучивались, улыбались, искрились любовью. А вот матери это не понравилось, и с тех пор Кинтаро приходил один, а потом и вовсе перестал приходить. Мать недолюбливала кавалера Ахайре, с детства воровавшего у нее любовь сестры и отца. Кто у кого украл Кинтаро — он у нее потом, или она у него сначала? Как-то там все было сложно, Фэйд так и не поняла, а расспрашивать не решилась.
Она бы сейчас вскочила в седло и кинулась бы разыскивать Кинтаро — за сто, за тысячу миль, в Криде, в Арислане, в Великом лесу, только чтобы спросить за чашкой степного самогона: как ты выдержал? Как добился? Как не убил, не взял силой, не забыл? Но Кинтаро покинул континент, отправился на запад со своим рыжим аристократом, и предприятие это было таким безумным, что во всеобщем «отправиться на запад» означало «умереть».
Что ж, пока мы живы, всегда есть надежда.
Может быть, завтра ее будет ждать белый конвертик с ключом от спальни Эссы Эльи, как принято у актеров. Эта мысль всегда помогала ей засыпать по вечерам.