Тень Ветра

Забрезжило утро, когда я дочитал рукопись Нурии Монфорт. Это была моя история. Наша история. В затерянных в прошлом следах Каракса я узнавал свои уже невозвратимые следы. Снедаемый беспокойством, я метался по комнате как раненый зверь. Все мои сомнения, подозрения и страхи казались теперь такими мелкими, незначительными. Я страшно устал, меня терзали угрызения совести и страх, но я больше не мог оставаться здесь, скрываясь от последствий всего того, что натворил. Надев пальто, я сунул сложенную вдвое рукопись в карман и бегом спустился по лестнице. Выйдя из подъезда, я заметил, что пошел снег. Небо рассыпалось медленно падающими искрящимися хлопьями, которые таяли у меня на губах. Я ускорил шаг. На площади Каталонии не было ни души, только в самом центре стоял седовласый старик в громоздком сером пальто. Кто это был — ангел-дезертир?.. Этот владыка рассвета стоял, устремив взгляд в небо, и тихо смеялся, тщетно пытаясь поймать снежинки рукой. Когда я поравнялся с ним, старик посмотрел на меня и серьезно улыбнулся, словно знал, что творилось у меня на душе. У него были золотистые глаза, сверкавшие, как волшебные монетки на дне колодца.

— Удачи, — послышалось мне.

Без конца повторяя про себя его благословение, я почти бежал, моля небеса, чтобы не было слишком поздно и чтобы Беа, та Беа из моей истории, все еще ждала меня.

Задыхаясь от бега, почти не чувствуя горла, обожженного холодом, я наконец добрался до дома, где жило семейство Агилар. У подъезда, прислонившись спиной к двери, стоял дон Сатурно Мольеда, консьерж и, по рассказам Беа, тайный поэт-сюрреалист. Дон Сатурно, закутанный в несколько шарфов, в высоких сапогах, с метлой в руке, вышел полюбоваться снежным спектаклем.

Перхоть Господа, — произнес он, зачарованно глядя на снегопад, видимо черновую строку очередного стихотворения.

— Я к сеньорам Агилар, — торжественно объявил я.

— Всем известно: кто рано встает, тому Бог подает, но вы, молодой человек, словно хотите попросить у него повышенную стипендию.

— Дело очень срочное. Меня ждут.

— Отпускаю тебе твои грехи, — возгласил он, жестом благословляя меня.

Я бросился вверх по ступенькам. Поднимаясь, я с тревогой взвешивал свои возможности. Если повезет, мне откроет одна из горничных, в этом случае я не стану с нею церемониться и ворвусь в квартиру, как бы она ни пыталась меня удержать. Если повезет меньше, а это весьма вероятно в такой ранний час, откроет отец Беа. Мне хотелось верить, что дома, во всяком случае до завтрака, он не ходит вооруженным. Я на секунду замер перед дверью, переводя дыхание и собираясь с мыслями, подыскивая слова, которые, как назло, не находились. В конце концов это уже не имело значения. Я решительно взялся за ручку дверного молотка и громко постучал. Через несколько секунд я постучал снова, потом еще и еще, не чувствуя, как бешено колотится сердце, а по лицу струится холодный пот. Когда дверь наконец распахнулась, я все еще держал дверной молоток в руке.

Что тебе нужно?

Передо мной стоял мой старый приятель Томас, сверля меня холодным, полным скрытой ярости взглядом.

— Я пришел к Беа. Можешь избить меня, если хочешь, но я не уйду отсюда, не поговорив с ней.

Томас смотрел на меня, не мигая. Я судорожно сглотнул, чувствуя, что он готов разорвать меня на части прямо сейчас, без предисловий.

— Моей сестры нет дома.

— Томас…

— Беа ушла.

В его голосе слышались отголоски боли и одиночества, которые он тщетно пытался скрыть под маской гнева.

— Ушла? Но куда?

— Я надеялся услышать это от тебя.

— От меня?!

Не обращая внимания на сжатые кулаки и угрожающее выражение лица Томаса, я ворвался в квартиру.

— Беа!!! — кричал я. — Беа, это я, Даниель!

Добежав до середины коридора, я остановился. Пустой дом гулким презрительным эхом отразил звук моего голоса. Никто не вышел на мои крики: ни сеньор Агилар, ни его супруга, ни слуги.

— Я же сказал тебе: здесь никого нет, — прозвучал за моей спиной голос Томаса. — А теперь убирайся отсюда и никогда больше не возвращайся. Мой отец поклялся убить тебя, и я ему мешать не намерен.

— Ради бога, Томас, где твоя сестра?

Он смотрел на меня так, будто не знал, плюнуть ли мне в лицо или пройти мимо.

— Беа ушла из дома, Даниель. Родители уже два дня как безумные разыскивают ее по всему городу. Полиция тоже.

— Но…

— В ту ночь, когда она вернулась от тебя, отец уже ждал ее. Он надавал ей столько пощечин, что разбил ей губы в кровь, но ты не волнуйся, она не назвала твоего имени. Ты не стоишь моей сестры.

Томас…

— Молчи. На следующий день родители отвели ее к врачу.

— Зачем? Беа больна?

— Тобою больна, идиот. Моя сестра беременна. Не вздумай сказать, что ты этого не знал.

У меня задрожали губы. Внезапный холод охватил мое тело, глаза заволокло пеленой, голос пропал. Ноги не слушались меня, но я кое-как поплелся к выходу, однако Томас схватил меня за плечо и отшвырнул к стене.

— Что ты с ней сделал?!

— Томас, я…

От злости у него побелели глаза. Первый удар пришелся на область солнечного сплетения. Я задохнулся от боли. Мои колени подкосились, и я сполз по стене на пол. Огромная ручища железной хваткой сдавила мне горло и рывком подняла на ноги, впечатав в стену.

— Что ты с ней сделал, сукин сын?!

Я попытался высвободиться, но тут же получил сильный удар кулаком в лицо. У меня потемнело в глазах, голова раскалывалась от страшной боли. Я рухнул на кафельный пол коридора. Тогда Томас, не дав мне опомниться, схватил меня за воротник пальто и, протащив по полу до прихожей, вышвырнул на лестницу, как мешок мусора.

Если с Беа что-нибудь случилось, клянусь, я убью тебя! — прорычал он с порога.

Я приподнялся на колени, пытаясь перевести дыхание. Дверь в квартиру с треском захлопнулась, и я остался в полной темноте. Резкая колющая боль прошила затылок и левое ухо. Поморщившись, я поднес руку к голове и ощутил под пальцами теплую липкую жидкость. Кровь. Я хотел встать на ноги, но не смог разогнуться, мышцы живота сводило огненной судорогой, а желудок выворачивало наизнанку. Я сполз вниз по лестнице, прямо под ноги дону Сатурно, который, увидев меня, только покачал головой.

— Зайдите-ка на минутку, вам нужно привести себя в порядок…

Я помотал головой, прижимая руки к животу и чувствуя, как слева голова у меня бешено пульсирует, словно там вот-вот лопнут кровеносные сосуды.

— Да у вас кровь идет! — обеспокоенно сказал дон Сатурно.

— Не в первый раз.

— Продолжайте в том же духе, и рано или поздно подобное с вами уже не случится. Давайте-ка заходите, я позвоню доктору.

Но я уже добрался до двери и, с трудом передвигая ноги, вышел на улицу, избавившись наконец от назойливой любезности консьержа. Снегопад усилился, и тротуары были покрыты густой белой пеленой. Ледяной ветер пронизывал меня насквозь, обжигая своим дыханием рану, из которой сочилась кровь и заливала мне глаза. Я плакал, сам не зная почему: то ли от боли, то ли от ярости, то ли от страха. Снежные вихри в молчаливом безразличии уносили прочь мои трусливые рыдания, и я медленно брел, растворяясь в облаке белой пыли, — очередная тень, оставляющая следы на белой перхоти Бога.