2.
По возвращении в Барселону я долго не решалась нанести визит Микелю Молинеру. Мне необходимо было забыть Хулиана, и я сознавала, что, если Микель меня спросит о нем, я не буду знать, что ответить. Когда мы снова встретились, я поняла, что мне не нужно ничего ему объяснять. Микель посмотрел мне в глаза и молча кивнул. Казалось, он еще больше похудел со дня моего отъезда в Париж. Его лицо покрывала болезненная бледность, но я приписала ее непомерной работе, которой он словно наказывал себя. Микель признался, что испытывает серьезные финансовые затруднения. Почти все свое наследство он растратил на благотворительные цели, и теперь адвокаты его братьев пытались лишить его виллы, ссылаясь на один из пунктов завещания старого Молинера, согласно которому Микель мог владеть виллой лишь при условии, что обладает достаточными средствами для поддержания ее в достойном виде и что он в состоянии доказать свою платежеспособность. В противном случае вилла Пуэртаферриса переходила во владение его братьев.
Наверное, перед смертью отец почувствовал, что я собираюсь потратить его деньги, все до последнего сентимо, на то, что он так ненавидел в жизни.
Писательские и переводческие заработки Микеля не позволяли ему содержать столь дорогостоящую недвижимость.
— Деньги зарабатывать нетрудно, — сетовал он. — Трудно зарабатывать их, делая то, чему стоит посвятить жизнь.
Я подозревала, что тайком он начал пить. Иногда у него дрожали руки. Я приходила к нему каждое воскресенье и заставляла выходить на улицу, чтобы хоть на некоторое время оторвать его от письменного стола и энциклопедий. Я знала, что ему тяжело видеть меня. Он вел себя так, словно не помнил, что сделал мне предложение, а я ему отказала, но иногда я замечала в его глазах выражение страсти, желания и отчаяния. Единственная причина, по которой я подвергала его таким мучениям, была исключительно эгоистичной: только Микель знал правду о Хулиане и Пенелопе Алдайя.
За те месяцы, что я провела вдали от Хулиана, Пенелопа превратилась в призрак, пожиравший все мои сны и мысли. Я все еще помнила выражение разочарования на лице Ирен Марсо, когда она поняла, что я не та, кого Хулиан ждал все эти годы. Даже не будучи рядом с ним, Пенелопа оказалась для меня слишком сильной соперницей. В моем воображении она представлялась совершенством, лучом солнца, в тени которого терялась я сама, недостойная, слишком обыкновенная, слишком реальная. Я никогда не думала, что могу ненавидеть так сильно и, настолько не желая этого, ненавидеть женщину, с которой не была знакома, которую никогда в жизни не видела. Мне кажется, я верила, что, если мы встретимся лицом к лицу, если я пойму, что она — обычная женщина из плоти и крови, ее чары рассеются, и Хулиан вновь будет свободен. И я тоже. Мне хотелось верить, что все это лишь вопрос времени и терпения. Рано или поздно Микель мне расскажет правду. И эта правда сделает меня свободной.
Однажды, когда мы гуляли во внутреннем дворе собора, Микель снова стал оказывать мне настойчивые знаки внимания. Я взглянула на него и увидела одинокого отчаявшегося человека. Я знала, что делаю, когда привела его домой и позволила соблазнить себя. Я сознавала, что обманываю его, и что он тоже это знает, но у меня никого больше не было в этом мире. Так мы стали любовниками, любовниками от отчаяния. Я видела в его глазах то, что хотела бы видеть в глазах Хулиана. Я чувствовала, что, отдаваясь ему, мщу Хулиану, Пенелопе и всему тому, чего была лишена сама. Микель, страдая от страсти и одиночества, понимал, что наша любовь — всего лишь жалкая комедия, и все равно не мог отпустить меня. Каждый день он пил все больше, и ему уже не всегда хватало сил предаваться страсти. Тогда он принимался горько шутить, что мы за рекордно короткое время превратились в типичную супружескую пару. Мы продолжали причинять друг другу боль из-за слепого раздражения и трусости. Однажды ночью, когда прошел уже почти год со дня моего возвращения из Парижа, я попросила его рассказать мне правду о Пенелопе. Микель был пьян и чуть не помешался от охватившего его бешенства. Таким я никогда его не видела. Дрожа от ярости, он стал оскорблять меня, обвинять в том, что я никогда его не любила, что я дешевая шлюха. Он в клочья порвал на мне одежду, а когда уже собрался взять меня силой, я перестала сопротивляться и откинулась назад, безропотно предлагая ему себя, молча глотая слезы. Микель упал на колени и стал умолять меня простить его. Как бы мне хотелось найти в себе силы любить его, а не Хулиана! Если бы я могла, я бы предпочла остаться рядом с ним. Но это было выше моих сил. Мы обнялись в темноте, и я попросила у него прощения за всю ту боль, которую ему причинила. Тогда он сказал, что расскажет мне о Пенелопе Алдайя, если я действительно этого хочу. И даже в этом я ошиблась.
В то воскресенье 1919 года, когда Микель Молинер приехал на вокзал, чтобы передать билет до Парижа своему другу Хулиану и проводить его, он уже знал, что Пенелопа не придет. Он знал, что за два дня до этого, когда Рикардо Алдайя вернулся в Мадрид, его супруга призналась ему, что застала Хулиана и их дочь Пенелопу в комнате ее няни Хасинты. Хорхе Алдайя сообщил Микелю обо всем, что произошло в тот день, взяв с него клятву никому никогда не рассказывать о случившемся. Хорхе сказал, что дон Рикардо, получив это известие, впал в ярость и, крича как безумный, бросился в комнату Пенелопы, которая, услышав дикие вопли отца, заперлась на ключ и рыдала от ужаса. Дон Рикардо ногой вышиб дверь и нашел Пенелопу, дрожащую, на коленях умоляющую о прощении. Тогда он отвесил дочери такую сильную пощечину, что она опрокинулась на спину. Даже Хорхе не смог повторить все те ужасные слова, которые выкрикивал дон Рикардо, вне себя от гнева. Все члены семьи и прислуга в страхе ждали внизу, не зная, что предпринять. Хорхе спрятался в своей комнате, но и туда доносились яростные крики дона Рикардо. Хасинта была уволена в тот же день. Дон Рикардо даже не потрудился поговорить с ней. Он приказал другим слугам выгнать ее из дома и пригрозил подобной участью каждому, кто осмелится поддерживать с ней отношения.
Была уже полночь, когда дон Рикардо спустился в библиотеку. Он запер Пенелопу на ключ в бывшей комнате Хасинты и категорически запретил кому-либо из родственников или слуг входить к ней. Из своей комнаты Хорхе слышал, как отец с кем-то говорил внизу. На рассвете пришел доктор. Сеньор Алдайя проводил его в спальню Пенелопы и ждал за дверью, пока врач осматривал ее. Закончив, тот кивнул, получил свой гонорар и удалился. Хорхе слышал, как отец предупредил доктора, что если тот осмелится с кем-нибудь обсуждать случившееся в их доме, он лично позаботится о том, чтобы навсегда испортить его репутацию и лишить права заниматься медициной. Даже Хорхе понимал, что это означало.
Хорхе сказал, что очень беспокоится о Пенелопе и Хулиане. Он никогда прежде не видел отца в таком гневе. Даже принимая во внимание проступок, совершенный любовниками, он никак не мог понять масштабы этой дикой ярости. Должно быть что-то еще, думал он, что-то более серьезное. Дон Рикардо распорядился, чтобы Хулиана выгнали из школы Святого Габриеля, и связался с его отцом, шляпных дел мастером, с тем, чтобы сообщить ему, что его сын немедленно отправляется в армию. Микель, узнав об этом, понял, что не сможет сказать Хулиану правду. Если он расскажет ему, что дон Рикардо Алдайя держит Пенелопу под замком и что она беременна, Хулиан никогда не сядет в этот поезд до Парижа. Микель также понимал, что остаться в Барселоне было для его друга равносильно смерти. Именно поэтому он принял решение солгать ему и отправить в Париж, не рассказав о случившемся и заверив, что Пенелопа рано или поздно приедет к нему. Прощаясь с Хулианом в тот день на вокзале, он хотел верить, что не все еще потеряно.
Несколько дней спустя, когда выяснилось, что Хулиан исчез, разверзлись врата ада. У дона Рикардо Алдайя от бешенства шла пена изо рта. Он поставил на ноги все полицейское управление, чтобы отыскать и схватить беглеца. Безуспешно. Тогда он обвинил шляпника в нарушении договора и пригрозил окончательно разорить его. Ничего не понимавший шляпник в свою очередь обвинил супругу в организации побега их негодяя сына и пообещал навсегда выгнать ее из дома. Никому и в голову не пришло, что все это было делом рук Микеля Молинера. Никому, кроме Хорхе Алдайя, который еще через две недели явился к нему домой. Его уже не переполняли страх и беспокойство, как несколько дней назад. Теперь это был совсем другой Хорхе, повзрослевший и лишенный прежней наивности. Что бы ни скрывалось за гневом отца, Хорхе все узнал. Причину своего визита он изложил очень коротко: он знал, что Микель помог Хулиану скрыться. Хорхе объявил, что отныне они не могут оставаться друзьями, что он не желает впредь его видеть, и пригрозил убить его, если Микель расскажет кому-нибудь о случившемся в их доме две недели назад.
Еще через неделю Микель получил из Парижа письмо под вымышленным именем. Хулиан сообщал ему свой адрес и писал, что у него все в порядке, что он очень скучает, и спрашивал, как дела у Пенелопы и его матери. В конверте было и другое письмо, адресованное Пенелопе, которое Микель должен был отправить из Барселоны. Первое из тех, которые она так и не прочла. В целях предосторожности Микель выждал несколько месяцев. Он каждую неделю писал Хулиану, сообщая только то, что считал нужным, то есть почти ничего. Хулиан, в свою очередь, рассказывал ему, как сложно складывается его жизнь в Париже, что он чувствует себя совсем одиноким и отчаявшимся. Микель посылал ему деньги, книги и заверения в дружбе. В каждое свое письмо Хулиан вкладывал новые послания для Пенелопы. Микель отсылал их с разных почтовых отделений, хотя понимал, что это бесполезно. В письмах Микелю Хулиан постоянно осведомлялся о Пенелопе. Микель не мог ничего ему рассказать. Он узнал от Хасинты, что Пенелопа не выходит из дома с того дня, как отец запер ее в комнате на третьем этаже.
Однажды ночью, когда Молинер возвращался домой, дорогу ему преградил вышедший из темноты Хорхе Алдайя. «Ты что, уже пришел меня убивать?» — спросил Микель. Хорхе заявил, что пришел оказать огромную услугу ему и его другу Хулиану. Он протянул ему письмо и потребовал отправить его Хулиану, где бы он ни скрывался. «Так будет лучше для всех», — изрек он поучительным тоном. Письмо было написано рукой Пенелопы Алдайя.
Дорогой Хулиан!
Я пишу, чтобы сообщить тебе о своем предстоящем бракосочетании и прошу тебя никогда больше не писать мне. Забудь меня и живи своей жизнью. Я не держу на тебя зла, но с моей стороны было бы нечестно не признаться, что я никогда тебя не любила и никогда не смогу полюбить. Где бы ты ни был, я желаю тебе самого лучшего.
Пенелопа.
Микель тысячу раз читал и перечитывал это письмо. Почерк был ее, но он ни на секунду не поверил, что Пенелопа могла написать такое по собственной воле. «Где бы ты ни был…» Пенелопа отлично знала, что Хулиан в Париже и ждет ее. Если она скрыла, что знает о его местонахождении, размышлял Микель, то лишь для того, чтобы спасти его. По этой же самой причине ему никак не удавалось понять, что заставило ее написать эти строки. К каким еще угрозам прибегнул дон Рикардо Алдайя, чтобы вынудить ее провести целую вечность взаперти как пленницу в собственной спальне? Пенелопа лучше чем кто-либо понимала, что такое письмо было как отравленный кинжал в сердце Хулиана: девятнадцатилетний мальчик, затерянный в далеком чужом городе, покинутый всеми, жил одной лишь тщетной надеждой вновь встретиться с ней. От какой опасности хотела она его уберечь, так жестоко отталкивая от себя? После долгих размышлений Микель решил не отправлять письмо, прежде чем выяснит причину, вынудившую Пенелопу написать его. Он не мог без серьезного повода своей собственной рукой вонзить этот нож в сердце своего друга.
Спустя несколько дней он узнал, что дон Рикардо, которому до смерти надоело наблюдать, как Хасинта Коронадо бродит возле дверей его дома и умоляет сообщить ей хоть что-нибудь о Пенелопе, воспользовался своими многочисленными связями и отправил няню собственной дочери в сумасшедший дом в Орте. Когда Микель Молинер захотел проведать ее, ему было категорически отказано. Хасинта Коронадо провела первые три месяца своего заключения в одиночной палате в абсолютной тишине и без света. А через эти три месяца улыбающийся молодой доктор сообщил ему, что отныне покорность пациентки гарантирована. Подталкиваемый каким-то предчувствием, Микель решил посетить пансион, где Хасинта жила после того, как ее выгнали из дома Алдайя. Спросив, кто он, хозяйка пансиона вспомнила, что Хасинта оставила для него письмо, а также задолжала за три недели. Заплатив долг, в существовании которого он сильно сомневался, Микель принялся за письмо. Хасинта писала, что одна из служанок Алдайя, Лаура, была уволена, когда выяснилось, что она тайно отправила Хулиану письмо от Пенелопы. Микель сообразил, что единственный адрес, по которому Пенелопа могла отправить записку из своего заточения, был дом родителей Хулиана в Сан-Антонио. Пенелопа надеялась, что они, в свою очередь, смогут переслать это письмо своему сыну в Париж.
Тогда Микель решил навестить Софи Каракс, чтобы забрать послание и переправить его Хулиану. Но когда он прибыл в дом семьи Фортунь, его ожидал неприятный сюрприз: Софи Каракс там больше не проживала. По слухам, ходившим в доме, она ушла от мужа буквально накануне его визита. Тогда Микель попытался поговорить со шляпником, который вот уже несколько дней сидел, закрывшись, в своей мастерской, растерзанный яростью и унижением. Микель намекнул, что приехал за неким письмом, которое пришло на имя сына сеньора Фортуня несколько дней назад.
— У меня нет сына, — был единственный ответ. Микель Молинер уехал, так и не узнав, что письмо осталось у консьержки и что спустя много лет, ты, Даниель, найдешь его и прочтешь те слова, на этот раз искренние, которые Пенелопа хотела сказать Хулиану, но которые ему так и не довелось прочесть.
Когда Микель выходил из шляпной мастерской Фортуня, к нему подошла Висентета, соседка из квартиры напротив, и спросила, не разыскивает ли он случайно Софи. Микель кивнул:
— Я друг Хулиана.
Висентета сообщила, что Софи живет в дешевом пансионе на улочке прямо за зданием почтамта, ожидая отправления корабля, на котором собирается уехать в Америку. Микель направился по указанному адресу. Ему пришлось подняться по узкой убогой лестнице, темной и душной, прежде чем он обнаружил Софи Каракс на вершине этой пыльной спирали с шатающимися ступеньками. Она жила в темной сырой комнате на четвертом этаже. Мать Хулиана сидела напротив окна. На кровати стояли два запечатанных чемодана, в которых словно были погребены двадцать два года ее жизни в Барселоне.
Когда Софи прочла письмо Пенелопы, которое принес Микелю Хорхе Алдайя, она разразилась слезами бессильной ярости.
— Она все знает, — бормотала она. — Бедняжка, она знает…
— Что знает? — спросил Микель.
— Это я во всем виновата, — сказала Софи. — Только я.
Микель, не понимая, сжал ее руки в своих. Софи не осмеливалась встретиться с ним взглядом.
— Пенелопа и Хулиан — брат и сестра, — прошептала она.