глава 30
Сегодня воскресение. Мне дали выходной. В честь дня рождения. Подарок от Совета школы. Но я не ощущаю радости. Только тихая грусть.
Я выхожу из общежития, иду по утренним пустынным улицам корпуса. Спешу домой, чтобы рыдать в полный голос. Спешу, чтобы наконец обрести себя.
В доме играет музыка. И пахнет чем-то вкусным.
Странно, я не сообщила маме, что приеду. Я скидываю рюкзак с плечей, толкаю вечно незапертую дверь. И вижу... Найла!
Он сидит в кресле у окна, в том самом кресле, в уютность которого я погружалась совсем недавно. В его руках бокал вина и одет он в одни лишь брюки. Улыбаясь своей вечно пошлой улыбкой, Найл тихо напевает, дирижируя сам себе. Возле раковины суетится мама. Она что-то увлечённо готовит. Готовит! И это точно не торт к моему дню рождения.
На столе возле неё почти допитая бутылка вина, и сама она навеселе. Давно я не видела её такой воодушевлённой.
- Мааам, - тихо, едва дыша, тяну я, но за звуками музыки и звона посуды, меня никто не слышит.
- Мааам! - кричу я почти во весь голос, и эхо, отражаясь от окон, врезается в грудную клетку и заставляет сердце дрожать от боли.
Это не может быть правдой... Нет. Кристоф сказал... Он сказал, что...
- Кари? - мама ошеломлена не меньше моего. - Разве ты должна была...?
Она держит половник, как будто обороняясь, по руке её ползёт капля густого, белого соуса, но это не выглядит смешным. Это совершенно, ни фига не смешно!
- Что "не должна была"? Не должна была возвращаться? Не должна была рождаться? - из глаз моих льются слёзы. Картинка передо мной мутнеет, расплывается, и я стираю слёзы кулаком, чтобы вновь вернуть чёткость.
- Кари, это..., - пытается что-то сказать мать.
- Да какого хрена? Причём здесь Кари? - вдруг перебивает нас Лис.
И ужас мой ширится, приобретая космические масштабы. Мама вдруг роняет половник и хватается за грудь.
- Что ты тут делаешь, Кас? Разве ты не должен быть в общежитии? - вновь заговаривает Найл, сидя всё в той же расслабленной позе.
- Я сам решу, где мне быть, - уже не так уверенно произношу я и, подойдя к проигрывателю, нажимаю стоп.
- Мама, почему? А как же Уил? А как же я? Мама?
- Господи, Касим, мне надоело! - срывается она. - При чём здесь Уил? Это моя жизнь. И она никого не касается кроме меня! Или ты думаешь, я должна жить с оглядкой на Уила, на людей? Что они подумают, что скажут? Да им хоть ложку золотую в рот положи, они всё равно будут шушукаться по углам, перетирая мне косточки. Люди... О, эти люди... Попробуй только соверши ошибку и всё. На тебе поставят крест. И заставят нести его на своём горбу. Будь хоть ты трижды святой, они всё равно тебе припомнят. Надоело оглядываться по сторонам! Надоело! И уж точно не собираюсь слушать нравоучения от дочери... то есть сына.
Я слегка растеряна таким отпором матери. И в её голосе - не боль. В её голосе - мольба. Единственное, что мне хочется сделать прямо сейчас это обнять её. Обнять и спрятать от всего этого мира. Принять. С её ошибками, заблуждениями и... отчаянием.
Но я продолжаю стоять. Не могу сделать ни шагу. Боковым зрением наблюдаю за Найлом. Он встаёт с кресла, почёсывает живот, вальяжно потягивается и надевает, лежащую рядом, футболку. Внутри все переворачивается, а может просто встаёт на свои места, и вытянув руки вперёд, я несусь на него:
- Сволочь! Мало тебе других чтоли?
- Оу, оу, оу, - Лис отскакивает в сторону, забегает за спинку кресла.
Я пытаюсь его схватить, достать, ударить. Но тщетно.
- Кари! Касим! Прекрати! - слышу я за спиной голос матери.
Она никогда, никогда не кричала на меня прежде, так как кричит на меня сейчас.
- Ладно, мы уходим. Найл, собирайся.
Мне не слышится. Нет. Она действительно сказала именно это. "Мы уходим, Найл..."
Я оборачиваюсь. Лицо матери пылает от злости, руки сцеплены на груди. А взгляд колючий, режущий по живому. По самому сердцу. По пуповине.
- Я по-моему всё ясно сказала, - не то оправдывается, не то добивает она.
И я отступаю.
Лис подходит к маме, обнимает ее за талию. И этот жест так наигран, что в груди вновь назревает возмущение. Но я гашу его, изо всех сил стараясь вновь не зареветь прямо при нём. При этом подонке. Этом бабнике. Этой беспринципной скотине.
Силой воли увожу от них взгляд. И до меня доносится стук двери. Они ушли. Моя мама ушла с ним. Ушла в день моего рождения. С ним.
Хеппи бёздей ту ми.
По дрожащим ногам будто ударили палкой. Я обессиленная опускаюсь на пол и даю волю слезам. Раскачиваясь из стороны в сторону, обхватываю себя руками. Так крепко, как только могу.
Мама, мама... мамочка... Недолюбленной оказалась не только я. Две тоненьких, сорванных веточки, две маленьких потерянных девочки, которые так стремились к любви, что забыли о самом главном. О том, что ОНИ есть друг у друга.
Убаюкав свою горечь в объятьях, я поднимаюсь с колен. Беру наполовину полный бокал Найла и пригубляю. За меня. С днём рождения, Карима Маккирен. С 19-летием.
Не знаю, сколько я проспала. Может час, а может быть год. Я лежу в своей комнате на кровати. Передо мной телефон. А в голове бьется обещание, данное Уилу. Поговорить с мамой, позвонить, объяснить её холодность и отчуждённость.
Интересно, что ему сказать? Что взамен любви прекрасного, надёжного, верного мужчины она предпочла малолетнего извращенца и бабника?
Я тихонько хихикаю. Потом громче. А потом смеюсь во весь голос, сама не отдавая себе отчёт. Мне реально смешно. Вспоминаю татуированное тело Зака и невинные глаза Рона. И хохочу ещё сильнее.
Кто я такая, чтоб судить? Кто я такая, чтоб решать, кто прав, кто виноват. Бабушка оказалась не права. Невозможно выбирать только белое. Иногда нужно совершать ошибки. Совершать хотя бы для того, чтобы отличать где, бляха, это чёрное, а где белое. Где крик души, а где зов плоти. Мама отличит. Ведь правда? Отличит же? Смогла же я.
В гостиной что-то гремит. Слышится звук шагов. Я вскакиваю в надежде, что это вернулась мама - опомнилась. Бегу прочь из комнаты и сталкиваюсь с Роном. Споткнувшись обо что-то, он балансирует на здоровой ноге, стараясь не упасть. В руке его охапка сирени. А на дворе... октябрь.
- Привет, - испуганно, едва завидев меня, бормочет он, протягивая мне цветы. Их запах разносится по всему дому, перебивая запах Найла, предательства матери и привкус обиды.
- Привет, - мямлю я в ответ, не решаясь взять подарок.
- С днём рождения, - Рон улыбается, совсем как Зак, одним уголком губ. Но это выглядит так невинно, так по-детски, так трогательно. И всё становится, как раньше. Закадычные друзья снова вместе.
Я беру сирень. Зарываюсь в неё носом и вдыхаю. Полной грудью.
- Спасибо. Где ты её добыл? Не май месяц.
- Нарвал.
- Где?
- В райском саду.
- Ой, давай только без этого. Я серьёзно, - я беру вазу, наполняю её водой и, погрузив в неё букет, ставлю посередине обеденного стола.
- Что ж, давай отмечать, раз пришёл. Мама как раз кое-что для меня приготовила, - сердце ёкает от этой горькой лжи, но я сглатываю комок, образовавшийся в горле и растягиваю рот в улыбке. Снимаю прозрачную крышку с жаровни и объявляю:
- Картофель под соусом бешамель.
Рон послушно садится за стол. А я с деловым видом хлопочу, сервируя стол давно остывшим картофелем.
- Ну и чего ты прискакал? На занятия, значит, нога болит, а за тридевять земель - дракон? Долетел?
- Такси ещё работает, - пожимает плечами Рон.
Я сажусь напротив, поддеваю вилкой комочек липкого соуса, отправляю его в рот. И больше не нахожу слов. То равнодушие, та наигранная бравада, та дурачливая весёлость застревают в горле. Задыхаясь, я сплёвываю варево в салфетку и бегу в ванную. Меня тошнит. Меня знобит. Меня раздирает на части.
- Кари, - слышится вдогонку.
Но я не останавливаюсь. Слишком много притворства. Слишком много вранья. Мне этого не осилить.
Когда я выхожу, Рон всё ещё сидит на месте, ковыряя вилкой стряпню моей матери. Он тут же вскидывает на меня глаза:
- Извини, - в унисон произносим мы.
- Всё в порядке, - снова в один голос вторим друг другу.
Я включаю проигрыватель. Музыка, предназначенная для другой пары, теперь звучит для нас. Льётся, унося из сердца тяжесть и стеснение.
- Не хочешь ничего мне рассказать? - почти шепчет Рон.
- Нет. Ты же всегда понимал меня без слов. Разве нет? Слабо сейчас?
- Сейчас это моё единственное слабое место. Но я очень хочу понять, правда, - Рон протягивает ко мне руки, как утопающий, уповая на спасение. Но я не в состоянии его спасти. Сегодня каждый сам за себя.
- Слууушай, ну хватит этого траурного тона. Я веселиться хочу. Танцевать! День рождения всё-таки! Давай, поднимайся! - вторым дублем включаю я девочку-хулиганку и, схватив его за рукав, тяну в центр зала. Поддавшись моему порыву, прихрамывая, Рон безропотно следует за мной. И тут как назло зажигательная, бойкая композиция заканчивается и из динамиков журчит нежнейшая мелодия группы Скорпионс. Рон недоумевающе смотрит на проигрыватель, затем на меня, словно спрашивая, что с этим делать. В глазах его снова проскакивает то чуждое, непонятное. Но это длится недолго. Не медля больше ни секунды, он обхватывает меня за талию и прижимает. Я подчиняюсь. Я слишком устала, чтобы сопротивляться. А в его объятьях так привычно.
Мы не танцуем. Почти не движемся. Просто стоим, ощущая друг друга. Его пушистый свитер такой мягкий. От него пахнет свежестью и морской солью. Я чувствую тёплое дыхание Рона на своей макушке. Но знаю, за всей этой уютностью, за всей привычностью скрывается тот, другой Рон. Непоколебимый, стойкий, сильный мужчина. Незнакомец.
Мне очень хочется заглянуть в его глаза, узнать о чём он думает, спросить. И я вскидываю голову. Буйство чувств, эмоций: от страха до отчаянной смелости, от желания до монашеского смирения, читаются в его взгляде. И это так красиво. Так завораживающе. Как первый раз заглянуть в калейдоскоп и увидеть, что обычные стекляшки, могут стать волшебной, завершённой картиной, в которой всё: и манящая прозрачность голубого неба, и прохладная тенистость мрачного леса, и искрящееся солнце, в лучах которого хочется согреться. Сколько открытости, столько же неразгаданных загадок таится в нём.
Я обхватываю лицо Рона ладонями. Он по привычке смущённо закусывает губы.
Я могла бы упиваться своей властью над ним. Могла бы повелевать и приказывать. Вершить его судьбу по своему усмотрению. Знаю, он бы позволил. Позволил всё! Но мне совсем не хочется этого делать. Впервые в жизни хочется быть просто девочкой. С длинными рыжими волосами. Которых больше нет. В платье. Белом-белом. Чтобы чёрное не прилипло.
Мне нравятся эти новые, неестественные для меня переживания. Я словно пробуждаюсь. Словно потихоньку обретаю то, зачем пришла. Свою целостность.
Но другая, не менее важная мысль вторгается в мой мозг. А как же Сордис? Как же отвага, с которой я бросаюсь на врага? Она исчезнет? Спрячется за спинами пацанов? Как же ложь, в которой я погрязла? Всё это никак не вяжется с образом той девочки, что просыпается глубоко внутри меня. Не вяжется! Не стыкуется! Противоречит! Делает меня слабой!
Я грубо отталкиваю Рона:
- Уходи!
- Но... я же ничего...
- Уходи! - я нарочно делаю ему больно, дробью отстукивая кулаками по груди.
Но он не отходит. Наоборот, вдруг хватает меня, что есть силы, сжимает и целует. Со всей страстью, на которую, я думала, он не способен. Со всей пылкостью и напором мужчины, который влюблён и не отступит. Никогда.
Моё тело мечтает ответить. Моё тело льнёт к его телу. Телу этого прекрасного незнакомца, который так близко. Почти во мне. Но мозг кричит: " Беги, Кари, беги!".
- Уходи! - в последний раз кричу я, вновь освободившись от его хватки, стараясь заглушить пульсацию внизу живота и боль в груди, своей мальчишеской упёртостью, своей не прогибаемой волей.
- Я не слабачка! Я сильная! Я сама по себе!
Я выталкиваю Рона за дверь. Замыкаю её на все замки и, прислонившись к ней ладонями, замираю. Я не хочу его отпускать. Не хочу. Но проявить свою слабость, значит сломаться? Обессиленная прислоняюсь к двери спиной и сползая на пол, обхватываю колени руками. Я тихонько скулю. Подвывая, оплакиваю своё нечаянно обретшее девичество. То, на что сейчас я не имею права.