Сочетай

Мы закипали песней, малиновый закат,
Хоть раз признайся честно, что здесь ты виноват.
Наркотик худший, дай мне несколько чувств,
Пять минут и снова влюблюсь;
Я на скорость, ты выжимаешь,
Ты выжимаешь всю мою грусть.

Mujeva, Малиновый закат©

- Пойдём со мной.

- Куда? – недовольно спросил Том, тем не менее начиная движение за Оскаром.

Рефлекс, мать его. Больше чем рефлекс – инстинкт. Импринтинг – следовать за Оскаром, повиноваться ему на уровне более глубоком, чем разум. Впрочем, осознание этого ничего не изменило, Том не остановился, шёл рядом с Оскаром, по его левую руку, всем видом выражая, что не рад. Ничему не рад, потому что получил отказ и пока не разобрался, как быть дальше.

- Покажу тебе комнату Терри, - посмотрев на Тома, ответил Шулейман. – Привыкнуть к чему-либо проще, если оно не окутано ореолом загадочности.

Том угрюмо промолчал, выражая скепсис и отсутствие энтузиазма, но не отказался. Остановившись около закрытой двери в детскую, Шулейман постучал:

- Терри, можно войти? Я с Томом.

- Ты стучишь? – удивился Том.

- Человеку с детства нужно привыкать к тому, что у него есть личное пространство, в которое никто не имеет права вторгаться без разрешения, - ответил Оскар, понизив голос, чтобы Терри за дверью не услышал.

- То есть если он скажет нет, ты просто уйдёшь? – тоже приглушив голос, Том недоумевал, с неприятными чувствами недоумевал.

- В таком случае я попрошу его открыть, и если снова получу отказ, обоснованный хотя бы словами «не хочу», то да, уйду и попробую позже. Я не считаю, что мнением ребёнка можно пренебрегать и вламываться к нему, только потому, что он ребёнок, а ты взрослый, - в конце Шулейман тихо фыркнул.

Том смотрел на него большими непонимающе-неверующими глазами и на секунду подумал, что спит и испытал желание себя ущипнуть. Это Оскар говорит? Знакомый ему десять с половиной лет Оскар Шулейман, который отрицает права других людей на личное пространство и личные границы как феномен?

- Ко мне ты никогда не стучал и не спрашивал разрешения войти, когда у меня была своя комната, - с упрекающей обидой заметил Том.

- Потому что ты не был ребёнком, и границы твои восстановлению не подлежали, - со знанием дела отозвался Шулейман.

- Неправда, - скрестив руки на груди, Том отстаивал себя и справедливость. – С момента нашего знакомства мои личные границы претерпели большие позитивные изменения.

- Ладно, личные границы можно отстраивать заново и во взрослом возрасте, дела с ними у тебя обстояли очень плохо, и я не хотел с этим заморачиваться, - не став увиливать, Оскар иначе ответил на вопрос.

Том хмыкнул, насупливаясь, мол, так бы сразу и сказал. Внутри бутоном, тем, что тухлятиной пахнет, распустилась обида за такой разный подход, несправедливый к нему, Тому. Разговор шёпотом не успел перейти в ссору, Терри очень вовремя всё-таки открыл дверь, которая и не имела запирающегося замка. Небезопасно это – давать маленькому ребёнку возможность запираться изнутри, мало ли что может произойти, что секунды, которые потребуются, чтобы выбить дверь, будут дорого стоять. Старше станет, тогда и дверь с замком ему установят. Шулейман всё продумал. Всё, кроме того, что Том вернётся, и придётся как-то складывать жизнь с ними обоими одновременно.

- Прости, я не сразу услышал, что ты стучишь, я смотрю видео о цивилизации Норте-Чико, - мальчик виновато и светло улыбнулся. – А когда услышал, открыл не сразу, потому что хотел дослушать...

Наткнувшись взглядом на Тома, Терри замолчал. Посчитал, что, может, не Оскару, но этому едва знакомому мужчине точно будет неинтересно слушать его впечатлённые рассказы.

- Потом расскажешь, ладно? – немного наклонившись к мальчику, Шулейман улыбнулся. – Я никогда не интересовался древними цивилизациями, о Норте-Чико – так ты сказал? – и не слышал никогда. Должно быть интересно, наверняка узнаю для себя много нового.

Терри тоже улыбнулся ему, тронутый вниманием к его интересу и уважением, что он может рассказать что-то стоящее. Тому уже сейчас захотелось уйти от этой отвратительно-слащавой сцены. Какое лицемерие, разве ребёнок может рассказать что-то интересное, тем более Оскару, который знает всё на свете?

- А пока я хочу показать Тому твои комнаты, ты не возражаешь? – тем временем спросил Шулейман.

Терри не возражал.

- Сам покажешь и расскажешь всё? Или мне показать?

На Тома снова навалилось ощущение ирреальности от того, как непривычно, противоположно себе Оскар ведёт себя с ребёнком. Как спрашивает его мнения, даёт ему выбор в каждом случае, где его можно дать, как разговаривает и улыбается ему – улыбается, а не тянет губы в усмешке. То ли Оскар лицемер, то ли он, Том, всего этого не заслуживает, а к мальчику у Оскара особое отношение. Что-то подсказывало, что Оскар не лицемерит, разве что в том, что утверждал, что со всеми одинаков, а оказалось, что способен на гибкость и разный подход. Тем неприятнее и обиднее.

А подле стола, расположенного у окна, кто бы мог подумать, на полу мирно лежал пушистый малыш. Так вот, почему Том мало видел его с момента переезда... Малыш проводил время с мальчиком, которого помнил с тех дней, когда обрёл первый дом в этой квартире. Завидев хозяина, щенок поднялся, притопал к Тому и сел у ног, вывалив язык и глядя преданными глазами. Том зло прищурился на пса. Предатель пушистый, тоже предал его, бросил, променял. Все его предали...

Терри видел реакцию Тома, но не мог понять, что за мысленный диалог он ведёт с собакой, и решил не лезть. Выбрав самостоятельно показать свою территорию новому человеку, Терри помялся чуть, не зная, что говорить, и начал презентацию:

- Это моя спальня. Здесь я сплю и занимаюсь разными другими делами. Это моя кровать, - подошёл ближе к спальному месту у правой стены и указал рукой. – Стол, - указал в другую сторону, - за ним я читаю и смотрю видеоролики...

Том обратил внимание на стол, на котором стоял планшет, белоснежный айпад последней модели. На экране замер кадр поставленного на паузу документального видео, место раскопок, вид сверху. Чики... Рики... как их там, Том даже не запомнил название. Как пафосно. Этот ребёнок в пять с половиной лет самостоятельно просвещается, смотрит умные научные фильмы о древней цивилизации, о которой Том в двадцать восемь лет впервые услышал. А Том в его возрасте днями смотрел «Том и Джерри» и хотел сменить имя, потому что «Джерри крутой, а Том неудачник». Отстой... Называется – почувствуй себя ущербным в сравнении с пятилеткой. Даже Минтту, его въедливая, продвинутая и очень умная сестра Минтту, не была такой в свои шесть, когда Том с ней познакомился, она в игрушки играла! А этот... Том мысленно окрестил мальчика занудой и будущим ботаником, с которым никто не хочет общаться, поскольку от его разговоров заснуть можно. Лучше же другого человека очернить, чем признать собственную плохость.

- Я люблю рисовать, - Терри продолжал не очень уверенный рассказ о себе. – У меня есть для этого отдельная комната, но иногда я рисую здесь, на полу или за столом...

Отдельная комната для рисования у него, значит, есть. Что ещё? Карликовый единорог в ещё одной специальной комнате? А что у него, Тома, было, когда появился в этой квартире? Правильно – мрачная комната, от которой отказалась собака. Том захлёбывался в едкой желчи и обиде, до изжоги.

Собрав последние рисунки, Терри подошёл к Тому, показывая свои творения и немного рассказывая о каждом. Тут птица с голубыми перьями и длинным хвостом – голубая сойка, которую Терри считает одной из самых красивых птиц в мире. Тут два воробья, купающиеся в луже, один взъерошенный, другой с задранной головой, замерший в моменте чириканья – Терри очень любит птиц. Около десятка разных рисунков, в том числе людей. На каждом листе по одному человеку – есть портрет Оскара и даже его, Тома, портрет, явно не законченный, поскольку самый блеклый, с непроработанными линиями.

Рисунки выполнены в довольно примитивной, неидеальной технике, что свойственно детям, но уже сейчас виден талант. Люди хуже получаются, птицы и всё остальное – лучше, но в целом рисунки незаурядные, далеко не каждый дошкольник так нарисует, да и более старший ребёнок тоже. Мальчик в Джерри пошёл, Джерри же художник. Том в детстве тоже хотел рисовать, но ему не позволили. Тоже хотел вот так, яркими фломастерами, но Феликс забирал их из рук, потому что тот, оригинальный, Том имел другие интересы и цветовые предпочтения. А это что, восковые мелки? О них Том в детстве и не мечтал, потому что узнал об их существовании лишь в раннем отрочестве, когда о желании рисовать думать забыл. А о гелевых мелках, ярких, насыщенных, не уступающих краскам по возможностям нанесения и смешения, которыми выполнена часть рисунков, не знал и сейчас, потому не смог их идентифицировать и окончательно удавиться жабой горькой зависти к тому, чего не было у него.

В горле невыразимый ком, сплетённый из самых разных чувств: обида, несправедливость, зависть, раздражение, подавленная клокочущая злость... Ползёт вверх, царапает неровными краями, причиняет боль. До верха уже добрался, хоть блевани, такая интоксикация.

Умный мальчик, талантливый... Мальчик, которого не должно было быть, но он есть и занял часть его, Тома, места.

Передоз. Том круто развернулся и стремительно вышел за порог, хлопнув дверью. Посланный ударом поток воздуха колыхнул альбомные листы в руках растерявшегося мальчика. Шулейман обернулся Тому вслед, приподняв бровь в немом вопросе, и обратился к Терри:

- Не воспринимай это на свой счёт и не обижайся на Тома, ладно? Том некультурный. Ты вот очень воспитанный, а Тома не воспитывали, как вести себя с людьми.

- Том же взрослый? – удивлённо проговорил мальчик.

- Взрослые тоже неидеальны, - Оскар присел перед Терри на корточки, чтобы быть на одном уровне. – Каждый взрослый – это выросший ребёнок. Что в детстве заложили, таким человек и будет во взрослом возрасте. Бывают исключения, но в основном детство всегда оставляет отпечаток на личности человека.

По глазам Терри видно, что то, что взрослые неидеальны, стало него открытием, откровением. Как это? Все же дети считают взрослых суперлюдьми, уровня которых очень-очень хочется достичь.

- Даже ты неидеален? – спросил Терри – не разочарованно, а поражённо, пытаясь понять новую для него истину.

- Даже я. Но это секрет, договорились? – Шулейман хитро улыбнулся и подмигнул мальчику.

Терри улыбнулся в ответ, кивнул, давая слово хранить этот секрет. Продлевая улыбку и момент, Оскар потрепал его по волосам и затем сказал:

- Я пойду к Тому, ладно?

- Хорошо, - Терри снова кивнул, обернулся к столу и обратно к Оскару. – Я ещё немного посмотрю, потом пойду на кухню, перекушу.

- Позови меня, когда соберёшься, вместе поедим, я сегодня ужин пропустил.

Том нашёлся в первой же комнате, куда Шулейман заглянул в поисках, в гостиной. Предсказуемо. Том сидел на диване, положив ногу на ногу и нервно подёргивая верхней, плотно, напряжённо скрестив руки на груди. С видом слияния грозовой тучи и злобного сыча, тронь его и – или молнией шарахнет, или палец отхватит.

- Это было очень некрасиво с твоей стороны, - подходя ближе, заметил Оскар.

- С твоей стороны тоже многое некрасиво, - ответил Том, демонстративно не глядя в его сторону.

- Если я тебя обидел, отвечай мне, - Шулейман сел рядом. – Ребёнка не трогай.

- Ребёнка не трогать?

Том вскинулся, повернулся к Оскару. В карих глазах будто бы удивление, но такое же злое, ершистое, как и всё в нём сейчас. На губах улыбка – страшноватая, режущая улыбка, подчёркнутая диковато-стальными вспышками в глазах и не имеющая ничего общего с отражением позитивных эмоций. Оскал.

Шулейман видел многое, очень многое, думал, что видел Тома во всех возможных вариантах, но таким видел его впервые. Ему открылась новая сторона Тома – злая, острая, бьющая без разбора, только бы больнее, непримиримая, не прощающая того, кого не за что прощать. Тёмная, прячущаяся сторона, о которой сам Том узнал лишь в позапрошлом году. Неприятная сторона, с которой лучше бы не знакомиться. Оскар остановил и отогнал эти мысли, напомнив себе, что Том непостоянный и отходчивый. Сначала всегда тяжело, его кроет эмоциями, а потом привыкает.

- Он теперь для тебя на первом месте, а я на вторых ролях, да? А что, удобно иметь меня в доме, мне и не нужно ничего, мне что ни сделай, что ни покажи – всё вау!

- Я тебя не понимаю, - честно сказал Шулейман.

Действительно не понимал. О чём Том сейчас говорил? Оскар наивно понадеялся на объяснение, конструктив, но получил только следующую реакцию Тома.

- Я не удивлён, что ты не понимаешь, - хмыкнул Том, снова колюче зажимаясь, отгораживаясь перекрещенными руками и ногами. – Это у тебя всё легко, по кайфу и пофиг, я так не могу. Я попробовал познакомиться с ним поближе – не получилось. Не могу, это выше моих сил.

- Ты Терри и слова не сказал, - справедливо подметил Шулейман. – Если ты так понимаешь сближение, то у меня для тебя новости.

Том нервозно дёрнулся, снова повернулся к нему, хлестанув взглядом, но ничего не сказал. Отвернулся обратно, надуваясь сильнее прежнего. Шулейман коснулся его плеча, поскрёб пальцами по ткани футболки:

- Эй, ты привыкнешь. Ты всегда вначале психуешь, издержки неустойчивой психики.

Том дёрнул плечом, избавляясь от прикосновения:

- Не говори мне, что всё будет хорошо. Ты ничего не знаешь, не понимаешь, каково мне. Мне подсунули ребёнка, к которому я не имею никакого отношения, которого я не хочу! Ты притащил его в дом без моего ведома! Представь, если бы я без твоего ведома взял образец твоей спермы и заказал сделать тебе ребёнка, а потом принёс его тебе: «Вот, Оскар, это твой сын или дочь, он теперь будет жить с нами, ты счастлив?».

Выслушав его, Шулейман вдумчиво кивнул:

- Если бы я не уследил за своей спермой, то сказал: «Ладно, давайте этого ребёнка сюда, буду воспитывать двоих». Насчёт того, что я не поставил тебя в известность и не спросил твоего мнения – тебя здесь не было, когда я взял Терри.

- Но сейчас, сейчас я здесь есть! – прокричал Том, ударяя себя ладонью по груди. – Почему ты не считаешься с моим мнением?!

- Потому что сейчас поздно, год назад тоже было бы поздно, - в противовес ему Оскар голоса не повышал, но делал нажим на словах для большей доходчивости. - Терри – уже живёт со мной, он появился здесь, когда тебя не было, и прожил со мной без малого два года, поэтому в данном вопросе ты права голоса не имеешь.

- Так значит, не имею? – Том сощурился и затем подскочил с дивана, взмахивая руками. – Это не мой ребёнок, не мой! Почему я должен жить с тем, что сделал Джерри? – склонился к Оскару, упёршись руками в подлокотник и сиденье дивана по бокам от него. – Я же не отвечаю за его преступления! Ты сам говорил – не суди себя, раз даже закон тебя не судит! А тут что, двойные стандарты, что-то другое? Почему за его убийства я не отвечаю, а за ребёнка должен?

- Во-первых, это действительно другое, как ты любишь говорить. Убийство свершилось – всё, человека нет, ничего не попишешь, закон правильно считает, что психически больной убийца в тюрьме сидеть не должен, поскольку это бесполезно, должен лечиться, к чему и приговаривают, ты сам знаешь. С рождением же ребёнка ситуация иная – новый человек появился, и за него кто-то должен нести ответственность. Участвовало твоё сознание в его зачатии или нет – биологически он твой.

- То есть всё-таки двойные стандарты? – сказал Том и, поджав губы, выпрямился.

- Может быть, и так, может, и нет, - без ясности ответил Шулейман, не берясь утверждать. - На самом деле, я не знаю, с точки зрения юриспруденции это очень сложный вопрос. Насколько мне известно, подобных прецедентов ещё не было. Вы с Джерри опять отличились уникальностью. Но это всё несколько сторонние рассуждения, поскольку никто от тебя ответственности не требует, ты психуешь с ничего. Я – не требую у тебя ни воспитывать ребёнка, ни содержать, этим я занимаюсь. От тебя требуется лишь вести себя по-человечески.

- О, спасибо тебе, что снял с меня этот моральный и материальный груз! – саркастично воскликнул Том, всплёскивая руками. – Мне поклониться? По гроб жизни быть тебе благодарным, что ты взял сиротку под золотое крыло?

- Ты сейчас ведёшь себя как крайне неприятный человек, ты в курсе? – осведомился Шулейман, следя за дёргаными движениями Тома перед ним.

Проигнорировав замечание, Том снова наклонился к Оскару, упёршись руками в его бёдра, глядя в глаза. Чётко сказал:

- Оскар, ещё раз – я не хочу с ним жить.

- Ещё раз – Терри живёт со мной, и это не обсуждается, - зеркально ответил Шулейман, без усилий выдерживая давящий взгляд в глаза.

- Это твоё последнее слово?

- Что-то мне подсказывает, что быстро ты не успокоишься, так что нет, не последнее.

Глухо зарычав от бессилия, от раздражения во всех смыслах непрошибаемостью Оскара, Том оттолкнулся от его ног, отступил:

- Тебе всё шуточки! Весело тебе, да, весело?

- Не очень, - вставил слово Шулейман.

- Да пошёл ты, - выплюнул Том и махнул рукой, сдаваясь в текущей битве.

- Осторожнее, я, конечно, очень терпеливый, но и я могу выйти из себя, - поучительно произнёс Оскар.

- Выходи, - Том вздёрнул подбородок, обдавая его ледяным огнём взгляда тёмных глаз. – Ты меня ничем не удивишь, за годы знакомства ты сделал со мной всё, что можно и чего нельзя.

Упрёк в каждом слове. Не получилось одержать победу в диалоге и добиться своего, так хотя бы уколет, укорит, напомнит, какой он бедный и несчастный, которого Оскар так много обижал. Шулейман на упрёк не повёлся, виноватым себя не почувствовал и сказал в ответ:

- Ты же меня удивляешь, а знакомы мы одинаковое количество времени.

Том вновь полоснул по Оскару взглядом, в котором смешаны вселенская обида и такая же, увы, бессильная непримиримость.

- Я не смирюсь, - сказал Том, между слов объявляя войну, и решительно, гордо направился к двери.

В спину прозвучало:

- Ты, главное, глупостей не делай. Под глупостями я понимаю – убийство себя и окружающих, туда же членовредительство. В общем, всё, что ты любишь – не надо.

Том сжал кулаки, остановился у порога, оглянулся через плечо, бросая:

- Сегодня я буду спать один.

- Свою спальню я тебе не уступлю.

- В другой посплю, благо, их у тебя много, - огрызнулся Том и вышел из гостиной, оставляя за собой последнее слово.

Хотя бы это. Хотя бы не проглатывать всё сходу, не оставаться рядом с Оскаром тупой преданной собачонкой. Достало. Оскар перешёл черту, не будет ему быстрого прощения и смирения. Не будет. А что будет, Том не знал. Его самого ломало, корёжило, изнутри и до физических ощущений, до покалывания на кончиках пальцев, до нервных подёргиваний. Ломало жёстко, почти неконтролируемо, накатывая волнами, толкая кидаться, биться со всем миром и в себе. В клетке себя. В собственном теле Том ощущал себя в клетке, душа рвалась наружу, стремясь прорвать кожу.

Не оглядываясь, Том быстрым шагом шёл вперёд – как убегал. Но двигался не к выходу, прочь отсюда, а в противоположную сторону, вглубь огромной квартиры. Не имел ни мысли, ни побуждения вырваться из ловушки. Ничего. Это его ловушка, родная. Его единственный дом, и никаких мыслей об уходе. Противоречие самому себе. Всегда Том убегал, когда ему что-то невыносимо не нравилось, а ныне глубже вгрызался в место, которое его травило. Дело не в месте, а в пробравшемся в него раздражителе. В Оскаре, который эту пакость лелеет.

В коридоре к нему пристроился непонятно откуда появившийся Малыш, засеменил рядом.

- Уходи, предатель, - сухо сказал Том щенку. – Возвращайся к ребёнку. Ты мне больше не друг, не хочу тебя больше видеть.

Чувствуя негатив хозяина, щенок тихонько проскулил, не послушался, не отстал. Зайдя в первую попавшуюся запасную спальню, Том закрыл дверь; щенок успел проскользнуть в комнату, прежде чем дверь захлопнулась перед носом. Том сел на кровати, сложив ноги по-турецки, и Малыш забрался к нему.

- Уходи, - повторил Том твёрже и громче, агрессивнее, убрав руку, в которую щенок ласково ткнулся широким лбом. – Ты проводил время с ним, когда был мне так нужен, ты мог помочь мне понять, что у меня нет галлюцинаций, а ты? Всё равно тебе, кто хозяин, только бы живот чесали, да? – уже и на пса начал брызгать ядом. – Ребёнок даже лучше в этой роли, у детей энергии боль для игр. Вот и оставайся с ним, здесь тебе будет и кормёжка лучшая, и уход. Предатель. Все вы предатели.

Том оттолкнул тяжеловесного щенка, отвернулся и упал на бок. Малыш не сдался, виновато прижав уши, перелез через Тома, лёг рядом.

- Уходи. Я тебя не прощу. Предатели не заслуживают прощения.

Как ни цедил обиду и яд, постепенно Том остыл, по крайней мере, перестал прогонять щенка. Остаток вечера Том провёл в спальне за закрытой дверью, только перед сном вышел почистить зубы. В этом процессе раздражало всё – и вкус зубной пасты, и движения зубной щётки во рту, и случайные прикосновения щетинок к дёснам. Прополоскав рот, Том сплюнул в раковину, ударил по крану, выключая воду, и вернулся в спальню. Расправил постель, разделся, погасил свет и лёг. К нему запрыгнул Малыш, устроился под боком.

- Сегодня моя очередь быть любимым человеком? А завтра что, опять пойдёшь к нему?

Том ворчал на щенка, исходя непроходящим негативом, но физически не гнал. Как-то незаметно, сами собой пальцы нашли тёплый бок и начали гладить шёрстку. Не простил, злился, но ему одиноко. Лучше говорить с собакой, чем наедине с собой молчать.

Лёг Том в начале двенадцатого, но сон к нему не шёл. Обуревали мысли-чувства, клубились токсичным душным облаком. Тучей, пронизанной электрическими всполохами, которая и не уходит, и освободительной бурей никак не разразится. Тошно. Муторно. Гадко. По-новому, как никогда ещё не было паршиво, хоть вой и рви зубами подушку в попытке выплеснуть деструктив, да без толку, чтобы выплеснуть столько негативной энергии, нужно разрушить как минимум город. А он не суперзлодей из фантастических геройских фильмов. Он вообще никто, судя по обстоятельствам.

Том крутился с бока на бок, сбивая простыню. Почему Оскар не пришёл? Не хотел, чтобы он приходил, но ожидал, что придёт. Должен был прийти. Но не пришёл. Почему? Должен же был... Том здесь один, обиженный, а Оскар даже не пришёл разбавить его одиночество и темноту, успокоить, помириться, извиниться. Оскар же виноват. Нет, не надо, чтобы он приходил, Том ясно дал понять, что хочет побыть один, но где он?..

Оскар тоже его бросил. Том совсем один, когда так нуждается в поддержке. Все его бросили. Всего его предали. Одиночество сгущается, сливаясь с ночной темнотой, того и гляди проглотит. Никому он не нужен, все предпочли не его. Шмыгнув носом, Том обтёр ладонью ещё сухую щёку и зло стиснул зубы, сжал ту руку в кулак. Не будет он плакать, не будет. Пусть ребёнок плачет, детям слёзы свойственны. А он взрослый мужчина и будет сильным.

Очередной переворот, постель уже неприятно нагрелась, тоже раздражая, как и невозможность забыться сном, как и гудящая голова. Затылок начинало ломить, время позднее, перенапряжение. Лишь в два ночи Том наконец-то соскользнул в выстраданный сон. А в три часа проснулся от движения, переданного матрасом, подбирающегося ближе движения. От вторжения под его одеяло и случайных (ли?) соприкосновений горячего тела с его телом. От присутствия совсем рядом другого человека, одного конкретного, не спутать даже спросонья. На удивление головная боль не усилилась от слишком короткого сна и резкого пробуждения, а отступила за жалкий час отдыха.

- Ты чего пришёл? – Том отодвинулся, ярко выражая недовольство непрошеным вторжением Шулеймана в его пространство, его сон. – Я же сказал, что хочу спать один. Уходи, ты меня разбудил.

- Мне не спится без тебя под боком, - ответила темнота голосом Оскара; Том не видел, но слышал усмешку в голосе. – Я ожидал, что ты придёшь, ты же отходчивый, после ссоры всегда приходишь, винишься и ищешь внимания, но прошло два часа, три, а тебя нет... Пришлось самому к тебе прийти.

Теперь Оскар ухмылялся, Том слышал – и стремительно заново раздражался, закипая чайником.

- Я соскучился, - тем временем добавил Шулейман.

Так просто, как всё у него просто – просто признание, что ему рядом хочется его, Тома, и его величеству пришлось прийти самостоятельно. Остальное неважно – только его желания, его решение. Мнение Тома в расчёт не берётся, никто же не имеет права ему отказать, о таком и помыслить невозможно.

- Убери от меня руки! – прошипел Том, когда Оскар бессовестно наложил на него руки, скользнул ими по телу.

Не обращая внимания ни на исходящие от Тома волны раздражения, ни на осязаемое напряжение тела, Шулейман, ухмыльнувшись, потянул его к себе, загребая в объятия.

- Отпусти! Убери руки! – Том дёрнулся, яростно, но безрезультатно вертясь в наглых сильных руках. – Пусти!

Тонкое тело в руках напряжённое, жёсткое, непримиримое. А это заводит, отметил про себя Оскар, и не думая слушаться и ослаблять хватку.

- Что, потрахаться приспичило, поэтому ты пришёл?! – временно бросив вырываться, процедил Том, зло сопя.

Его частое, гневное дыхание доносилось до лица Оскара, опаляло кожу. Одним обвинением Том не ограничился:

- Ну да, с Терри же этого делать нельзя. Хотя почему нет? Меня поимели в четырнадцать, бывает и раньше. Ты же открыт всему новому.

- Выпорю за такие формулировки, - предупредил Шулейман.

- Пори! – запальчиво отозвался Том.

- Не сегодня.

Опережая очередную сумасбродную колкость ответной реплики, Оскар потянул Тома к себе ещё ближе и поцеловал, впутав пальцы в волосы на его затылке. Том мычанием и дёрганьем выражал крайнюю степень протеста против его действий, но Шулейман держал надёжно и целовал крепко, не позволяя отстраниться, отвернуть голову. Ещё ближе, что они оказались прижаты друг к другу животами и ниже. Том чувствовал, что Оскар хочет, и это злило сильнее, и отталкивало мыслью, что он всё равно возьмёт, чего хочет, и предательски, абсолютно нелогично сдвигало крышу.

- Мне больно, - Том вложил в голос как можно больше обвинения за то, что Оскар поцелуями бередит его разбитую сегодня губу.

- У меня тоже много чего болит, - без раскаяния отозвался Шулейман. – Удар у тебя не такой лёгкий, как хотелось бы.

Несколько секунд – и как спусковой крючок слетел. Том начал отвечать на поцелуй, с той же яростностью, едва уступая Оскару напором. Не зря всем известно, что агрессия и сексуальное возбуждение – сёстры-близнецы, неразлучные, взаимозаменяемые. Когда ты готов разорвать противника в клочья, достаточно шага в сторону, чтобы вы набросились друг на друга в неуёмном, больном, примитивном желании.

Том продолжал шипеть гадости, требовать не трогать его и гнать прочь и снова и снова впивался в губы Оскара, принимая то, что он не останавливается. Что сам всё дальше уносится от разумности. Боролся с Оскаром и с собой и сдавался обоим, и боролся, и сдавался по замкнутому кругу, пока два побуждения не слились и не стали одновременными, сводя с ума, замыкая нервы.

- Ненавижу, - цедил Том, упираясь в Оскара своим возбуждением.

- Я тоже тебя люблю, - ответил Шулейман несмешливо, но беззлобно, скользя ладонью по щеке Тома.

Опять его пальцы в волосах. Сплетение разгорячённых тел, отталкивающихся стараниями Тома и снова сталкивающихся. До концентрированной обсидиановой темноты, сгущающей краски ночи, и искр в глазах. Том оттянул нижнюю губу Оскара, ощутимо прихватив зубами. Если он сейчас сожмёт зубы со всей силы, то придётся обратиться к хирургу, Том не принадлежит к нормальным людям, которым инстинкты не позволяют причинять серьёзный вред себе подобным, насквозь прокусит на раз плюнуть и только потом, может быть, испугается, что наделал. Вместо секса ехать в больницу зашиваться Шулейману совсем не улыбалось, потому он мягко отстранил Тома, осторожно высвобождаясь из его зубов. Повезло, что Том отпустил, а не впился сильнее от злого куража. Несколько мгновений Том смотрел на Оскара, скрытого плотной темнотой, понимая, что неотвратимо проигрывает эту битву. Пытался понять себя, своё ожесточённое желание, ежесекундно вступающее в противоречие с затухающим разумом. И не понимал ни черта.

Оскар взял его лицо в ладони и коснулся губами губ, обманчиво легко и нежно в первые секунды. Том ненавидел его за это, за всё происходящее сейчас, но не мог остановиться. Том кусался и царапался, вымещая буйство чувств, назло оставлял полосы от ногтей на коже, чего Оскар так не любил. Шулейман глухо рычал от раздражающей боли и в отместку щипал Тома, собирал в щепоть, сжимал в кулаке кожу на его пояснице, бёдрах – назавтра точно расцветут синяки. Но плевать. Дикость есть дикость. Раскалённая тёмная энергия. Животное поведение – ломать и подчинять. Они насиловали рты друг друга, глубоко вылизывали.

Том пропустил момент, когда Оскар стянул с него трусы, отняв единственную одежду. Звук разрываемой упаковки, природу которого Том понял, лишь когда между ягодиц недвусмысленно коснулись скользкие пальцы. То был разовый пакетик смазки, который Шулейман исхитрился не потерять в темноте и надорвал зубами.

- Ты и смазку с собой принёс. Точно потрахаться пришёл, - зло и едко упрекнул Том, ударив Оскара ладонью по груди.

- И это тоже, - просто ответил Шулейман с ухмылкой на губах и добавил: - Вообще-то, я не планировал секс, смазку на всякий случай прихватил, о тебе ж забочусь. Не моя вина, что ты на меня действуешь круче, чем Виагра.

Странное чувство. С одной стороны, злиться на Оскара Том не перестал. С другой стороны, его последние слова приятны и льстивы. Они подтопили и почти дезориентировали. Не позволив себе размякнуть, Том пихнул Оскара:

- Всё, повалялись и хватит. Ничего не будет.

Не церемонясь, Шулейман перевернул его на живот. Приподнявшись, Том высказал недовольство:

- Я так не хочу.

О позе говорил, которая сейчас, в таком настроении, воспринималась обезличенной и унизительной, словно забыл, что десять секунд назад в целом возражал против секса.

- Я хочу, - отозвался Оскар.

И надавил Тому на затылок, утыкая его носом обратно в подушку. Затем сместил руку ниже, между лопаток, придавливая не с грубой силой, а как бы показательно, говоря этим действием: не рыпайся, всё равно будет по-моему. Том поднял голову и буркнул через плечо:

- Ты понимаешь, что это будет против моей воли?

- Ты хочешь.

- А моё словесное согласие тебе не нужно?

- Мне достаточно всего остального твоего согласия. Тем более твои слова часто расходятся с тем, что ты думаешь и чувствуешь.

Том говорил «нет», но когда ухватистая широкая ладонь прошлась по пояснице и ягодицам, прогнулся, подставляя зад. Проклиная себя за это распутство и безотказность, червоточиной сидящее внутри, пульсирующее кровавой темнотой желание ощутить в себе для начала хотя бы пальцы. Том заскрипел зубами, силясь отделить себя от тянущего в паху возбуждения, сложить его в глухой абстрагирующий короб и отодвинуть. Силясь задавить назойливое ощущение, что каждый воспалённый нейрон пылает обострённой чувствительностью и жаждет больше прикосновений, больше удовольствия и, наконец, разрядки.

Шулейман не стал его растягивать, мазнул ещё смазки, размял края сфинктера – Тома прострелило в самый центр мозга ощущениями от этого «массажа». Он зажмурил глаза и стиснул зубы, напряжённо натягиваясь в борьбе с собой – и с Оскаром. Шулейман лёг сверху, растолкал ноги Тома в стороны, прижал своими ногами, чтобы не свёл. Провёл головкой члена снизу вверх, по раскрытой промежности к анусу, и вдавился внутрь. Том задохнулся, темнота в глазах взорвалась пылью разноцветного света от ощущения нарастающего заполнения. От самого прямолинейного нарушения границ, чем является проникновение в человека. Это взлом тела и души.

- Ты такой тугой сейчас... Не зажимайся, - приглушённый бархатный голос над ухом, играющий на струнах взбесившегося естества. Усмешка. – Не надо изображать, будто я тебя насилую. Хочешь же.

В подтверждение своих слов Шулейман просунул руку Тому под живот и коротко сжал в ладони его твёрдый член, пачкаясь в обильной тёплой смазке. И, убрав руку, толкнулся в него, вжимая в матрас. Том не смог долго удерживаться в напряжении, тело раскрылось по памяти и по желанию, позволяя всё. Мышцы расслабились, позволяя члену беспрепятственно скользить внутри. Сильно, глубоко, давя на раздвинутые стенки.

Что Оскар наделал? Что сделал с ним? Его тело, его разум, его воля – всё это давно принадлежало Оскару. В обратном порядке. Первой пала воля, когда Оскар стал единственным, чьи команды Том исполнял, даже когда не хотел и не мог. Затем Оскар проник в его разум, вирусом поселился в нейронах раз и навсегда. Третьим сдалось тело, отдалось, подчинилось ему как единственному вожаку, запечатлело его в себе, больше ни с кем не переживая и четверти тех ощущений, которые испытывает с ним. Полный набор. Без шансов. Том припаян к нему на всех уровнях.

Том лежал с раздвинутыми, прижатыми ногами, распластанный и насилу раскрытый, лишенный возможности закрыться. Чувствуя жар и тяжесть покрывающего его тела и внутри движения члена, взламывающего его внутренности, отступающего и снова вонзающегося в глубину. Поза победителя – и поза побеждённого, если говорить о том, кто снизу. Поза полного подчинения. До чего приятно... Против всех препон решения не даваться приятно, скручивает удовольствие в тугую спираль, телу всё жарче. Дыхание сушит губы. Сжать их, сжать, чтобы заткнуть хриплые вдохи-выдохи.

- Не сдерживайся, - сказал Шулейман Тому, кусающему подушку. – Мы никого не разбудим.

И Том послушался. Дошёл уже до того состояния, в котором послушание неминуемо, им реагирует всё его подчинённое существо. Снова и снова подчиняемое. Снова подчинённое. Спасибо тем чёртовым месяцам, когда хотел жить без Оскара, но Оскар не позволил, снова приручил, проник в разум и душу, незаметно, по кусочкам отнял способность быть без него. Отпустив себя, Том протяжно застонал в темноту, в стену за спинкой кровати. Оскар ударил сильнее, глубже, сводя с ума нервные окончания там, внутри Тома, и всё его тело заодно.

- Нравится? – Шулейман прижался щекой к скуле Тома. – Нравится... - протянул довольным тоном демона-искусителя. – Тебе нравится быть насаженным на толстый член. На мой член.

Оскар до сих пор не мог привыкнуть, удивлялся и восторженно дурел от того, что Том, тихий неискушённый мальчик Том, остро кайфует в пассивной роли и даже может сам требовать ему вставить. Охуенно. Его охуенный мальчик. Парень. Мужчина. Неважно, как его назвать, сколько ему лет и как он себя ведёт. Главное слово – мой. Безапелляционно. Никому не отдаст. И Том сам не хочет никуда уходить, наконец-то без малейших сомнений хочет его и с ним до конца, отчего сердце и мозги плавятся и стекают к деревенеющим сейчас яйцам.

Шулейман вжался в Тома и, перестав отводить бёдра, двигался в самой глубокой точке. Знал, что это сносит Тому крышу, да и сам хотел проникнуть в него как можно глубже, чувствовать больший контакт. Сцепку. Слияние. Том взвыл от ощущений, распространяющихся оттуда, из самой глубокой точки, где настолько хорошо, что терял контроль и готов был молить сделать так ещё раз. Оскар за волосы оттянул его голову назад, заставляя выгнуть шею, взял за горло под челюстью. Вскользь прижался губами к щеке Тома, к виску, к уголку рта. И впился в его рот поцелуем. Тоже повернув голову, Том отвечал ему, самозабвенно, развязно. Они задевали друг друга зубами, размазывали слюну по лицу, сплетались языками, имитируя секс и сверху тоже. Пока наслаждение не зашкалило до той отметки, за которой только оргазм. Оглушительные стоны, рычание. Оглушительная вспышка обрушившегося неба.

Шулейман укусил Тома за загривок, продолжая рефлекторно, медленнее, лениво вбиваться. Потёрся щекой о позвонки ниже шеи, затихая, опаляя частым, сорванным дыханием. Потом поцеловал место укуса. Так бы и заснул, обнимая своё характерное наваждение и не вынимая из него член. Чувства реальности возвращались к Тому постепенно, приглушая набат сердца в ушах. Первым пришло липкое ощущение влаги под животом. Затем мысль, что Оскар всё-таки сделал это, опять сделал это – подчинил его и заставил ответить взаимностью. Нахмурившись, Том повёл плечами, намекая Оскару, чтобы слез с него. Шулейман поднялся и сел рядом.

- Ты получил, чего хотел. Теперь уходи, - хмуро сказал Том, садясь и отодвигаясь от Оскара.

- Можно подумать, я тебя пытал, ты удовольствия больше моего получил, - весело, насмешливо хмыкнул Шулейман. – Не уйду я, сказал же, что хочу спать с тобой.

Том дёрнул рукой, сбрасывая с локтя его ладонь, снова без спроса вторгшуюся в личное пространство. Повернул к Оскару голову:

- Моё мнение опять не учитывается? Оно хоть в чём-то учитывается?

- Много в чём учитывается, - парировал Шулейман. – Но только в тех случаях, когда для тебя это реально важно, а не ты психуешь.

- Я психую?! – воскликнул Том, распахивая глаза и вздёргивая брови. – Я?! Действительно, чего это я психую? Нет никаких причин. Моя безответственная альтер-личность нагуляла мне ребёнка, ты додумался взять его под опеку, и я теперь вынужден с этим жить. Такой жопы мне жизнь никогда ещё не подкидывала! А так да, причин нет.

Фыркнул, резко, раздражённо выдохнув, скрестил руки на груди и отвернулся.

- Я всё жду, когда ж у тебя завод закончится, - задумчиво проговорил Оскар. – Ночь, спать надо, а ты всё туда же, орёшь.

- Я и спал, пока ты меня не разбудил, - выцедил Том и резкими движениями поднялся с кровати, замотался в одеяло, поскольку искать в кромешной темноте трусы гиблое дело. – Раз ты мне сон отбил, пойду к ребёнку. Пусть тоже страдает. Чего я один должен страдать?

Том сам не знал, что хотел сделать. Так, может, напугать мальчика, наговорить гадостей, довести до слёз, на ребёнка же легко воздействовать. Страшную историю расскажи убедительно – и всё, готовы ночные кошмары. Пусть плачет. Пусть, пусть, пусть!.. Челюсти сводило от внезапного порыва причинить зло тому, кто зло в нём породил. Выместить зло. Да и не зло это – мальчишка виноват, мальчишка должен получить по заслугам и узнать, что жизнь не исключительно сказка. В чём виноват? Сейчас Том об этом не задумывался, но, пожалуй, в том, что родился и не убежал от Оскара с криком, чтобы никогда не очутиться в его квартире.

- Только попробуй, - без намёка на шутки произнёс Шулейман. – Вылетишь отсюда быстрее, чем успеешь сказать своё любимое: «Оскар, я не хотел, не подумал, извини».

Том опустил руки, сжимая одеяло низко на бёдрах. Злостное, пылкое раздражение выгорело, на его месте разливалась опустошающая горечь.

- Понятно, - сказал он. – Никогда такого не было и вот опять, угрожаешь выгнать меня за неугодное поведение, потому что я здесь никто и прав никаких не имею.

Не злился больше, но испытывал медленно, как наплывающий на берег прилив, нарастающую боль разочарования. Всё встало на свои места. Он опоздал. Мальчик с его глазами действительно занял его место в жизни Оскара, а значит, ему места здесь больше нет, так, жалкие сантиметры без права считаться значимым. Терри официально опекаемый Оскаром ребёнок. А он, Том, кто? Постельная грелка и по жизни нервное недоразумение с необоснованно завышенными ожиданиями. Ожидал, что жизнь станет сказкой, когда Оскар примет его обратно. И жизнь вправду стала сказкой, да только не его, а этого ребёнка, которому выпал счастливый билет. Его, Тома, золотой билет.

- Ты не никто, - серьёзно ответил Шулейман. – Ты мой партнёр со всеми сопутствующими правами. Но – я не позволю тебя обижать Терри. Надеюсь, ты запомнишь это правило с первого раза.

В темноте Том чувствовал на себе взгляд Оскара, пристальный, строгий. Больно. Обидно. Несправедливо. За что? Почему? Том сел на кровать, понуро, обессилено опустив плечи и голову.

- Почему ты защищаешь его, а не меня? – спросил негромко.

- Стесняюсь спросить, что тебе может сделать пятилетний ребёнок? – Оскар наклонил голову набок, пытливо вглядываясь в силуэт Тома.

- Физически, понятное дело, ничего не может. Но его присутствие меня разрушает.

Том посмотрел на Оскара с держащейся ещё надеждой, что он услышит, увидит чувства в глазах и поймёт. Поможет, как всегда помогал.

- Какой ты нежный, - фыркнул Шулейман. – Всё тебя разрушает.

- Я виноват в том, что чувствую?

- Ты виноват в том, что накручиваешь себя. Смотри на ситуацию проще, какой она и является. Да, в результате «любви» Джерри у тебя родился ребёнок, но это не трагедия. Как я уже говорил, ответственности за Терри я от тебя не требую, и никто не потребует. Считай, я взял под опеку никак не относящегося к тебе ребёнка. А результаты генетической экспертизы... хочешь, сожгу заключение, оно всё равно не играет никакой роли.

- Это ничего не изменит, - Том покачал головой, сокрушённо хмуря брови. – Я уже знаю. Оскар, ты меня не понимаешь, и я не понимаю, почему ты выбираешь его, а не меня, - в голосе обида, сожаление, непонимание.

- Я выбираю вас обоих, так что это ты меня не понимаешь, - ответил Шулейман. – Но раз я тебя не понимаю, то просвети меня, объясни – в чём проблема, чем тебя выводит из себя Терри?

- Тем, что он существует. Тем, что он здесь, - как есть ответил Том, снова глупо надеясь на понимание и содействие в избавлении от проблемы.

- Это не изменится. Что-нибудь ещё? Что-то конкретное?

- Оскар, вот видишь, ты не слышишь меня, - Том повернулся к нему всем телом, подполз ближе в отчаянной попытке достучаться. – Я говорю, что меня гложет, я прошу избавить меня от этого, а ты не воспринимаешь мои слова всерьёз. Смысл мне быть откровенным, если ты считаешь, что я психую?

- Смысл в том, что я всегда постараюсь тебе помочь, но сейчас ты просишь о том, что я не могу и не хочу исполнять. Буду честным, ключевое слово – не хочу, так-то я, конечно, могу пристроить Терри в другую семью, но не буду.

Не получается у них диалог. Как в глухую стену говорит, объясняет, а Оскар ему повторяет – нет, нет, нет. Что и пытаться?..

Вздохнув, Том отодвинулся, садясь на пятки. Холодно сказал:

- Я хочу лечь и попытаться заснуть. Уходи.

И заёрзал, укладываясь, заворачиваясь в одеяло, как в кокон. Только успел закрыть глаза, как пришлось их открыть и скосить, поскольку Оскар лёг рядом, позади него.

- Ты не слышал? Уходи, - повторил Том.

- Нет уж, - усмехнувшись, Шулейман крутанул головой. – После твоего намерения нанести Терри ночной визит, я точно останусь, чтобы тебя контролировать. Отлично, что необходимость совпадает с моим желанием.

- Да ничего я ему не сделаю! – бросил Том, начиная чувствовать, что может проиграть, чего очень не хотелось, физически-то он не вытолкает Оскара за дверь, элементарно сил не хватит. – Иди! Оставь меня одного.

- Да, ты прав. Пойдём в нормальную спальню, не хочу я спать здесь.

- Что...

Том не договорил вопрос, так как Оскар встал с кровати и, Том чувствовал, выжидающе на него смотрел, тем самым дав все ответы.

- Не пойду я с тобой, - запротестовал Том, отодвигаясь к дальнему краю кровати.

- Не пойдёшь? – переспросил Шулейман.

- Не пойду, - твёрдо, с вызовом.

Движение в темноте. Том не успел отреагировать. Не сообразил, что надо реагировать, потому что не подумал, что Оскар это сделает. А он сделал – подошёл и закинул его на плечо, разворачиваясь к двери. И почему не подумал? Это же ожидаемый от Оскара поступок, если с ним не пойти добровольно, он возьмёт на руки/закинет на плечо и потащит в спальню. Потому не подумал, что сейчас другой случай! Оскар и так уже попрал его волю и должен хотя бы сейчас прислушаться.

Том издал изумлённый звук и машинально попытался схватиться на Оскара, но ладони соскользнули по широкой мускулистой спине.

- Что ты делаешь? – спросил, забыв добавить в голос достаточно нажима и претензии.

- На что похоже? – осведомился в ответ Шулейман. – Несу тебя в спальню.

Оправившись от удивления, Том грозно заявил:

- Никуда я с тобой не пойду!

- Не пойдёшь, - констатировал факт Оскар.

А сам пошёл. К двери. Том замолотил руками по его спине, требуя:

- Отпусти меня! Поставь меня на пол!

- Предлагаешь тащить тебя по полу? Это не будет приятно.

Том уцепился за дверные откосы, препятствуя выходу в коридор:

- Оскар, ты что, так пойдёшь, голым? И я голый.

- И что? Мой дом, как хочу, так и хожу, - отозвался Шулейман и потянул вперёд.

Пальцы Тома отозвались болью напряжения, но не отпустили косяки.

- А если мы встретим мальчика?

- Меня озадачивает, как в тебе уживается желание выгнать Терри и беспокойство о нём, - хмыкнув, заметил Оскар.

Если бы задумался, то Том тоже озадачился таким противоречием. Но это ещё одно неосознанное в нём. Вопреки ожесточённому отношению к Терри в Томе срабатывали некоторые непонятно откуда усвоенные стопы. Например, что нельзя ходить при ребёнке голышом, даже если вы одного пола. Или что при ребёнке нельзя ругаться, потому там, у двери в детскую, интуитивно тоже понизил голос в разговоре с Оскаром.

- Мы его не встретим, - добавил Шулейман. – К спальне Терри прилегает его собственная ванная комната на случай, если ему ночью захочется в туалет, чтобы далеко не ходить, вода в спальне тоже есть, если захочет попить. Ночью по квартире он не ходит.

Пока Том отвлёкся на мысли, что у этого ребёнка целый собственный дом в квартире – и спальня, и ванная отдельная, и игровая, и чёрт знает, что ещё, - Шулейман продолжил движение. Опомнившись и поняв, что они движутся в сторону спальни Оскара, Том задёргался, завертелся на его плече, пытаясь отвоевать свободу и гордо пойти обратно, в одинокую ночь.

Шулейман перехватил его ноги, прижал, чтобы не лягнул, что с Тома станется. Затем провёл ладонью вверх по бедру, шлёпнул по правой ягодице, сжал, отводя в сторону, не слушая, что там Том протестует. И вставил в него два пальца; пальцы легко вошли в скользкое от смазки и спермы отверстие. Том замер с расширенными глазами. Только Оскар мог додуматься отвлечь таким способом. Сообразив, что Оскар именно этого добивается – отвлекает его, чтобы не мешал, Том взбрыкнул с новой силой, попутно высказывая всё, что думает о его выходках. Натужился, силясь вытолкнуть из себя пальцы, но закономерная ассоциация вогнала в густое смущение, временно деморализовала. Том зажмурил глаза и уронил голову, уткнувшись носом Оскару в поясницу.

- Что, неприятно? – с весёлым лукавством поинтересовался Шулейман. – А так? – протолкнул пальцы глубже, давя на горячие мягкие стенки. – Или так... - повернул кисть, несколько раз с нажимом проезжаясь пальцами по простате.

Тома одновременно прострелило болью и неправильным удовольствием, ведущим за собой не полноценную, рефлекторную, но от того не менее острую вспышку лихорадочного возбуждения.

- Ты ненормальный! – почти отчаянно воскликнул Том. – У тебя вообще никаких границ нет? Так нельзя!

Достигнув цели, Шулейман скинул Тома на кровать и тоже на неё забрался, устраиваясь ко сну.

- Думаешь, победил? – сев, с вызовом произнёс Том. – Я сейчас уйду и всё, что, будешь всю ночь за мной ходить и на себе носить?

- Попробуй.

Звук выдвигающегося ящика, два щелчка, холод на запястье. Том удивлённо посмотрел на левую руку – в этой спальне светлее, и он мог что-то рассмотреть. На запястье – стальной браслет наручников.

- Ты надел на меня наручники?!

- Не только на тебя, - Шулейман поднял руку, потянув и руку Тома вверх и демонстрируя, что второй браслет защёлкнут на нём. – Мне принципиально, чтобы мы сегодня спали вместе, но я хочу спать, а не ловить тебя всю ночь, поэтому так. По-моему, всё логично.

- И давно ты хранишь наручники в прикроватной тумбочке?

- Недавно. С тобой нужно быть готовым ко всему, - Оскар ухмыльнулся.

Том дёрнул рукой, звякнула сковавшая их цепь. Он хотел быть связанным с Оскаром, но не в прямом ведь смысле и не в текущей ситуации. К такому его жизнь не готовила, оттого на некоторое время впал в растерянность. Но готовил кое-кто другой.

- Ты понимаешь, что я умею выбираться из наручников? – проговорил Том. – Криц научил.

- Когда ты будешь выбираться, я проснусь и остановлю тебя, сон у меня чуткий, - спокойно ответил Шулейман, давая понять, что никакой номер у Тома не пройдёт и вопрос о месте его ночёвки уже решён. - Всё, давай спать, у меня в полдень переговоры, онлайн, но всё же, надо хотя бы в одиннадцать проснуться.

Взбив подушку свободной рукой, он лёг и потянул Тома за плечо, укладывая рядом. Том снова немного опешил, растерялся. Не мог поверить, что битва окончена и проиграна им. Что Оскар так просто буквально приковал его к себе, и им предстоит совместный сон на одной цепи.

- Ты показал, что можешь, достаточно, сними их, - сказал Том, вертя запястьем в оковах.

- Не сниму. Спи.

- Оскар, сними, - с нажимом повторил Том, сверля его взглядом.

- Нет, - преспокойно также повторил отказ Шулейман.

Поразмыслив пару секунд о тупике, в котором оказался, Том дёрнулся через Оскара к тумбочке, выдёргивая верхний ящик едва не полностью в поисках ключа.

- Ты вправду считаешь, что я идиот, который оставит ключ рядом? – дав Тому время вытянуть второй ящик, поинтересовался Оскар.

Том поднял голову, сощурился:

- Ты блефуешь.

- Хочешь – ищи. Только быстрее, уже четыре утра.

- Ты не знал, что используешь их, - Том привёл аргумент в пользу того, что ключ в тумбочке.

- Заранее не знал, - подтвердил Шулейман. – Но знал, когда принёс тебя сюда.

Не сказал прямо, а лишь намекнул, что успел убрать ключ, оставляя Тому додумывать подробности.

- Сука, - шикнул Том.

Заключил, что ключ Оскар отбросил в сторону, стало быть, он где-то на полу. И подорвался с кровати, согнулся вынужденно, поскольку в пику собственному движению прикованная рука затормозила, потянула обратно. Оскара не сдвинуть, тяжёлый. Браслет впивался в запястье, руку дёргало – Том не сдавался и рвался, как посаженый на цепь дикий зверёк. Быстро устав от этого раздражителя, Шулейман потянул Тома назад, через себя закинул на кровать. Том тут же вскинулся, по большей части бестолково извивался, бил по груди и плечам Оскара и, отчаявшись, остро чувствуя свою слабость в этой ситуации, впился зубами в его руку выше наручника.

Шулейман стряхнул его со своей руки, но Том укусил снова. Кусался, кусался, полностью уподобившись зверьку. Задолбавшись пытаться по-человечески утихомирить того, кто как человек себя не ведёт, Оскар двинул Тома по лицу. Слабо, воспитательно, сумев ударить кулаком мягко. Отрезвило. Вести себя неадекватно Том перестал, хлопал ресницами, держась за скулу, которая и не болела, но всё равно очень неприятно, сбивает с толку, когда на тебя поднимают руку. Когда Оскар поднимает на него руку.

- Успокоился? – спросил Шулейман и, не дожидаясь ответа, перевалил Тома на спину, нависая сверху. – Или мне тебя ещё раз трахнуть, чтобы перестал психовать? Я не против.

Оскорбившись тем, что Оскар его низвёл до уровня какой-то истерички, которой ласки и сексуальной разрядки не хватает, Том занёс руку для удара, но Оскар предупредил новый виток конфликта. Шулейман схватил Тома за голову, лязгнув общей цепью и запутавшись пальцами в растрёпанных волосах. Взял крепко, чтобы не отвернулся, чтобы слушал и вникал в произносимые в лицо слова.

- Никуда я тебя нахер не отпущу. Ты мой и ты – со мной. Надо будет – цепью прикую, пока не вспомнишь, чего ты хочешь.

Ты мой, не отпущу. Выстрелом в грудь и голову. Летально, но сердце выходит из шока, стучит тихо и лёгкие расправляются для нового вдоха, который не почувствовать, всё внимание зафиксировано вовне. Том усмирился, не шелохнулся в руках Оскара. Его слова и энергия пробрали до сердцевины, протянувшись стальной светящейся нитью. Взгляд в глаза зацепил и держал, лишая воли и, что главное, желания бороться. Лишая смысла, поскольку настоящая его цель – быть счастливым с Оскаром, а вовсе не быть без него.

Желание ругаться, драться, уйти отпустило, как и не было его. Только Оскар умел так его укрощать. Подчинял себе, принуждал, в итоге приводя к счастью. Принуждал к счастью, которого не было бы без него. Том телом и душой принадлежал ему, хоть иногда забывался, что-то там пытался кому-то доказать, и Оскар умело манипулировал и телом его, и разумом, и сердцем.

Оскар присваивает себе, не спрашивая разрешения. Оскар знает, чего хочет, и всегда это получает, двигаясь к цели прямо, напористо, напролом, не видя препятствий. Когда он даёт слабину, всё рушится, потому что кто-то должен держать вожжи ситуации, а у Тома это никогда не получается.

Том в очередной раз подчинился его воле, потому что она навязывала то, чего сам хотел. Только клейма принадлежности не хватало. Клеймо принадлежности есть, на правом запястье.