8.
тот вечер в редакцию «Диарио де Барселона» позвонил продавец цветов и оставил для Микеля сообщение. В нем говорилось, что он видел какого-то человека, как призрак бродившего возле бывшего особняка Алдайя. Было уже за полночь, когда Микель подошел к дому № 32 на проспекте Тибидабо. Улица казалась мрачной и пустынной, лишь стрелы лунного света пронизывали темноту засаженной деревьями аллеи. Хотя они не виделись семнадцать лет, Микель сразу узнал Хулиана по его легкой, почти кошачьей походке. Каракс неслышно проскользнул мимо фонтана в темный сад, перепрыгнул через ограду и, словно беспокойный зверь, замер, наблюдая за домом. Микель хотел было окликнуть его, но предпочел не привлекать внимание ненужных свидетелей. Ему казалось, что из окон соседних домов испуганные взгляды тайком наблюдают за всем происходящим на проспекте. Он обошел сад и за домом, в каменной стене ограды, за которой когда-то находились теннисные корты и конюшни, обнаружил углубления, послужившие Караксу ступеньками. Рядом, на земле, были разбросаны отколотые куски камня. Микель, подтянувшись на руках, почти не дыша, смог забраться на стену, но тут же почувствовал острую колющую боль в груди. У него потемнело в глазах. Вытянувшись на стене, ощущая, как дрожат руки, почти ничего не видя от боли, он шепотом окликнул Хулиана. Фигура у фонтана застыла, так что стала бы неотличима от остальных статуй, если бы не блеск в глазах, пристально вглядывавшихся в Микеля. Микель спрашивал себя, узнал ли его Хулиан, ведь прошло почти семнадцать лет, а болезнь так сильно изменила его. Силуэт медленно приближался к Микелю, сжимая в правой руке длинный блестящий предмет. Стекло.
Хулиан… — снова прошептал Микель. Человек резко остановился. Микель услышал звон стекла, упавшего на гравий дорожки. Внезапно из тени показалось лицо Хулиана, худое, заросшее двухнедельной щетиной.
— Микель?
Не в силах ни спрыгнуть со стены в сад, ни спуститься обратно на улицу, Микель протянул ему руку. Хулиан взобрался на ограду и с силой сжал руку друга, коснувшись другой рукой его лица. Они долго смотрели друг на друга, молча, словно каждый ощущал кожей все те бесчисленные раны, которая жизнь нанесла другу.
— Нам нужно уходить отсюда, Хулиан. Тебя ищет Фумеро. Вся история с Алдайя была западней.
— Я знаю, — пробормотал Хулиан безжизненным голосом.
— Дом заперт. Уже много лет здесь никто не живет. Давай, помоги мне спуститься, и пойдем отсюда.
Каракс вновь вскарабкался на каменную стену. Он обхватил Микеля двумя руками и почувствовал, какое у того иссохшее тело под слишком просторной одеждой. Кожа да кости, почти без плоти и мускулов. Спустившись, Хулиан подхватил Микеля под мышки, почти взвалил на себя, и они быстро пошли по темной улице Роман Макайя.
— Что с тобой? — шепотом спросил Каракс.
— Ничего серьезного. Какая-то лихорадка. Но мне уже намного лучше.
Но от Микеля пахло болезнью, так что Хулиан не стал больше ни о чем расспрашивать. Они спустились по улице Леона XIII до проспекта Сан-Хервасио, где показались огни кафе. Друзья заняли столик в глубине, подальше от окна. В кафе было пусто, только двое завсегдатаев скучали за стойкой бара в дыму сигарет и под воркование радио. Официант с бледно-восковым лицом и потупленным взглядом принял заказ. Теплое бренди, кофе и чего-нибудь перекусить.
Микель к еде не притронулся. Каракс же, голодный, с жадностью ел за двоих. Они смотрели друг на друга в липком полумраке кафе, словно завороженные быстротечностью времени. Когда они виделись в последний раз, обоим было в половину меньше лет, чем теперь. Они расстались детьми, и вот судьба вновь свела их, превратив одного в беглого преступника, а другого в умирающего калеку. Оба спрашивали себя, жизнь ли сдала им такие карты, или же они сами так разыграли эту партию.
— Я ведь не поблагодарил тебя за все то, что ты сделал для меня за эти годы, Микель.
— Не надо. Я сделал то, что был должен и хотел сделать. Меня не за что благодарить.
— Как Нурия?
— Так же, как ты ее оставил.
Каракс опустил глаза.
— Два месяца назад мы поженились. Не знаю, писала ли она тебе об этом.
Каракс не смог разомкнуть губы и лишь отрицательно покачал головой.
— Ты не имеешь права ни в чем упрекать ее, Хулиан.
— Знаю. Я не имею права ни на что.
— Почему ты сразу не пришел к нам?
— Я не хотел подвергать вас опасности.
— Это уже не в твоей власти. Где ты провел все эти дни? Ты будто сквозь землю провалился.
— Так оно и было. Почти. Я был дома. Дома у отца.
Микель посмотрел на него с удивлением. И Хулиан рассказал ему, что, приехав в Барселону, он не знал, куда податься, и пришел в тот дом, где провел детство. Он боялся, что никого там не застанет. Но мастерская была на своем месте, открытая, а за прилавком томился лысый старик с потухшим взглядом. Хулиан решил, что не будет ни заходить, ни сообщать отцу, что он приехал, но Антони Фортунь заметил незнакомца по другую сторону витрины. Их взгляды встретились, и Хулиан словно оцепенел. Из глаз шляпника покатились слезы, он выбежал на улицу и, не говоря ни слова, затащил сына в магазин. Потом быстро опустил решетки на окнах и, как только они оказались недосягаемыми для внешнего мира, Фортунь, плача навзрыд, бросился Хулиану на шею.
Шляпник рассказал сыну, что полиция уже искала его здесь два дня назад. Некто Фумеро, человек с дурной репутацией, который, как говорили, еще месяц назад состоял на службе у головорезов генерала Годеда, а теперь был на короткой ноге с лидерами анархистов, сказал ему, что Каракс едет в Барселону, что в Париже он хладнокровно убил Хорхе Алдайя и что его разыскивают также и за другие преступления, список которых шляпник слушать не стал. Фумеро добавил, что не сомневается: если по какому-нибудь невероятному стечению обстоятельств блудный сын объявится здесь, шляпник непременно выполнит свой гражданский долг и сообщит об этом куда следует. Фортунь заверил его в своей полной лояльности. Шляпника, конечно, задело, что такая змея как Фумеро даже не сомневается в его подлости. Как только свора полицейских покинула магазин, Антони направился в часовню собора, где когда-то познакомился с Софи, и стал горячо молиться своему святому, чтобы тот направил стопы сына к отчему дому, пока не стало слишком поздно. Когда Хулиан пришел в мастерскую к отцу, шляпник сразу же предупредил его о нависшей над ним угрозе.
Какое бы дело ни привело тебя в Барселону, сынок, позволь сделать его за тебя, пока ты будешь прятаться в моем доме. Твоя комната по-прежнему такая, как ты ее оставил, и она всегда будет твоей, пока ты в этом нуждаешься.
Хулиан признался, что приехал разыскать Пенелопу Алдайя. Фортунь поклялся сыну, что найдет ее, а когда они воссоединятся, поможет им бежать и укрыться в надежном месте, подальше от Фумеро, от прошлого, от всего.
Несколько следующих дней Хулиан провел в доме на Сан-Антонио, а его отец метался по всему городу, пытаясь разыскать следы Пенелопы Алдайя. Каракс жил в своей бывшей комнате, где Фортунь ничего не поменял, как и сказал. Все вещи так и остались на своих местах, но почему-то теперь они казались Хулиану очень маленькими, словно дома, окружающие предметы, да и сама жизнь со временем уменьшались в размерах. Там были его старые тетради, карандаши, которые он очинил в день бегства в Париж, книги, так и не дождавшиеся, что их прочтут, чистая одежда в шкафу. Шляпник рассказал, что Софи ушла от него вскоре после бегства Хулиана. Фортунь долго ничего не знал о ней, но однажды она написала ему из Боготы, где уже давно жила с другим мужчиной. Они стали переписываться, «всегда вспоминая о тебе», признавался шляпник, «ведь ты — единственное, что нас объединяет». Когда шляпник говорил это, Хулиану показалось, что он все еще надеется вернуть любовь жены, хотя давно уже потерял ее.
По-настоящему любишь только раз в жизни, Хулиан, но не всегда понимаешь это.
Фортунь, казалось, решил вступить в гонку со временем, чтобы заново прожить жизнь, которая ему самому не удалась. Он не сомневался, что Пенелопа для Хулиана — любовь всей его жизни, и верил, сам того не сознавая, что, если сейчас поможет найти ее, быть может, и ему самому удастся найти потерянное, заполнить гнетущую пустоту, яростно, словно проклятие, въедавшуюся ему в кожу и кости.
Несмотря на все усилия Фортуня и к его великому разочарованию, вскоре он убедился, что в Барселоне нет и следа Пенелопы, да и всей семьи Алдайя. Человек скромного происхождения, всю жизнь работавший, чтобы хоть как-то держаться на плаву, Антони Фортунь никогда не был вполне уверен в неколебимости богатства и высокого общественного положения. Пятнадцати лет нищеты и лишений оказалось достаточно, чтобы стереть с лица земли дворцы, другую собственность, да и вообще следы некогда знаменитого рода. При упоминании фамилии Алдайя кому-то еще она казалась знакомой, но никто уже не помнил, кому она принадлежала. Когда Микель Молинер и Нурия Монфорт пришли в магазин Фортуня, чтобы узнать о Хулиане, шляпник решил, что они — агенты инспектора Фумеро. Он никому больше не позволит отнять у него сына. Пусть хоть сам всемогущий Господь, который всегда был глух к его мольбам, решит спуститься с небес. Если только Он вздумает снова разъединить их с сыном в бурном и безжалостном потоке жизни, Антони Фортунь навсегда от Него отречется.
Именно о шляпнике, бродившем возле дома Алдайя на проспекте Тибидабо, и рассказал нам уличный торговец. То, что цветочник принял за дурной характер, было твердостью духа, обретаемой только теми, кто — пусть поздно, но лучше уж поздно, чем никогда — находит цель, ради которой стоит жить, и начинает жадно преследовать ее, желая наверстать упущенное время. К сожалению, Господь и на этот раз не внял молитвам Антони Фортуня. На грани отчаяния, шляпник, наконец, осознал, что не в его силах найти давно исчезнувшую девушку, которую уже никто не помнил и которая стала бы спасением для его сына и для него самого. Боже, сколько еще потерянных душ тебе нужно, чтобы насытиться? — взывал шляпник к небесам. Господь в величии вселенского спокойствия взирал на него, не мигая.
— Я не нашел ее, Хулиан… Клянусь, что…
— Не беспокойтесь, отец. Я сам должен это сделать. Вы и так мне очень помогли.
В ту ночь Хулиан впервые вышел на улицу. Он был твердо уверен, что отыщет Пенелопу.
Микель слушал рассказ своего друга и думал, как ему воспринимать эту историю: как чудо или как проклятие. Он даже не обратил внимания на официанта, который кому-то звонил по телефону, шепча в трубку, а потом, искоса наблюдая за входной дверью, слишком усердно вытирал стаканы на барной стойке, где сальные пятна беспощадно завладели всем свободным пространством. Хулиан тем временем рассказывал о своих злоключениях в Барселоне. Микелю даже в голову не пришло, что Фумеро мог побывать в этом и дюжине других кафе на проспекте Тибидабо, и что, стоит Караксу переступить порог хоть одного из них, звонок в полицейское управление будет делом нескольких секунд. Когда полицейская машина остановилась напротив кафе, а официант незаметно ретировался на кухню, Микель вдруг ощутил ледяное спокойствие неизбежности. Каракс прочел это в его взгляде и обернулся. Призрачные тени в серых плащах промелькнули за окнами. Несколько лиц на мгновение прижались к стеклу, над их головами поднимался пар. Фумеро среди них не было. Его появлению всегда предшествовали стервятники.
Уходим отсюда, Хулиан…
— Идти некуда, — произнес Каракс таким невозмутимым тоном, что Микель оцепенел.
Только теперь он заметил револьвер в руке Хулиана и холодную решимость в его глазах. Колокольчик на двери звякнул, разрезав тишину, нарушаемую бормотанием радио. Микель выхватил пистолет из рук Каракса и пристально посмотрел на него.
— Дай мне твои документы, Хулиан!
Трое полицейских с притворной небрежностью уселись за барную стойку. Один из них краем глаза оценил обстановку. Двое других почти одновременно опустили правую руку в карман плащей.
— Документы, Хулиан! Давай!
Каракс молча покачал головой.
— Мне осталось жить месяц, от силы два. Один из нас должен выйти отсюда, Хулиан. Ты опережаешь меня по очкам. Не знаю, найдешь ли ты Пенелопу, но Нурия ждет тебя.
— Нурия твоя жена.
— Ты помнишь о нашем уговоре? Если я умру, все то, что принадлежало мне, переходит к тебе…
— …все, только не мечты.
Они в последний раз улыбнулись друг другу. Хулиан протянул ему свой паспорт. Микель вложил его в экземпляр «Тени ветра», который всегда носил в кармане пальто.
— Скоро увидимся, — прошептал Хулиан.
— Не торопись. Я подожду.
Когда трое полицейских оглянулись, Микель уже встал из-за стола и шел прямо на них. Вначале они увидели перед собой дрожащего, смертельно бледного человека. Он широко улыбался, а в уголках его тонких безжизненных губ выступила кровь. Когда полицейские заметили револьвер в его правой руке, Микель был уже в нескольких метрах. Один хотел что-то крикнуть, но первый же выстрел снес ему нижнюю челюсть. Мертвое тело упало на колени под ноги Микелю. Двое других агентов выхватили пистолеты. Второй выстрел настиг того из них, который казался старше. Пуля попала в живот и, пробив позвоночник, застряла в барной стойке, забрызгав ее кровью и внутренностями. В третий раз Микель выстрелить не успел. Оставшийся в живых полицейский уже приставил пистолет к его груди. Микель почувствовал холод стали, прижатой к ребрам прямо напротив сердца, и натолкнулся на взгляд, полный ужаса.
Стоять, сволочь, а не то, клянусь, я расколю тебя на две половинки!
Микель улыбнулся и медленно поднял револьвер к лицу агента. Тому на вид было не больше двадцати пяти, и у него дрожали губы.
— Скажешь Фумеро, что Каракс просил передать: я все еще помню его матросский костюмчик.
Он не услышал звука выстрела и не почувствовал боли. Глухой удар, словно молот, разом погасив звуки и цвета окружающего мира, отбросил Микеля на стеклянную дверь. Пробив ее насквозь и уже падая на тротуар, он ощутил страшный холод, поднимающийся к горлу, свет стал тускнеть, улетая прочь, словно пыль на ветру. Последнее, что успел увидеть в своей жизни Микель Молинер, был силуэт Хулиана, бегущего вниз по улице. Микелю было тридцать шесть лет — больше, чем он надеялся прожить. Еще до того, как он рухнул на усыпанную окровавленным стеклом мостовую, он был уже мертв.