33.
Густаво Барсело слушал внимательно, с мудрым видом эскулапа или папского нунция, положив подбородок на сцепленные пальцы и поставив локти на стол. Он смотрел на меня не мигая и иногда кивал так, словно замечал в моем рассказе какие-то погрешности или одному ему ведомые детали, которые позволяли составить собственное мнение на основе тех фактов, что я выкладывал. Каждый раз, когда я останавливался, букинист испытующе поднимал брови и шевелил правой рукой, побуждая меня поскорее распутать клубок моей истории, которая, казалось, его изрядно забавляла. Иногда он поднимал палец или возводил глаза к потолку, словно отмечая неувязки в повествовании. Часто на его губах появлялась сардоническая улыбка, которую я относил на счет наивности или полного идиотизма моих умозаключений.
— Знаете, если вам все кажется такой ерундой, я лучше помолчу.
— Напротив. Глупцы говорят, трусы молчат, мудрецы слушают.
— Кто это сказал? Сенека?
— Нет. Сеньор Браулио Реколонс, хозяин мясной лавки на улице Авиньон, у него талант ко всему, что касается колбасы и метких максим. Продолжай, прошу тебя. Ты говорил о той острой на язык девушке…
— Беа. Но это мое личное дело и не имеет никакого отношения ко всему остальному.
Барсело тихо рассмеялся. Я собирался возобновить рассказ, но тут в дверях появился, тяжело дыша, доктор Солдевила, очень усталый.
Простите. Я, пожалуй, пойду. Пациент чувствует себя хорошо и, если так можно выразиться, полон энергии. Этот господин еще нас всех переживет. Он утверждает, что болеутоляющее его страшно взбодрило, и отказывается лежать в постели, при этом настаивает на разговоре с сеньором Даниелем о чем-то, чем отказался поделиться со мной, поскольку, по его словам, клятве Гиппократа, или Врунократа, как он выразился, не доверяет.
— Мы сейчас же идем к нему. И простите бедного Фермина, его грубые слова, без сомнения, — последствия травмы.
— Возможно, но я не исключаю, что он просто бессовестный тип. Постоянно щиплет медсестру за задницу и декламирует стишки о ее прекрасных полных бедрах.
Мы проводили доктора и медсестру до дверей, горячо поблагодарили их за помощь, а войдя в спальню, обнаружили, что Бернарда ослушалась-таки приказа Барсело и уснула рядом с Фермином: тревога, бренди и усталость взяли свое. Фермин, весь в повязках, примочках и гипсе, нежно приобняв, гладил ее волосы. Все его лицо было сплошным ужасным на вид кровоподтеком, на котором был заметен только огромный нос, глаза побитого мышонка и уши-локаторы. Беззубая улыбка разбитых губ выражала триумф, и он встретил нас победным жестом: поднял руку и растопырил два пальца.
— Как вы, Фермин? — спросил я.
— Двадцать лет долой, — тихо, чтобы не разбудить Бернарду, ответил он.
— Не притворяйтесь, Фермин, я же вижу, как вас отделали. Просто кошмар. Вы уверены, что все нормально? Голова не кружится? Никаких голосов не слышите?
Раз уж вы об этом, то иногда я вроде бы слышу какой-то неблагозвучный и неритмичный шум, как будто макака пытается играть на пианино.
Барсело нахмурился: было слышно, как Клара все еще стучала по клавишам.
— Не волнуйтесь, Даниель, со мной бывало и похуже. Этот Фумеро даже свое клеймо не может поставить как надо.
— Так, значит, новое лицо у вас от самого инспектора Фумеро, — сказал Барсело. — Вы вращаетесь в высших сферах!
— До этой части рассказа я еще не дошел, — ответил я.
Фермин бросил на меня тревожный взгляд.
— Успокойтесь, Фермин, Даниель вводит меня в курс ваших похождений, и я должен признать, что история интереснейшая. Да, Фермин, а как насчет того, чтобы и вам исповедаться? Имейте в виду, я два года проучился в семинарии.
— А посмотреть на вас, так не меньше трех, дон Густаво.
— О времена, о нравы! Никто нынче греха не боится. Вы первый раз в моем доме — и уже в постели со служанкой.
— Посмотрите только на нее. Ах, бедняжка, вылитый ангел! Мои намерения чисты, дон Густаво.
Ваши намерения — дело ваше и Бернарды, она уже не маленькая. Ну ладно. В какие авгиевы конюшни вы вляпались?
— Даниель, что вы успели рассказать?
— Мы дошли до второго акта: появление femme fatale, — уточнил Барсело.
— Нурии Монфорт? — спросил Фермин Барсело с наслаждением облизнулся:
— Ах, там еще и не одна? Просто какое-то похищение из сераля. [85]
— В присутствии моей невесты попрошу говорить о таких вещах потише.
— У вашей невесты в крови полбутылки бренди «Лепанто». Ее сейчас из пушек не разбудишь. Ну же, пусть Даниель расскажет остальное. Три головы лучше, чем две, особенно если третья — моя.
Фермин, несмотря на повязки, попытался пожать плечами.
— Я не возражаю, Даниель, решайте сами.
Смирившись с тем, что дон Густаво Барсело оказался с нами в одной лодке, я довел рассказ до момента, когда Фумеро со своими людьми встретили нас на улице Монкада несколько часов назад. Когда я закончил, Барсело встал и принялся расхаживать по комнате, размышляя. Мы с Фермином осторожно наблюдали за ним, а Бернарда храпела, как бычок.
— Девочка моя, — умиленно шепнул Фермин.
— Тут много интересного, — сказал, наконец, букинист. — Ясно, что инспектор Фумеро завяз здесь по самые уши, вот только как и почему — не могу уловить. С другой стороны, эта женщина…
— Нурия Монфорт.
— Да, вот еще тема: Хулиан Каракс возвращается в Барселону, и его тут убивают через месяц, причем до этого никто его ни разу не встретил. Ясно, что та женщина врет, особенно насчет времени.
— Я об этом и говорю с самого начала, — сказал Фермин. — Но ведь у нас тут горячая юность, которая ничего видеть не желает.
— Кто бы говорил. Тоже мне, Святой Хуан де ла Крус. [86]
Стоп. Давайте успокоимся и обратимся к фактам. Кое-что в рассказе Даниеля кажется мне еще более странным, чем все остальное, и речь здесь не о чем-то эдаком, а об обычной и с виду банальной детали.
— Просветите нас, дон Густаво.
— Отец Каракса отказался опознавать тело Хулиана, сказав, что у него нет сына. Это очень странно, даже противоестественно. Ни один отец в мире так не скажет. Неважно, что между ними было при жизни, перед лицом смерти всякий становится сентиментальным. Стоя у гроба, мы видим только хорошее и то, что хотим видеть.
— Какие слова, дон Густаво, — вставил Фермин. — Можно, я возьму их на вооружение?
— Из всякого правила есть исключения, — возразил я. — Насколько нам известно, сеньор Фортунь был человеком весьма странным.
— Все, что мы о нем знаем, это сплетни из третьих рук, — сказал Барсело. — Когда все в один голос называют кого-то чудовищем, тут одно из двух: он либо святой, либо о нем не говорят и половины того, что есть на самом деле.
— Признайтесь, вы почему-то сразу полюбили этого шляпника, видать, за скудоумие.
— При всем уважении к профессии, когда репутация негодяя подтверждена только консьержкой, я неизбежно начинаю в ней сомневаться.
— Если следовать вашим правилам, то вообще ничему нельзя доверять. У нас вся информация из третьих рук, и даже из четвертых. И не только от консьержек.
— Не верь тому, кто верит всем, — заявил Барсело.
— Нынче вечером вы явно в ударе, дон Густаво, — похвалил Фермин. — Перлы так и сыплются. Мне бы ваш ясный ум.
Тут бесспорно только одно: вам нужна моя помощь в том, что касается организации и, возможно, финансов. Конечно, если вы собираетесь покончить с этим делом до того, как инспектор Фумеро поселит вас в камере-люкс в Сан-Себас. Фермин, так вы со мной?
— Я — как Даниель. Велит он мне, так я в младенца Иисуса наряжусь.
— Даниель, что скажешь?
— Вы сами все сказали. Что предлагаете?
— Мой план таков: пока Фермин отдыхает, тебе, Даниель, наверное, стоит навестить сеньору Нурию Монфорт и выложить перед ней все карты. Ты, мол, в курсе, что она лжет и что-то скрывает, а дальше будет видно из разговора.
— И чего мы этим добьемся?
— Посмотрим, как она отреагирует. Может, ничего и не скажет. Или снова соврет. Важно, так сказать, вонзить бандерилью в быка, правда, в нашем случае речь идет о телочке (надо же, какой убийственный образ!), и посмотреть, куда она нас выведет. Вот тогда вы и вмешаетесь, Фермин. Даниель повесит кошке на шею колокольчик, [87] а вы понаблюдаете и, как только она проглотит наживку, последуете за ней по пятам.
— Может, она никуда и не пойдет, — возразил я.
— Вот Фома неверующий! Пойдет. Рано или поздно — пойдет. И что-то мне подсказывает, что в этом случае скорее рано, чем поздно. Я исхожу из особенностей женской психологии.
— А вы тем временем чем займетесь, доктор Фрейд? — спросил я.
— Это мое дело. Со временем узнаешь и скажешь спасибо.
Я взглянул на Фермина в поисках поддержки, но тот уже спал, обняв Бернарду, и не слышал триумфальной речи Барсело. Голова его покоилась на ее плече, а с уголка губ тянулась слюнка, как у сладко спящего ребенка. Бернарда издавала глубокий гулкий храп.
Хоть бы с этим у нее все было хорошо, — прошептал Барсело.
— Фермин — замечательный человек, — уверил я его.
— Должно быть, так, ведь не внешностью же он ее покорил. Ладно, пойдем.
Мы погасили свет и осторожно вышли, прикрыв за собой дверь и оставив голубков в объятиях Морфея. Мне показалось, что первые лучи солнца осветили окна галереи в конце коридора.
— А если я скажу, что не стоит вам в это вмешиваться? — тихо произнес я. — И вообще лучше забыть обо всем, что вы слышали?
Барсело улыбнулся:
— Поздно, Даниель. Ты должен был продать мне эту книгу много лет назад, тогда еще не было поздно.
Домой я пришел на заре, облаченный в нелепый чужой костюм, волоча с собой по влажным улицам, сияющим алым утренним светом, горечь бесконечной ночи. Отец спал в столовой, прямо в кресле, ноги его были укрыты пледом, а на коленях лежала открытой любимая книга — вольтеровский «Кандид». Раза два в год отец ее перечитывал, смеясь от всей души. В тишине я смотрел на него. Редкие волосы поседели, кожа на скулах истончилась и покрылась морщинами. Я смотрел на человека, которого всегда считал сильным, даже непобедимым, и видел другого — хрупкого, сломленного и не знающего об этом. Но, кажется, сломленных здесь было двое… Я укутал его одеялом, которое он давно грозился отдать бедным, и поцеловал в лоб, словно желая защитить от невидимых нитей, которые протянулись к нему из моих воспоминаний, словно желая отделить его от меня и нашей тесной квартирки. Словно этим поцелуем я хотел обмануть время, уговорить его не трогать нас, пройти мимо и проявить над нами свою власть как-нибудь в другой раз, в другой жизни.