глава 16
Меня отпускают не на следующий вечер, а лишь через пару дней.
Рон навещал меня по три раза на день. Уил и того чаще. Даже Кристоф приходил, и Минки заглянул на минутку, оставив после себя обёртку от конфеты на прикроватной тумбочке. А вот Роджерс ни разу. Не то чтобы я считала его после этого скотиной, но страсть как хочется высказаться. Припомнить ему красивые высказывания о команде-семье.
Через 10 минут в кабинете меня ждёт мистер Кровель. Я одеваюсь, перед зеркалом натираю щёки ладонями, чтобы скрыть болезненную бледность. В комнату заходит Пол.
- О, братишка, выпустили?
- А то! - я хлопаю по протянутой пятерне.
- Рад, что ты снова в строю. Ты, бля, извини, не навестил. Дела, понимаешь, дела. Совсем забегался. А ты бац и уже тут. Как новенький. Обошлось без шрамов?
- Обошлось. Нормально. Мелочи жизни.
И я действительно так считаю.
- А ты чего? Какими судьбами? Мне бежать пора.
- Ты беги, беги. Я Лиса подожду.
- Так он вроде на выезде сегодня. С тренером толи за мячами, толи за шлемами поехали, - удивляюсь я, что знаю о Найле больше, чем его лучший друг.
- Аа, ну точно. Но ничего. Ты беги. Я подожду.
Пол суетится. Дёрганными, хаотичными движениями перебирает книги и тетради на столе Лиса. Глаза его бегают, и я начинаю подумывать, что тут не обошлось без самокрутки Буже. Скептически качаю головой и, взглянув на часы, выскакиваю из комнаты.
Стоит мне только войти в кабинет, мистер Кровель приподнимается со своего кресла, как будто отдавая дань уважения. В ответ я слегка склоняю голову к груди. И этим мини поклоном отвечаю ему взаимностью.
Мы беседуем не меньше получаса. И все эти 30 минут я слушаю дифирамбы в свой адрес и адрес друзей, а так же надежды на то, что мы сможем порадовать школу победой на открытии сезона. Я всячески уверяю его, что так и будет. И делаю это так искусно, что сама невольно начинаю верить в сказанное. В общем расстаёмся мы на мажорной ноте. И директор уже не кажется мне таким вычурным болванчиком, который думает лишь о своём священном кресле. К тому же он подарил мне целый выходной. День, который я смогу провести дома. С мамой. Нежась в своей постели. День, чтобы расставить все точки и запятые в своём неожиданном любовном романе о Роджерсе.
Я возвращаюсь в комнату, плотно прикрываю дверь и, не сдерживаясь вполголоса визжу:
- А-ха!!! Я в игре! А ты, Роджерс, пошёл в жопу! Угораздило же влюбиться в такого... Но теперь ты мне не указ! Я в Игре!!!
Я показываю фак невидимому Заку и кружусь в вальсе, обнимая сама себя за плечи. Сделав несколько кругов под аккомпанемент своего пения, я кидаю первые попавшиеся вещи в дорожную сумку и, крепко сжимая заветный пропускной, лечу на проходную. Впервые за несколько недель я буду легальным беженцем из этого мира в тот, что за воротами.
Дом встречает меня пустым холодильником и пепельницей, переполненной окурками. Всегда так. Никогда наоборот. Но мне плевать, хоть и терзает зверский аппетит. Я отыскиваю банку зелёного горошка, нарезку застарелого хлеба, сырный соус и с небывалым удовольствием, забравшись с ногами в глубокое кресло, уплетаю скудное кушанье. Попутно включаю телевизор. Идёт трансляция футбольного матча с редкими перерывами на рекламу. Я доедаю всё до последней горошинки, и сама не замечаю, как засыпаю.
Когда я просыпаюсь, за окном смеркается. На кухне хозяйничает мама. Это такое редкое явление, видеть её за готовкой, что градус моего счастья увеличивается ещё на пару баллов. Я не окликаю её, наблюдаю. Но она замечает, что я уже не сплю, подходит и целует в макушку.
- Рыбка моя, какой сюрприз! Надеюсь, ты не за выпивкой? А то уж слишком часто...
- Нет, мамуль, у меня выходной, - хвастаюсь я.
- Отлично. А у меня вечером ресторан. У нас с Уилом очередная годовщина. Но если хочешь, я не пойду.., - мама искоса поглядывает на меня, как хитрая кошка.
- Не стоит из-за меня, - я знаю, что именно этого ответа она и ждёт.
Мама расслабляется, берёт дуршлаг, кастрюлю с плиты и над раковиной сливает воду.
- Спагетти. Как ты любишь. А в морозилке есть пицца. Так что ужином ты обеспечена.
Я поднимаюсь с кресла, подрыгиваю затёкшими ногами, подхожу к маме и крепко её обнимаю. Мне всё равно, кем она была в молодости, мне всё равно, что она не идеальна и сейчас, я просто её люблю, о чём ей и сообщаю.
- Рыбка моя, я тоже. Тоже тебя люблю. Кстати, бабушка опять звонила. И ты не поверишь, она оставила свой номер! Хочет тебя слышать. Так и сказала "хочу слышать Кариму". Не знаю, что ей там в голову настучало. Тысячу лет вели себя, как стайка заговорщиков и тут на тебе! Номер! Как будто все кинутся ей звонить!
Я киваю, поддакивая, и обнаруживаю, что мечтаю об этом звонке. Вот прям жду не дождусь, когда за мамой приедет Уил, и я смогу взять трубку и услышать голос бабушки Джанан. Никогда никого я не хотела услышать больше, чем хочу услышать её сейчас. Как магия какая-то. Как приворот. Бабушка всегда действовала на меня подобным образом. В детстве мы с Касимом считали её колдуньей. Той, кто знает обо всём на свете. А сказки, что она рассказывала нам перед сном, казались нам истиной. Реальным повествованием о параллельном мире, в котором может побывать каждый желающий. Об ангелах и демонах, что борются за человеческие души, о силе природы и внутреннем зове, что услышит только праведный, безгрешный человек, достигнув своего 18-летия.
Я, видимо, нагрешила достаточно. Так как никакого зова не слышу и в помине. Куку, бабушка, где зов? В чём смысл моей жизни? Но отнюдь не об этом я хочу поговорить с ней. О Касиме, о папе - вот о ком не терпится узнать. А еще... Пахнут ли до сих пор её руки корицей? Носит ли она свою брошь в виде соловья? Ходит ли она как прежде в лес за ароматными травами? И куда она, чёрт побери, спрятала мои любимые джинсы из которых я не вылезала ни зимой, ни летом?
Я терпеливо жду отъезда мамы. Оставшись одна, сажусь напротив телефона и гипнотизирую его взглядом. Так просто протянуть руку, набрать 9 цифр и вуаля... Но я медлю. Собираю в кулак всю свою решительность. И вдруг телефон звонит. Сам. Если это бабушка Джанан, то я сейчас же перечитаю все свои книги о волшебстве и начну практиковать шаманские обряды и тому подобные магические ритуалы. Но нет... это Рон. Я хоть и привыкла к его постоянному присутствию в моей жизни, но сейчас мне не до него. Перекинувшись с другом парой ничего не значащих фраз, я нарочито громко зеваю и прощаюсь, ссылаясь на усталость. А затем быстро, боясь передумать, набираю номер начирканный на листочке и слушаю гудки. Один, два, три... десять...
- Алло.
Бабушка. Её голос совсем не изменился, хоть и прошло 10 лет с тех пор, как я слышала его в последний раз. Звонкий, но строгий. Тон вежливый, но требовательный. Я теряюсь. Но ненадолго.
- Это я, - шепчу я как пароль.
- Карима, - выдыхает она на том конце провода с таким облегчением, словно лежит на смертном одре, и без прощального разговора со мной не может отдать богу душу.
- Бабушка Джанан, - шепчу я. Сердце мое ширится от любви к ней. О такой забытой. Любви, что я спрятала в самый дальний уголок и запечатала за ненадобностью.
- Как ты? Ты носишь платья?
Боже, мы не виделись сто лет, а её интересует стиль моей одежды? Мне вдруг хочется плакать. Хочется сказать, как сильно я по ним всем соскучилась. Как мне их не хватает. Но этот вопрос про платья обрубает все мои высокие порывы, и я не произношу ни слова. Лишь плотнее сжимаю губы.
- Ты уже взрослая, Карима, - как ни в чём не бывало продолжает она. - Я хочу тебя предупредить, что ты всегда должна выбирать белое. Чёрное само прилипнет. Хочу, чтобы смотрела глубже. Нарисовать можно, что угодно. Чтобы слушала зов сердца, а не шла на поводу у своего эго. Чтобы носила платья и не стригла волосы.
Увы, бабушка сошла с ума... Как ни грустно это признавать, но... Сколько ей? 75? 78? Маловато для старческого маразма. Но что я знаю о маразме? До этого дня ничего. С этой минуты - чуть больше.
- Хорошо, не буду, - соглашаюсь я. - То есть платья - буду, волосы - не буду. Бабушка, как Касим? Где он? А папа? Он всё так же держит мастерскую по ремонту машин? А Касим, он ведь закончил школу. Я не могу найти его в сетях, - неожиданно прорывает меня и я не могу остановиться. - Он вообще существует? Бабушка, я так соскучилась по твоим пирогам с вишнёвым джемом. А помнишь, когда мы ходили в лес, на нас напала лиса? Она была дикая, бешенная, а ты... А травы? Ты сушишь травы? Почему не приезжали к нам, бабушка? Почему не звали меня к себе, бабушка? Почему оставили меня?! Бабушка!
По моим щекам давно льются слёзы. А с ними выходит та боль, о существовании которой я и не догадывалась. Боль одинокого брошенного ребёнка. Боль девочки, которая не знала, что такое быть девочкой. Боль девушки, с коротко стриженными волосами, в гардеробе которой нет ни единого платья (не считая выпускного).
- Мы не бросали тебя, Карима. У тебя всегда была ты, - как шелест книжных страниц шуршит в трубке. И я не знаю галлюцинация это или реальность.
- Бросили! Вы меня бросили! - кричу я напоследок и нажимаю отбой.
Слёзы уже не просто льются. Они душат. Текут по шее, тонкими змейками окутывая, сдавливая и проникая под одежду. Сердце переполненное нерастраченной, никому ненужной любовью, грозит лопнуть. Её так много, этой любви. Она брызжет через край, струиться по венам, пульсирует в кончиках пальцев. И она бессмысленна. Ведь мне некому её отдать. Я рыдаю в полный голос. Мне впервые не стыдно плакать. Мне впервые жаль себя настолько, что стой я сейчас на самой высокой крыше, не раздумывая бы, шагнула в пустоту. А там коснувшись асфальта, взорвалась бы этой любовью, напоив ею весь мир.
Так в слезах я бреду в свою, уже чужую для меня, комнату, ложусь на застеленную кровать и мыслями устремляюсь прочь. В игру. Мужскую игру. Где нет дела до чувств. Где главенствует сила. Где разум преобладает над эмоциями. Где я могу и дальше прятаться от своей семьи, от никчёмных платьев и самой себя.
У меня всегда была я... А кто она, эта "я"?