Старшая дочь

            Анна замерла, вжавшись в сиденье. Все происходило до того быстро, что у нее кружилась голова. Только она в полусне разрисовывала тетрадь на задней парте и вот уже едет во дворец. Случись такое годом раньше, ее сердце разорвалось бы от радости, но сейчас все происходящее уже было некстати.

В памяти Анны всплыла картина той самой их встречи с матерью, после которой все изменилось. По иронии это случилось почти ровно год назад, тоже в декабре. Анастасия Павловна тогда приложила все усилия, чтобы встретиться с дочерью совершенно безопасно и заплатила мадам Лесницкой хорошую сумму за молчание. Ранним воскресным утром, когда все другие девочки еще спали, Анну разбудили и велели идти в кабинет начальницы пансиона. Она тогда еще очень испугалась, думала классная дама нашла у нее в тумбочке любовный роман и теперь ее непременно накажут, но вместо Лесницкой в ее кабинете Анну ждала Анастасия Павловна. Мать и дочь редко видели друг друга, в лучшем случае это происходило 3-4 раза в год. Анастасия Павловна боялась, что если об их контактах с Анной станет известно, дочь спрячут от нее еще дальше, и она никогда ее больше не увидит, поэтому очень осторожничала, возможно даже зря. В тот памятный день она стояла перед Анной совсем на себя не похожая в простом городском платье, никак не подходящем великой княгине.

Даже удивительно, как сильно переменилась Анна за этот год. Тогда она едва не расплакалась от радости. Слова застревали в горле, и она только слушала Анастасию Павловну, ничего толком не говоря сама. Тогда Анна еще очень надеялась, что ее заберут из пансиона и привезут в Регенсхолл, или хотя бы в дом мужа Анастасии Павловны, князя Разумова, надеялась, что ее примут в ее же родную семью. Но мать вовсе не собиралась забирать ее, она просто приехала повидаться, спросить, как у Анны дела и поплакаться на свою тяжелую жизнь.

- Сперва государь отобрал у меня тебя, а теперь и твоего брата Костю! - плакала она, - Он считает, что сам лучше воспитает его! Анечка, милая, как я несчастна!

А Анна держала ее за руку и все ждала ну когда же, когда же! Но чуда не случилось. Облегчив душу слезами, Анастасия Павловна подарила дочери очередной комплект бессовестно дорогих украшений и уехала. После этого Анна заперлась в одной из пустующих классных комнат и проплакала несколько часов к ряду. Она винила себя за глупость, за излишнюю застенчивость. Ну отчего она прямо не сказала: «Матушка, мне так трудно здесь, я совсем одна, заберите меня! А если не можете забрать насовсем, то хотя бы на время. Я так хочу почувствовать, что я не сирота, что у меня тоже может быть дом.» Но она ничего не сказала. Плюшевый белый заяц с грустными глазами, которого Анна купила на собственные скромные сбережения и очень хотела подарить младшему брату Косте, так и остался лежать в самой глубине ее тумбочки, напоминая о несбывшемся каждый раз, когда она на него случайно натыкалась.

С тех пор прошел целый год, и за это время много чего изменилось. Анна больше не верила, что мать когда-нибудь пригласит ее в свой дом. Ей скоро восемнадцать лет, зачем ей мать, если вероятно она сама через несколько лет выйдет замуж и станет чьей-нибудь матерью? Нет, хватит верить в глупые сказки. Анна наконец поняла, что она не нужна своей семье. Она - незаконнорожденная, позорное пятно на репутации Анастасии Павловны и всей династии Раевских. Нужно было учиться жить самой, отбросить наконец костыли и встать на ноги. Тогда-то она и задумалась о своем будущем. В силу неуживчивого и независимого характера Анна решила для себя, что классическая судьба женщин прошлых лет – быть домохозяйкой – не для нее. Анне непременно хотелось работать, что-то делать, чувствовать себя полезной, но она совершенно не знала в какой области. Она всегда завидовала Маше, которая была талантлива в точных науках, любила физику, математику, черчение и собиралась после окончания пансиона учиться на инженера. Анна видела подругу в своих фантазиях успешной дамой в строгом деловом платье, работающую в компании отца и уважаемую всеми. Но Анна была совершенно не такой. Она решительно не имела склонности ни к одной науке. Ее интересы были хаотичны и проходили периодами, будто она желала познать весь мир, но не имела к тому достаточного терпения. Обладая незаурядным умом, Анна училась совершенно посредственно. Она знала немного из физики, естествознания, свободно говорила на двух иностранных языках: аурийском и иовелийском, немного играла на фортепиано, знала несколько пьес наизусть, но ни к одной из всех доступных наук окончательно не тяготела. Она долго думала над тем, кем может стать и внезапно ее осенило - ну конечно, она станет актрисой и никогда больше не будет ждать помощи от высочайших особ, приходящихся ей родней.

Так прошел уже целый год. Анна пару раз виделась с Анастасией Павловной, но была холодной и отчужденной, изо всех сил хотела таковой казаться. Это явно ранило Анастасию Павловну, но не вызвало с ее стороны никаких решительных попыток наладить отношения с дочерью. Вот почему неожиданное исполнение детской мечты о поездке в государев дворец было теперь для Анны неуместно и немного болезненно. Ее переполняла тревога, с чего вдруг все это. Ей так хотелось обо всем хорошенько расспросить своего спутника, но он явно не желал говорить с ней, и даже имени своего назвать не потрудился. И вообще, Анне сложившаяся ситуация казалась в высшей степени странной – не престало министрам служить провожатыми для девиц, даже если эта девица дочь великой княгини.

Анна осторожно его рассматривала. Господин министр смотрел прямо перед собой, и она могла видеть только его профиль. Лицо его, надо отметить, было необыкновенное. Оно могло изображать любую эмоцию, но глаза при этом почти всегда оставались неподвижными. Кожа у господина министра была грубая, загорелая и лишенная румянца, из чего можно было догадаться, что он много времени провел в военных походах где-то в южных степях. От дурного зрения он часто был вынужден прищуриваться, и потому вокруг его глаз рассыпалось множество неглубоких мелких морщин. Русые усы, как и небольшая борода, были поддернуты сединой. По лицу господина министра было невозможно догадаться, добрый он человек или злой, но глаза его смотрели просто и спокойно, что позволило Анне сделать всего один вывод – он наверняка очень умен.

Наконец она осмелилась спросить:

- Прошу прощения, но не знаете ли вы, зачем дедушке понадобилось так срочно меня видеть?

- Очень досадно, что мне приходится напоминать вам об этом, сударыня, - он повернул к ней усталое лицо, - но кем бы ни приходился вам государь, вы можете называть его не иначе как «Его Величество Павел Николаевич».

- Извините, - Анна была готова провалиться сквозь землю. - «Чему тебя только учили!» - подумала она и еще гуще покрылась краской.

Но господин министр сделал вид, что ничего не заметил. Помолчав минутку, он вдруг сам начал говорить:

- Вы ведь понимаете, Анна Максимовна, что вас бы не стали отрывать от учебы ни с того ни с сего. - «Скорее, ни за что бы ни вспомнили обо мне!» - подумала Анна. - В семье Его Величества произошло горе.

- Что-то с великой княгиней? – Анна обмерла.

- Нет, с наследником. Константин Александрович лежит при смерти.

- Боже милосердный! Как? От чего?

- Скарлатина, сударыня. Все мы молимся за здоровье его высочества, но государь, по-видимому, иллюзий не питает. Он желает, чтобы вы попрощались с братом.

- Не говорите, не говорите так, пожалуйста! Костя обязательно поправится, там ведь возле него самые лучшие доктора со всей страны!

Господин министр опустил на Анну долгий взгляд и ничего не сказал.

«Так глупа. Сущий ребенок еще» – подумал он.

Ехали молча. Анна смотрела в окно. Каменные городские улицы сменились заснеженным лесом. Обнаженные худые стволы осин стояли вперемежку с косматыми фигурами сосен, словно каменные столбы. Анне сделалось очень грустно и тяжело на душе. Бедный маленький Костя! Легко представить в каком состоянии сейчас его родители и государь. Дворец теперь вовсе не дворец, а просто дом, дом в котором болен ребенок, а все взрослые совершенно бесполезны, потому что не могут ему помочь.

Регенсхолл был отделен от Трисбурга небольшим лесом. Из окон высоких столичных строений виднелась крыша дворца с водруженным над ней лиловым знаменем с золотым соколом – гербом древнего рода Раевских. Он не был ни высок, ни стар, какими обычно представляются дворцы. Его построили в начале прошлого века. В Регенсхолле было всего четыре этажа, и он был более широк и длинен, чем высок. Дворец занимал обширную территорию, огороженную высокой железной оградой, на которой так же располагались поражающий своими размерами парк, величественная дворцовая площадь и ансамбль фонтанов.

Автомобиль приостановился у ограды из изящных, но прочных тонких прутьев. Господин министр кивнул офицеру охраны, и тот сейчас же открыл ворота. Поехали дальше. Анна завороженно смотрела на заснеженный парк и чувственные фигуры мраморных статуй, прикрытые снежными шапками. Ей еще не приходилось видеть такого величия. Молочно-желтый фасад Регенсхолла показался уже спустя мгновение. Подъехали к парадному входу. Солдат отворил перед Анной дверцу и помог спуститься. У Анны голова закружилась от роскоши: и мраморная лестница, ведущая к дверям, и бордовая ковровая дорожка, устилающая ее, были так чисты и изысканны, что на них было даже страшно наступить.

- Не стойте, сударыня. Пойдемте скорее, - обратился к ней господин министр.

«Ну вот я и дома!» - с иронией подумала Анна.

Но дворец вовсе не был похож на дом, как ей всегда думалось. Первый этаж вообще больше напоминал роскошно убранную картинами и скульптурами канцелярию. И пахло здесь не так, как пахнет в домах. В воздухе стоял стойкий густой запах чернил и масла. Это поразило Анну. Вторым, что удивило ее, было количество людей. Дворец, в представлении Анны, должен был быть тихим, прохладным и полупустым из-за своих размеров, но Регенсхолл был тесен, как бывают тесны городские проспекты в полдень. Слуги и придворные выходили из одних коридоров и входили в другие, спускались и поднимались по лестницам, открывали и закрывали двери. Регенсхолл не был похож на дом, потому что в первую очередь он был государственным учреждением.

Министр шел прямиком на четвертый этаж, Анна – за ним. Он молчал, и казалось, думал о чем-то совершенно отвлеченном, но, непременно, очень важном. Уже в коридоре четвертого этажа им навстречу попался полный деловитый человек в сюртуке шоколадного цвета.

- Сергей Иванович! – обратился к нему господин министр, - Вы не знаете, где сейчас Киселев? – и добавил тише, чтобы не слышала Анна, - Я привез дочь великой княгини, и надеюсь, он займется ее обустройством.

- Простите, но нет, - человек качнул круглой головой, - С утра его не видел. Он, верно, не отходит от Его Величества.

- Досадно, - вздохнул министр, но на самом деле ему было не просто досадно, он был явно раздражен, - Тогда, может быть, вы мне поможете?

- Рад бы, да дел невпроворот. Прошу меня извинить, - Сергей Иванович скрылся на удивление быстро.

Господин министр продолжил молча идти по коридору.

Четвертый этаж отличался от предыдущих трех. Здесь было тише и значительно теплее. От занавешенных окон исходил приятный приглушенный свет. Ноги утопали в мягком ковре, отчего в комнатах шаги проходящих были совершенно не слышны. Людей практически не было – за весь путь по галерее зал Анне встретились только пара слуг с очень серьезными, даже скорбными лицами.

В одной из зал господин министр наконец остановился и огляделся вокруг.

- Дальше идти нельзя, - сказал он Анне, - Дальше начинаются личные покои государевой семьи. Присядьте пока тут. Ничего не трогайте. А я пойду, разузнаю, что с вами делать дальше.

Анна села на кушетку и тяжело вздохнула. Слова министра оскорбили ее. «Ничего не трогайте». Неслыханно. Она же не маленький ребенок, чтобы вытворить какую-нибудь нелепость! «...разузнаю, что с вами делать дальше». Как это – что? Разумеется, немедленно доложить государю! До чего же все глупо устроено!

Тем временем из заветного коридора, где находились покои членов государевой семьи, вышла худая женщина в строгом платье непонятного темного цвета и с пенсне на носу. Господин министр бросился ей навстречу.

- Мадам Киселева, слава богу! Мне срочно нужен ваш супруг.

- Прошу прощения, ваша светлость, но он занят Его Величеством.

- Государь принимает?

- Нет-с. Они в покоях наследника с самого рассвета. Никого впускать не велено.

Вдруг со стороны лестницы раздался громкий голос:

- Владимир Петрович, Владимир Петрович! Наконец-то я вас отыскал! – в дверях появился молодой офицер.

- Что же вы так орете, Рогожин! – зашипел Владимир Петрович Грозовский (именно так звали министра), - Или забыли, где находитесь?

- Прошу меня извинить, - офицер снизил тон и повинно качнул головой, - но у меня дело, не требующее отлагательств. Генерал Филиппов телеграфирует с границы. Гриф – секретно.

- Нет, ну что за безумный день! – взмолился министр, - Пойдемте скорее.

Офицеры скрылись, вместе с ними исчезла и дама в пенсне. Даже солдат, который нес вещи Анны, поставил чемодан возле кушетки и тоже ушел. Анна осталась в зале совершенно одна.

Было совсем тихо. Лишь издалека, будто откуда-то снаружи доносились звуки голосов. Монотонный стук часов с маятником создавал напряженную, официальную атмосферу. Анна сидела безукоризненно прямо, расправив плечи и приподняв подбородок. В такой ответственный день ей нужно было предстать во всей красе, не зря же ее семь лет мучали уроками этикета в пансионе. Она ожидала, что сейчас в залу войдет какой-нибудь услужливый человек и проводит ее в приготовленные для нее покои. Там она привела бы себя в порядок, переоделась из форменного платья во что-нибудь более подобающее и пошла наконец к маленькому брату. Анна подарила бы ему плюшевого зайца и рассказала, что она его сестра, ведь ему наверняка никто про нее не рассказал прежде. Костя бы очень обрадовался и непременно скоро пошел бы на поправку. Мечты рисовались в ее голове так складно, и Анне казалось, что иначе и быть не должно. Но прошла уже четверть часа, а никакого услужливого человека так и не появилось. Анна начинала уже волноваться, но успокоилась мыслью, что все во дворце очень заняты болезнью Кости, но про нее обязательно вспомнят и очень даже скоро. Еще и извиняться станут за недостаточно радушный прием.

Спустя пару минут, через залу прошел лакей с подносом. Анна сперва хотела обратиться к нему, но потом подумала, что такой особе, как она, не престало просить помощи у прислуги, и продолжила сидеть в той же величавой позе.

Еще четверть часа. Время близилось к вечеру. Анна стянула с плеч пальто и прошлась по зале. Она рассмотрела ткань синих занавесок, причудливую лепнину потолка, даже паркет на полу. Часы раздражали своим бесконечным тиканьем. В животе у Анны стало поднывать от голода, но как назло теперь через залу перестали ходить вовсе. Бедная девушка уже была готова просить помощи у лакея, у прачки – да хоть у кого, и ругала себя за излишнюю гордость. Уйти из залы она считала неправильным – того и гляди заблудишься среди бесконечных галерей и коридоров, что стало бы ужасным конфузом.

Анна снова вернулась на кушетку, но села уже не величаво, а так, как было удобно. Тик-так, тик-так – монотонно качался маятник в часах. Скоро стемнеет. В пансионе сегодня на ужин гречневая каша с тефтелями...

Анна и не заметила, как заснула крепким молодым сном.

* * *

Она почувствовала, как кто-то слегка потряхивает ее за плечо и зовет по имени, и сперва попыталась отмахнуться и досмотреть свой сон до конца. А сон этот был воистину замечательный. Анна видела себя прекрасной дамой в средневековом платье. Она шла по залам Регенсхолла, будто была здесь хозяйкой. В одной из комнат у окна ее ожидал рыцарь в доспехах. Когда она приблизилась, и воин уже хотел снять шлем, чтобы показать ей свое лицо, упрямая рука снова коснулась плеча Анны. Сон исчез, а вместе с ним и рыцарь.

Анна недовольно поморщилась и даже, кажется, захныкала спросонья, до того ей не хотелось просыпаться. Открыв глаза, она увидела перед собой женщину. Ее бледное, словно покрытое слоем серой пыли лицо в темноте казалось восковой маской, а растрепанные пепельно-белые волосы сливались с кожей. Анна испугалась и отпрянула. Еще больше она испугалась, признав в этой женщине Анастасию Павловну.

- Бога ради, простите! - забормотала она поднимаясь, - Не знаю, что на меня нашло... Просто, я так долго ждала, а никто так и не пришел... Простите.

- Нет-нет, не извиняйся. То, что ты сейчас здесь уже само по себе чудо... - голос княгини казался таким же чужим, как и облик.

- Никакого чуда здесь нет, о моем приезде распорядился государь, а потом все, видимо, были так заняты, что попросту забыли обо мне.

- Да-да, конечно, распорядился государь...

- Мне бы комнату какую-нибудь, чтобы привести себя в порядок.

- Конечно, комната. Пойдем, Анечка.

Анна все еще ничего не понимала, протирая глаза. Она взяла свои вещи и послушно последовала за Анастасией Павловной.

Они вошли в тот самый коридор. Он отличался от остального дворца. Стены здесь были обтянуты лиловой шелковистой тканью, украшены золотом и портретами красивых людей в богатых одеждах. Более всего Анну удивило, что нигде не горел свет. Очень скоро, когда солнце окончательно скроется за горизонтом, королевские покои полностью погрузятся во тьму.

Лиловый коридор закончился и снова начался синий. Здесь на их пути встретился единственный зажженный подсвечник. Анастасия взяла его и вошла в первую дверь слева. Она зажгла пару свеч, и Анна смогла разглядеть комнату. Она не была большой и роскошно убранной золотом, но и без того показалась Анне замечательной.

Анастасия Павловна, тем временем, подошла к трюмо и бесцельно передвинула бутыльки с разными необходимыми жидкостями, которые всегда стоят возле зеркал. Потом она провела пальцем по раме и видимо забеспокоилась, обнаружив там пыль. Ее движения были рассеяны и слегка бессмысленны.

- Стемнело почти, - бормотала великая княгиня самой себе, - Нужно распорядиться, чтобы включили электричество. Об этом все, конечно же забыли.

Анна смотрела на нее и не могла понять, что с ней не так, но что-то определенно было не так. Теперь, при свете, стало видно, что глаза Анастасии Павловны растеряны, почти безумны, да и весь Регенсхолл как будто заболел, как будто тоже обезумел...

- Анастасия Павловна, что с вами? Вам дурно?

- Ах, Анна! – мать вздрогнула, - Я, кажется, чуть не забыла...

- Не пугайте меня так! - Анна подошла ближе и поддержала ее под локоть, ей показалось, что княгиня сейчас упадет, - Анастасия Павловна, что случилось?

- Случилось... - повторила она, устремив взгляд в пустоту, - Да, ты ведь еще ничего не знаешь... Сядем.

Анна села на край кровати рядом с матерью. Ее сердце сильно забилось. Где-то в глубине души она уже все поняла, но никак не могла признаться в этом себе.

- Несколько минут назад... нет, уже больше... Господь забрал у меня Костю. Он ушел как ангел, я и не знала, что так бывает. Пробудился, позвал меня, а когда увидел, улыбнулся. Так и затих с улыбкой на личике. Он и сейчас там лежит и улыбается.

- Нет, - голос Анны дрогнул, - Не правда. Я же приехала только за тем, чтобы его увидеть, подарок привезла... - она поняла, что говорит чушь и закрыла лицо руками, - Нет! Нет! Мой брат!

- Не плачь, Анечка, так наверно даже лучше. Такому ангелу, каким был он, не место в нашем мерзком мире.

- Зачем вы так говорите? – всхлипнула девушка, - Он ведь был таким маленьким, не сделал никому зла, он должен был жить!

- Отец Артемий сказал мне, что мой Костя теперь станет ангелом. Как думаешь, Анечка, правда это?

Анна ничего не ответила. Она смотрела на Анастасию Павловну невидящими от слез глазами. Все слова великой княгини казались ей каким-то кощунством. Не стало маленького невинного ребенка: вот он бегал, шумел, воплощая в себе саму жизнь во всей ее прелести, а теперь лежит в какой-нибудь темной зале, и его маленькое тельце медленно синеет и остывает. От этого ужаса невозможно избавиться ни иступленной истерикой, ни фатализмом религии.

- Располагайся здесь, моя милая, а я распоряжусь, чтобы тебе принесли чего-нибудь отужинать, - Анастасия медленно и бесшумно, слегка придерживаясь о стену вышла из комнаты под действием какой-то страшной силы. Горе матери, потерявшей ребенка было так страшно. Она вся была одним его воплощением. В глазах не было слез, рассудок был трезв и безумен одновременно, тело тяжело как сама твердь.

Анна проводила ее заплаканными глазами, хотела позвать обратно, обнять, но потом поняла, что сейчас это было бы жестоко. Она долго сидела в оцепенении, потом вдруг сорвалась с места, нервно раскрыла чемодан, раскидывая вещи, принялась отыскивать плюшевого зайца. Он действительно лежал в глубине рядом с ее книгами. Она достала игрушку и долго глядела в наивные стеклянные глаза, в которых уже никогда не отразится улыбка радостного детского личика. Анна не плакала, она просто не понимала, для чего это случилось. Ведь если верить в судьбу, и в Бога, и в то что все в жизни тесно взаимосвязано, то неужели кому-то стало лучше от смерти маленького Кости? Она видела, что всем стало только хуже: Анастасия помутилась рассудком, ее состояние и представить трудно, и она, Анна, теперь будет только мешать. Она ехала на праздник, но приехала на похороны.