***
Я думал, что Оскар будет ждать возможности перейти ко мне через зеркало, и искал достаточно большое зеркало - но мне не везло. В деревушках, принадлежащих Роджеру, бабы гляделись в бочки с водой, а в паре усадьб побогаче нашлись зеркальца размером с ладошку. Я думал, что беседу с Оскаром придётся отложить, огорчался и радовался одновременно: на моей душе лежал камень с острыми углами.
Но мой старый товарищ воспользовался тайными путями, известными только древним Князьям Сумерек, - ему очень нужна была эта беседа. Я просто открыл окно в комнатушке на постоялом дворе, где мы с Питером ночевали, - и он вышел из столба лунного света. Продолжалось полнолуние, и луна светила прямо в комнату - свет как дым клубился... Оскар, закутанный в тёмный плащ, выглядел таким угрюмым, что у меня сердце сжалось.
- Рад, что вы пришли, Князь, - говорю. - Приму любые упрёки, только сначала послушайте.
Промолчал мой сердечный друг, но посмотрел вопросительно. Я всё ему рассказал, как смог. Оскар дослушал до конца и горько усмехнулся.
- Мой драгоценный государь, - молвил с еле ощутимой насмешкой, - если бы один вампир, состарившийся в злодеяниях, хуже знал вас, он, безусловно, сказал бы, что дети Сумерек - лишь рабы некроманта, и не более. Смазка для клинка. Расходный материал в тех боевых действиях, которые некромант ведёт в мире людей... ведь тёмный государь, как я полагаю, намерен просить нового спутника, ибо вампиры нужны ему для осуществления его целей. А что может сделать бедный Князь? Только оплакать своего младшего и повиноваться.
Я готов был сквозь землю провалиться, но Оскар взглянул на меня с печальной улыбкой и качнул головой:
- Я же сказал - если бы не знал вас, мой добрейший государь. Вы невнимательно слушали. Дело в том, что я знаю вас хорошо, ваше прекрасное величество. Невозможно оберегать бойца на войне. Клод был в вашей свите не по моему приказу, а из любви к вам, тёмный государь. И ещё одно юное создание просто рвётся служить вам теперь, когда вы потеряли телохранителя, - и тоже из любви.
С этими словами он распахнул плащ и вынул из-под него комочек пушистого седого меха, из которого торчали просвечивающие розовые уши и тонкие косточки свёрнутых крыльев. Нетопырь расправился и взлетел, опустившись на пол уже в человеческом облике - в облике грустной Агнессы. Белые ленты - вампирский траурный знак - перевивали её прекрасные косы. Я чуть не расплакался снова.
- Что же до меня, - продолжал Оскар, - то в глубине души я даже рад, что маленький Клод погиб не напрасно. Я рад, что вижу вас живым, сумасшедший мальчик. Я скорблю, но я рад.
Я позволил ему поцеловать меня в шею - и в момент поцелуя, по потоку Силы, понял, что говорил он совершенно искренне. Агнесса опустилась на колени, чтобы поцеловать мне руку.
- Я тронут, - говорю. - Но...
- Понимаю, - ответила моя лунная дева. - Я, тёмный государь, принесла вам весточку от вашего сына. С ним остались два юных вампира, которые нравятся ему больше прочих, - Изабелла и Клеменция. Дитя научилось спать днём, как и неумершие, а ночь проводит в играх с существами из Сумерек. Вашему сыну нравятся Сумерки, государь, и в его сердце нет страха, обычного для смертных.
- Ещё бы, - говорю. Мне даже стало чуточку веселее. - А где Тодд живёт?
Агнесса нежно улыбнулась.
- Помните ли развалины замка в Ельнике, милях в десяти от столицы, государь? Никто из живых не забредает в эту глушь даже случайно, с тех пор как умер его последний хозяин, барон-чернокнижник - то есть уже лет пятьдесят. Мы взяли туда двух стражников - более по вашему приказу, чем по нужде: живые волки, сторожевая стая Оскара, охраняют эти места более надёжно...
- Э, - подал голос Питер, ужасно озабоченно, - дамочка, а потолок в этой развалюхе не обвалится?
Рассмешил нас всех.
- Ну что вы, Питер! - Агнесса даже носик спрятала в ладошки, чтобы не показать, как ехидно хихикает. - Там сейчас - лунный чертог. Князь вместе со всем кланом создавал это место.
- Молоком с кровью ребёнка кормите? - спрашиваю.
Агнесса вздохнула.
- Хорошо бы, - говорит, - если бы ваше дитя унаследовало Дар. Нет, государь. Просто - парным молоком. И оладьями. Молоко с кровью он пить не стал.
Теперь уже хихикнул Питер.
Я смотрел на вампиров, на Питера, который смеялся вместе с моей Сумеречной свитой, - и свежая рана в душе как будто затягивалась, подживала... Всё было почти так, как раньше... Только без Клода.
Удивляюсь себе, удивляюсь - но из всех пережитых мною потерь тяжелее всего было осознать, принять и осмыслить смерть вампира.
Я не знаю, где Оскар и Агнесса провели следующий день. Мы с Питером провели его в дороге. Проснулся мой бродяга в весёлом расположении духа - как обычно, - но день вышел куда мрачнее. Шуточки у Питера с языка не шли. Наверное, Клод не выходил из головы.
- Я, государь, ко всему привык, - говорил мой дружок с грустной улыбкой. - Я на семи сковородах жарен, чего только не видел - вы знаете. Столько ребят на глазах помирало - не сосчитаешь... Но то ж люди! Всякий раз думаешь - тут ничего сделать нельзя, сегодня, мол, ты, а завтра - я... Но он-то тыщу лет мог жить в своих Сумерках - страшно, как подумаешь...
Тоже не мог уместить в душе. Чудно всё-таки устроены люди, чудно.
- Интересно, - говорю, - Питер, если тебе кто-нибудь сказал бы год назад, что будешь когда-нибудь жалеть вампира, ты бы поверил?
Смеётся.
- Не знаю. Нет. Да, поверил бы. Чего только не бывает... А Клод точно что в ад угодил? Может, всё-таки нет? Жаль, за упокой души помолиться нельзя.
Питер, Питер...
B полдень мы проехали замок Роджера. Поздним вечером были рядом со Скальным Приютом - острые башни в красном закатном свете казались заточенными, как копья. Царапали небо, облака кровоточили.
Бред.
Любовное гнёздышко. Вот о чём я думал. Самый красивый замок из принадлежащих моему роду. И Роджер его, небось, уже присвоил. Я невольно представлял себе, как этот скот, устав от разврата, ходит по замку королевы, разглядывает портреты, щупает гобелены, вертит кубки в руках и прикидывает, сколько может стоить такой домик-пряник, - и Дар во мне разгорался закатным огнём. А когда я увидел рядом с королевскими штандартами над воротами штандарт Роджера - огонь потёк по моим жилам вместо крови. Моя шлюха даже не скрывает: у неё почётный гость. Верный рыцарь.
На стене горели огни - в замке ждали монаха. Не дождутся. Но я постараюсь их не разочаровывать.
Сегодня будет весёлая ночка.
Мы ждали Агнессу на поляне, заросшей кипреем. С этой поляны всё было славно видно: и поле, затянутое туманом, и скалы, и замок, и заря. Ждали недолго. Солнце едва успело уйти за горизонт - заря ещё догорала, когда полосы холодного тумана собрались в две высокие фигуры. В две!
С Агнессой пришёл Оскар. Я поразился.
- Князь, - говорю, - разве вы не отправились домой? Вы решили тут охотиться?
Оскар подошёл по колено в тумане. Питер присвистнул, когда его рассмотрел, - никакая чара, никакой лунный морок не украшали моего наставника в ту ночь. Даже мне стало слегка не по себе от его облика: мёртвая снежная маска, холодный огонь в надменных нечеловеческих очах, плащ как свёрнутые нетопырьи крылья - и туман тёк с него бледными струями. Оскар, похоже, хотел, чтобы смертные видели Господина Сумерек, Проводника умирающих таким, какой он есть, - а если мой сердечный друг вампир чего-то хотел, то ему это удавалось.
Агнесса выглядела за его плечом бледным призраком.
Оскар отвесил поклон, от которого мне стало чуть неловко. Я раньше не видел его таким, чудно показалось с непривычки. Но я подал ему руку для поцелуя - и меня чуть не захлестнул поток его Силы, совсем неожиданной на вкус. Я успокоился - Князь резвится. Князь хвастается могуществом. Князь собирается сводить счёты.
- Мой драгоценнейший государь, - сказал Оскар с неподходящей к облику весёлостью, - я никогда прежде не участвовал в военных действиях, что, как будто, не совсем прилично для дворянина. Я покорнейше прошу вас принять мою скромную помощь в вашей войне, ваше доблестнейшее величество, - ради памяти бедного неумершего юноши, который был вашим преданным слугой и солдатом.
- Конечно, - говорю. - Только скажите, как вы это себе представляете, Оскар. Я буду подстраиваться под вас, раз так вышло.
Оскар улыбнулся - клыки сверкнули сталью.
- Ваше чудесное величество, - говорит, - мой дорогой государь, я вас позабавлю сегодня. Покажу интересное представление - поверьте мне, восхитительнейший государь, ещё никто из людей такого не видел, - и добавил, подумав, - ваш слуга может присутствовать. Не так уж часто в мире подлунном встречаются друзья неумерших с горячей кровью. Полагаю, тот, кто видел Того Самого, не испугается детей Сумерек - тем более что они в родстве с его ушедшим товарищем.
Питер кивнул. Я видел, как у него расширились зрачки, как у ребёнка от страшной сказки, - он очарован жутью. Я положил ему руку на плечо и тоже кивнул Оскару - нечто вроде предложения начинать действовать.
Оскар откинул плащ, освобождая руку. Перстень на его указательном пальце вспыхнул тёмным рубиновым огнём, словно звезда Войны над горизонтом.
- Дети, - позвал он негромко. Я ощутил лицом ледяной ветер его дыхания. - Дети Сумерек, я хочу видеть перед собой всех, способных прийти сейчас же. Клан Луизы, клан Герберта, клан Кристофера, клан Мартина, клан Маргариты...
Несколько мгновений ничего не происходило, только внезапно похолодало. Питер вопросительно взглянул на меня - Агнесса хихикнула, - и тут мы услышали этот шелест. Шелест наполнил лес, наполнил небеса, туман взвихрился от множества крыльев. Картина вышла действительно удивительная - нетопыри, совы и вороны летели со всех сторон и кидались к ногам Оскара, оборачиваясь в полёте.
Я не мог представить себе, что Оскар - старший для стольких вампиров. Он никогда не распространялся о своём истинном месте в иерархии Сумерек - а теперь, глядя на мерцающие фигуры, преклонившие колена в тумане, я думал: уж не старейший ли он Князь во всём Междугорье.
У меня дух захватило от этой мысли.
А тем временем главы вампирских кланов, сущности, жутковато прекрасные, как порождения болезненного сна, подходили к Оскару, чтобы облобызать его руки, - и мой наставник принимал их со сдержанной ласковостью. На прибытие всех призванных ушло не меньше четверти часа - и когда шелест крыльев стих, их оказалось не меньше сотни. Бледное свечение их тел призрачно озарило поляну. Никогда раньше мне не приходилось видеть столько вампиров сразу. Я узнал только Эллиса - больше никто не представлялся мне, мои столичные знакомцы не явились. Вероятно, Оскар призвал только находящихся поблизости.
И невозможно было не заметить, что их очи, отчётливо мерцающие тёмным пурпуром, устремлены не только на Оскара, но и на меня. Сила неумерших инеем легла на траву, затянула небо облаками и сделала туман густым, как молоко, - а вампиры нежились в тумане, почти не касаясь ступнями травы. Опушка леса превратилась в бредовую грёзу. Августовская ночь пахнула ладаном и морозом - вкрадчивой смертью. Питер инстинктивно придвинулся ко мне, прижав к своему плечу мою руку.
Я обнял его, и он взглянул с благодарностью. Живому рядом с мёртвым холодно вне зависимости от отваги и самоотверженности - просто холодно и всё. Так мир устроен.
- Я вижу, все здесь, - молвил Оскар.
Несколько вампиров, самых, по-видимому, старших и имеющих собственных обращённых, расселись рядом с ним на поголубевшей от инея траве, касаясь своего Князя кончиками пальцев, перебирая ткань его плаща, обнимая его ноги, - и ледяной воздух дрожал от потока смешанной Силы. Остальные расположились поодаль - и Сила поднималась от их тел, как туман. Мой Дар согрел их Силу и перемешался с ней - я чувствовал себя, как человек, стоящий нагишом под тёплым ливнем. Это было восхитительно. Несмотря на давнюю привычку к Силе, мне хотелось кричать от счастья, как той ночью, когда я впервые увидел Оскара.
На некоторое время я забыл обо всех своих неприятностях и несчастьях.
- Я рад, - между тем продолжал Оскар. - Я позвал вас не для того, чтобы отдать приказ, дети. Я желаю сделать вам предложение, от которого любой из вас вправе отказаться.
Вампиры превратились в слух, а значит, в неподвижные изваяния, забывшие дышать, моргать и шевелиться. Оскар улыбнулся.
- Я знаю, - сказал он, - все мои младшие блюдут Сумеречный Кодекс. Верю, что вы - чистые души. И предлагаю вам его нарушить. Этот грех будет на моей душе - и я принимаю его ради дел живых.
Его слова выбили меня из полубездумного блаженства. У меня мороз пополз по коже.
- Сумерки кончаются с рассветом, - говорю. - Неужели вы делаете человеческую политику, Князь?
- Ради Междугорья, которое по-прежнему является нашей родиной, ради чести короны, ради моего друга-некроманта, - сказал Оскар, обводя своих младших взором. - Наш король - тёмный государь, признавший Дар. Разве этого мало? Разве дружбы некроманта детям Сумерек может быть мало?
Вампиры обернулись ко мне. Мне стало жарко от их Силы. Прошла минута гробовой тишины.
- Я с вами, мой Князь, и с тёмным государем, - нарушила молчание лунная дева, сидящая у ног Оскара, и он легко погладил её по голове. - Я с вами, мой клан с вами.
- Я с вами, Князь, и с тёмным государем, - почти тут же повторил тёмноволосый вампир и, приподняв полу плаща Оскара, коснулся её устами. - Я - ваша кровь и ваша Сила. Мой клан с вами.
Потом другие вампиры говорили примерно эти же фразы, а я наблюдал за этим ритуалом, который наверняка никогда прежде не происходил в присутствии живых, - смотрел, замирая от какого-то странного чувства, почти болезненного. Может - от восторга перед Оскаром: я видел, что его младшие пошли бы ради него на всё.
Я тогда ещё не осознал сути ритуала до конца. А суть была в том, что косвенно присягали и мне - и это было вправду беспрецедентно.
- Я благодарен вам за доверие, дети, - сказал Оскар, когда высказался последний вампир, имеющий в Сумерках право голоса. - Теперь послушайте. Я предлагаю вам охотиться в этом замке. - Он указал рукой. - Его название Скальный Приют. Вы возьмёте жизни, принадлежащие нам, жизни, принадлежащие Предопределённости, и жизни, которые могли бы продолжаться, - вне Кодекса. Возьмёте всю стражу, всех солдат, свиту герцога Роджера, мужчин из свиты королевы и тех, кто попытается схватиться за оружие. Если вам захочется взять ещё чью-нибудь жизнь - я дарю её вам. Запрещены только сам Роджер, королева и наследный принц. Надлежит оставить их в мире живых. Это важно. Если понадобится запереть их - сделайте это.
Вампиры обозначили поклоны, похожие на церемонные поклоны живых придворных, получивших приказ. Многие из них улыбались, а некоторые откровенно улыбались мне.
- Хорошо, - закончил Оскар. - После этого зажгите свечи, зажгите факелы и отоприте ворота. Идите и помните - я беру грех на свою душу.
Они взлетели почти одновременно. Ночь снова наполнил шелест их крыльев. Вампиры унесли холод с собой - снова запахло августом, и Питера перестало знобить. Он выпустил мою руку.
Оскар подошёл ко мне. Он изменился и теперь выглядел привычно - просто сердечный друг Оскар в целом облаке блонд и с безупречными локонами едва ли не по пояс. Я невольно улыбнулся.
- Те, кому удастся выжить в этом замке этой ночью, мой дорогой государь, - сказал Оскар, - никогда не забудут своих удивительных переживаний. Грядёт ночь смертного страха. Если вы позволите мне высказать своё мнение насчёт человеческих дел, то, по-моему, те, кто предал своего короля, честно это заслужили.
- А вы, - говорю, - жестокосердны, Оскар.
Он усмехнулся еле заметно.
- Что вы, мой драгоценный государь, я необыкновенно добр. Я всего лишь думаю о некромантах-предателях из Святого Ордена и о том, что на вашем престоле мог бы оказаться Роджер. И о том и о другом я, поверьте, думаю с ужасом.
Питер сходил за лошадьми и привёл в поводу наши чучела. Скелеты приехали следом.
Кадавры отвратительно выглядели после вампиров - этакая неуклюжая имитация жизни. Но так всегда бывает, ничего не поделаешь. Я только старался особенно не разглядывать своих гвардейцев, которые торчали в сёдлах окоченелыми трупами: издержки некромантии, что ещё скажешь. Мы собирались к замку.
Я думал, что Оскар полетит за лошадьми нетопырём или расстелится туманом, но, видимо, обычная чара унизила бы его княжеское достоинство, а может, он просто был в настроении показывать мне свои возможности. Он поднял себе коня.
Потрясающее зрелище.
Бледный свет ущербной луны, ленты тумана, ночной ветер - всё это смешалось в какую-то мерцающую тень, в облако зеленовато-серебряного сияния. А потом облако начало медленно спадать, принимать чёткие очертания и обретать призрачную Сумеречную плоть, превращаясь в белую или седую лошадь с горящими рысьими очами и клочьями тумана вместо гривы и хвоста.
Ну что скажешь. Я загляделся. Оглянулся на Питера, когда Оскар уже вскочил в седло.
Питер разговаривал с юным вампиром - хотя человеческое слово «разговаривал» не слишком точно описывает их поведение. Питер стоял, привалившись спиной к стволу сосны, опустив руки и выпустив поводья коня, застывшего рядом пыльным истуканом. Физиономия моего бродяги выражала то болезненное наслаждение, в какое всегда впадают живые под вампирской властью, - но глаза у него блестели, из чего я заключил, что мыслить он способен и транс не окончателен. Хорошо, подумал я. А то следовало бы выдрать вампира за уши.
А может, и так следует: не годится тискать слугу тёмного государя как потенциальную добычу - а вампир держал голову Питера в ладонях. Опасные, прах побери, игрушки!
Оскар усмехнулся. А я прислушался.
- ...нравишься мне, - говорил вампир, и Сила исходила от него волнами. - Сегодня Князь позволил нам охотиться вне Кодекса - и у меня есть желание искупить будущий грех добрым делом. Твоя душа принадлежит Предопределённости, дружок. Тебе суждено покинуть сей мир в боли и муках - я могу тебе помочь...
- Отвали! - пробормотал Питер еле слышно, но вполне выразительно. И даже слегка дёрнулся, пытаясь освободиться.
- Дурачок, - мурлыкал вампир. - Я же даю тебе шанс уйти блаженно - это будет как сон после сплошной любви, давай, решайся...
- Да отвали, ты... - Питер чуть-чуть мотнул головой. - Без сопливых скользко...
Оскар откровенно рассмеялся. Ничего себе!
- Эй, дети Сумерек! - рявкаю. - Может, хватит уже забавляться моим слугой?! Ты, неумерший, отпусти его, быстро!
Вампир тут же отдёрнул руки. Питер, придя в себя почти в тот же миг, оттолкнул его в сторону и хмуро заявил Оскару:
- Господин Князь, скажите этому, чтоб не вязался ко мне! Ему сказали в замок лететь, а он тут застрял, спасатель, подумаешь... - и покосился на меня, узнать, на чьей я стороне. Я с удовольствием отметил, что он вовсе не испуган.
- Поехали, Питер, - говорю. Мне, прости Господи, тоже сделалось смешно. - Если ты уверен, что не хочешь блаженной смерти, конечно. Смотри, такой случай может больше и не представиться.
- Да ладно, государь, - говорит, садясь верхом. - Обойдусь как-нибудь так... А этот хлыщ - не Клод, и нечего цепляться. Помру когда помру, не его дело.
- Наверное, напрасно, - заметил Оскар.
- Не слушай их, Питер, - говорю. - Мы ещё живы.
Он радостно кивнул. И мы направились к замку во главе отряда мёртвой гвардии. Молодой вампир, перекинувшись совой, нас обогнал.
А факелы на стенах горели, и ворота были открыты настежь.
Забавно...
Та ночь начиналась так захватывающе интересно, так прекрасно и так удивительно, что я ухитрился напрочь позабыть, ради чего всё это делается. А когда въехали в ворота замка - вспомнил, да так, что виски заломило.
Младшие Оскара хорошо тут порезвились. У подъёмных ворот, рядом с бочкой, в которой горела смола, я увидел первых солдат королевы. Они выглядели как задремавшие на посту - сидели и полулежали в удобных позах, с умиротворёнными лицами. Маленький конюший Розамунды, в плаще с её гербом, сидел на ступеньках башни, прислонившись к стене, с беретом на коленях, запрокинув голову, и улыбался нежной детской улыбкой. Отметки клыков на его открытой шее выглядели как пара багровых родинок. Громилы Роджера валялись у кордегардии, как упившиеся - с блаженными рожами, обнимая камни мощёного двора. Камеристка в ночном чепце, укутанная в шаль, свернулась клубочком у входа в донжон. Сонное царство. Только лица у всех спящих без кровинки и тела уж слишком расслаблены.
И почему-то эта мирная картина выглядела куда злее, чем поле боя. Питер даже шепнул: «Кошмар какой», - я его понял. А Оскар безмятежно улыбнулся и говорит:
- Молодцы. Взгляните, ваше прекрасное величество, какая чистая работа. Они никого не заставили страдать. Все эти люди умерли счастливыми - кто из живых солдат может похвастаться такой гуманностью по отношению к врагам?
А Питер мотнул головой и возразил:
- Ну не все, я скажу...
Я проследил его взгляд. Лужа крови. Нда-с... Из растерзанного горла какого-то вояки - эффектно.
- Фи, - сказал Оскар. - Он, вероятно, попытался поднять тревогу, или сопротивлялся, или был пьян... Дети Сумерек не любят крови, разбавленной вином.
- Я тоже, - говорю. - А где же виновники торжества?
Вампиры постепенно собирались во дворе - жутковато было смотреть, как их тела туманом просачиваются сквозь каменную кладку. Ночную тишину нарушал вой сторожевых собак, и в конюшнях беспокоились лошади. Люди, населявшие замок, большей частью умерли - но животные уцелели, они не интересуют неумерших.
Статная дева бледной призрачной красоты, с льняными кудрями и в платье из льняного полотна, тканного золотом, подошла к Оскару и присела в глубоком светском поклоне. Оскар ответил ей дружеским кивком, а мне сказал:
- Это Луиза, мой дорогой государь, милейшая хранительница здешнего кладбища. Мы с вами обязаны событиями сегодняшней ночи именно ей. Как чувствует себя её прекрасное величество, дитя моё?
- Мои младшие охраняют двери в опочивальню государыни, Князь, - ответила Луиза, бросив на меня быстрый виноватый взгляд. - Государыня здорова... И герцог тоже там...
Я спрыгнул с коня и пошёл к дверям в жилые покои - наверное, быстро, потому что Питер почти бежал, чтобы поспеть за мной. Вампиры расступались и раскланивались, как живые придворные.
Я заметил, что многим из них очень весело. Мой Дар, рвавшийся из меня, как пламя из светильника, опьянил их, будто хорошее вино, - я ещё успел заметить девочку-вампира, коснувшуюся моего рукава и облизавшую пальчики.
Но это, в сущности, не имело значения.
Внутренние покои освещало такое множество свечей, что от их пламени стало жарко. И яркий свет заливал сцены, далеко не такие спокойные, как во дворе.
Здесь кое-кто, похоже, успел вынуть из ножен клинок. Стражник в гостиной, я полагаю, ранил вампира - его меч, валявшийся рядом, был перемазан чёрной кровью, а горло разорвано так, что в ране виднелась белая кость. Я ещё подумал, что вампир, вероятно, здорово разозлился, - и открыл дверь в маленький кабинет.
И понял, что означает странное выражение «зрелище оглушило». Потому что от того, что я там увидел, звуки и вправду странно отодвинулись, будто к ушам прижали подушки.
Потому что пожилая дама с лицом, искажённым неописуемым ужасом, одетая в залитую кровью рубашку, нижнюю юбку, чепец и шаль, лежащая в кресле возле камина, была - королева-вдова. Моя мать.
Я смотрел на неё и думал, что уж её-то тут быть не могло. И пол под моими ногами качался.
Питер, наверное, испугался моего лица, потому что начал меня тормошить. Я его отстранил и обернулся к Оскару. Оскар смотрел на труп и качал головой.
- Штандарта королевы-вдовы на воротах не было, - говорю. - И нигде не было. Она приехала инкогнито.
- Это ничего не меняет, - молвил Оскар тоном, не предвещающим никому ничего хорошего. Нагнулся к телу моей матери, тронул рану и поднёс к глазам пальцы в её крови. И позвал: - Рейнольд!
Названный вышел из стены, зажимая платком плечо, - и, встретившись взглядом со своим Князем, упал на колени, так, впрочем, и продолжая держаться за плечо. Совсем юный вампирчик, рыжеволосый, с несколько неправильным для неумершего, вдобавок осунувшимся лицом, что искупалось прекрасными очами - настоящие горные изумруды в золотой оправе. От его глаз по белой коже тянулись тёмные полосы.
- Это труп королевы-вдовы, Рейнольд, - сообщил Оскар сплошным льдом. - О чём вы думали?
Эти тёмные полосы были следами слёз. Вернее - чёрной крови, которая текла из глаз Рейнольда, как человеческие слёзы. Век живи - век учись: я впервые видел, как плачет вампир. Я ещё подумал, что это любопытно с точки зрения моей науки - отстранённо. Питер смотрел на вампира с тенью сочувствия.
- О Князь, и вы, тёмный государь! - взмолился Рейнольд. - Простите меня! Я не знал старшую государыню в лицо...
- Для чего вам понадобилась жизнь этой женщины? - холодно спросил Оскар.
- Я не хотел, я только прошёл через эту комнату. - Рейнольд совсем по-человечески всхлипнул и размазал кровь по лицу. - Государыня швырнула в меня молитвенником, я ранен, Князь. Мне было так больно, что я потерял голову.
- Уберите платок, - приказал Оскар. - Я взгляну.
Питер поднял с пола молитвенник и подал мне. Хорошая книга - в белой каббале Святого Ордена. Знак защиты от Приходящих В Ночи украшал обложку, как стилизованная роза. Духовник матушке посоветовал, не иначе. Защитнички... Прах их побери. Уж сколько раз твердили миру - не защитишься этим, только взбесишь, но нет! Всё равно пользуются этой дрянью. Я бросил молитвенник на столик.
Рейнольд с заметным трудом разжал руку с платком. В камзоле и рубахе зияли прожжённые дыры, а Сумеречная видимость плоти обуглилась почти до кости. Я прикинул, сколько времени ему понадобится, чтобы восстановить своё тело, мучаясь от дикой боли. Брезгливая гримаса на лице Оскара сменилась невольным состраданием.
Юный вампир повернулся ко мне - воплощённое раскаяние и ужас:
- Тёмный государь, я не знал, клянусь! Я в вашей власти. Вы упокоите меня?
Я стащил перчатку, вынул свой старый нож и надрезал запястье.
- Рейнольд, - говорю, - выпей. Ей уже ничем не поможешь, а тебе ещё можно помочь. Не повезло нам с тобой сегодня.
Он отрицательно мотал головой, но - уже прижимая мою руку к губам. Не того был возраста и не тех силёнок, чтобы устоять против проклятой крови. Пока он пил, я ощущал, насколько он мне теперь принадлежит. А думал о том, что, прости, Господи, ужасный разговор с матушкой на этом свете не состоится. И мне в ближайшее время не придётся ей рассказать, как я отношусь к её выбору...
- Вы, как обычно, проявляете великодушие к тем, кто совершил безрассудный поступок, мой добрейший государь? - сказал Оскар, улыбаясь.
- Просто не имею привычки карать младших подданных за недосмотр сильных мира сего, - говорю. - Вы же ясно сказали им: Розамунда, Роджер и Людвиг. Всех прочих можно. Мальчишка просто подставился, вот и всё.
Оскар лишь руками развёл.
А я не без удовольствия пронаблюдал, как рана вампира начала закрываться, - и жестом приказал Рейнольду меня сопровождать. В покои Розамунды. Вместе с Оскаром, Питером и скелетами.
Пора, в конце концов, заняться настоящим делом. Но, Господь мне свидетель, как же мне не хотелось туда идти!
Я, некромант, видел в жизни очень много мерзкого. Но ничего отвратительнее, чем та сцена в спальне Розамунды, мне не случалось видеть никогда.
Они рыдали друг у друга в объятиях. Какой пассаж! Рыдали - и резко заткнулись и обернулись ко мне, когда я распахнул дверь. И я не знал, что омерзительнее - растрёпанная, полуодетая Розамунда с кусачим выражением мокрого лица, как у осы, или красная зарёванная усатая морда Роджера.
Наверное, всё-таки второе. Но я не уверен.
А скорбно поднятые брови Роджера тут же опустились к переносице. И какая же потрясающая сила эмоций отразилась на его роже - какая сметающая ярость и какая безнадёжная!
Моё счастье, что он не был некромантом. Я сейчас ненавидел Роджера куда меньше, чем он меня, - сложный бы вышел поединок. Он прожигал меня глазами, а я смотрел на него и его девку и не чувствовал ничего, кроме гадливости.
И не знал, что сказать. Так почему-то случалось постоянно. Каждый раз, собираясь в бой, ожидаешь, что твой враг - человек. Боец. Ненавидишь его страстно, как равного себе. А потом видишь Ричарда Золотого Сокола или этого Роджера - тварь жестокую, подлую и мелкую. Не только для ненависти мелкую - даже для слов. И я молчал. Поэтому понёс Роджер. Вскочил - в рубахе, распахнутой на волосатой груди, и в наскоро напяленных панталонах, - меня затошнило. Уставился на меня в упор, сжал кулаки, прошипел:
- Демон, хитрый демон! Весь ад сюда притащил, тварь?
- Нет, - говорю. - Много вам чести - поднимать целый ад.
Он улыбнулся, вернее - осклабился:
- Ничего, некромант, ничего... Недолго тебе бесчинствовать, Святой Орден тебе покажет, как строптивых взнуздывают. И шлюхи тьмы тебе не помогут.
Ишь ты, думаю. Один наш общий знакомый, вроде бы, при жизни называл вампиров шлюхами тьмы, да?
- Роджер, - говорю, - монах умер. Мой Питер ему воткнул нож между глаз. Так что монах тебе не поможет и не отомстит за тебя, напрасно надеешься. Между прочим, ты ему исповедовался? Он знал, что ты с чужой женой валяешься?
Роджер в лице переменился.
- Демон! - шипит. - Хитрющий, подлый демон! Развратник, убийца! Тебя послали из ада на землю, чтобы причинять вред, ты сеешь только смерть, ты всем приносишь горе, ты всем ненавистен! Ты...
Мне надоело.
- Роджер, - говорю, - ближе к делу.
Вскинулся:
- К делу?!
- Ну да, - говорю. - Дело в том, что ты обрюхатил мою жену и зарился на мою корону. Факты, правда?
Он не знал о ребёнке. И не знал, сколько я знаю о его планах. Он выдохнул и замолчал. Зато Розамунда, которая всё это время сидела, скрутившись в узел, забившись в угол, бледная, и молча сверкала на меня глазами, подала голос.
- Ты! - выкрикнула, даже щёки загорелись. - Великий государь! Не тебе об этом заикаться, не тебе! Ты же не мужчина, Дольф, ты дрянь! Я-то давно тебя знаю, хорошо! Тебе непонятны чистые чувства, ты на них не способен, тебя привлекает только грязь, грязь и кровь - ненавижу, я ненавижу тебя!
Похорошела в этот момент. Я улыбнулся.
- Сколько лет, - говорю, - я ждал этого признания, дорогая.
Розамунда взяла себя в руки. Снова окаменела лицом.
- О да! - миндаль в сахаре, какой тон знакомый. - Ты умеешь издеваться, Дольф. Это ты умеешь хорошо - издеваться, унижать, топтать все самое святое. Да, я люблю Роджера, будет тебе известно. И твоя мать знает об этом. Она проклянёт тебя, если ты...
- Уже не проклянёт, - говорю. - Её убил молоденький вампирчик. Неопытный. По ошибке.
Розамунда зарыдала. У Роджера округлились глаза:
- Ты убил собственную мать?! Ты мог?!
- Я не хотел, - говорю. - Я здесь, чтобы убить тебя. Я, герцог, имел претензии только к тебе. И что ж ты не вышел ко мне навстречу с мечом? Вот, дескать, демон, убийца, развратник, я весь перед тобой, тебя презираю, вызываю на бой - жену твою поимел. То есть - люблю. Так ведь у вас говорится. Было бы очень по-рыцарски. И вдрызг благородно. Что ж ты прикрылся от меня целой толпой, как щитом? Монахом, королевой-вдовой, солдатами, баронами, свитой? Самой Розамундой, наконец?
Он молчал. У него была очень интересная мина. С одной стороны, я его, кажется, почти пристыдил. А с другой - не надо уметь слышать мысли, чтобы догадаться о чём он думает: «Ага, дурака нашёл». Но он не нашёлся, что ответить.
Зато Розамунда нашлась. Улыбнулась. Спросила:
- А ты отчего не пришёл ко мне один, пешком, без своих адских прихвостней? Струсил?
Я подвинул ногой стул и сел. Устал я что-то.
- Я - некромант, - говорю. - Я же некромант, Розамунда. Я не умею вести себя благородно. Что с меня взять. Ну ладно. Хватит.
И оба посмотрели на меня напряжённо. Уже не злобно - испуганно. Оба. Они как-то разом сообразили, что пора кончать бранить меня. Что теперь пришло время приговора.
Лицо у Розамунды вдруг сделалось очень человеческим. Просто насмерть перепуганным женским лицом. И она взглянула на меня заискивающе. А её жеребец побледнел и сделал непреклонный вид. Написал у себя на лбу: «Умру как герой». Но геройского не получилось. Он так потел, что запах псины перебил ванильный вампирский холод.
Я вдруг вспомнил горькую усмешечку Доброго Робина - и мне неожиданно стало Робина остро жаль. Задним числом. Сам не понимаю почему.
- Значит, так, - говорю. - Публичный скандал я из вашей интрижки делать не буду. Про ваши фигли-мигли толпа челяди, конечно, в курсе - но пусть это будет сплетня, а не признанный факт. А то мне, некроманту, противно устраивать суету вокруг семейной чести.
Пока я это говорил, мне показалось, что у них от сердца отлегло. Розамунда даже мне улыбнулась и говорит:
- Неужели в тебе проснулась жалость? Ты же не убьёшь мать своего ребёнка, Дольф?
- Своего? - говорю. - Да?
Она вспыхнула и замахала руками. Может, хотела врезать мне по щеке, но передумала.
- У нас с тобой плоховато получались дети, - поясняю. - А может, и тогда кто помог? Ну да это неважно. Вы, золотые мои, меня не так поняли. Я сказал, что публичный скандал делать не буду. А что прощаю вас - не говорил.
У Роджера вырвалось:
- Ты - палач!
Я плечами пожал.
- По древнему закону Междугорья, - говорю, - совершивший прелюбодеяние с королевой приговаривается к публичному оскоплению, четвертованию и повешенью на площади перед дворцом. Я верно излагаю, Роджер?
Никогда не видал, чтобы так потели. Пот по нему тёк струями; рядом с ним стоял канделябр, было жарко от свечей и, видимо, худо от ужаса - я же страшнее вампиров, право. И ещё одно маленькое открытие - живые иногда воняют хуже мёртвых. Правда, нечасто.
Питер хихикнул у меня за плечом; вампиры стояли у дверей, как пара мраморных статуй.
- Ты же не станешь... - пролепетала Розамунда.
- Да, дорогая, - говорю. - По закону ты должна присутствовать при казни. А потом тебе полагается выпить вина с мышьяком. Так?
Она зашептала «нет, нет» - и вид у неё был такой беспомощный и она была так красива, что я чуть было не отменил всё, что задумал. Но встретился взглядом с Оскаром - и вспомнил.
Она - мой враг. Смертельный враг. Теперь, из-за Роджера, больше враг, чем когда-либо. И не успокоится, пока я не издохну. И ничего не изменится. Никто никого не прощает. Иногда делает вид, что прощает, но не прощает.
- Итак, - говорю, - решение. Я тебя, Роджер, в прелюбодеянии не обвиняю. Я же развратник - смешно было бы. Поэтому четвертовать, кастрировать и всё такое - не стану. Противно.
У Роджера опять мелькнула надежда на морде. Ну не дурак?
- Я, - говорю, - обвиняю тебя в государственной измене. В организации заговора против короля. Справедливо? И приговариваю к повешению как предателя. Ты ведь поглядишь, Розамунда?
Он ринулся на меня, склонив голову, будто забодать хотел. Моими рогами, что ли? Его перехватили скелеты. И Розамунда упала в обморок.
Не стал я, конечно, устраивать эту грязную суету с настоящей казнью. Я даже не стал его на двор вытаскивать - незачем. Просто пережал ему горло потоком Дара. То на то и вышло.
Правда, подыхал он, кажется, дольше, чем обычно кончаются висельники. Наверное, потому, что верёвка шею ломает. Но я остался не в претензии.
Нет, я не наслаждался. Думал, что в этот раз буду, но снова не вышло. Я был удовлетворён - да. Справедливо - да, поэтому правильно. Но - по-прежнему неприятно. Просто интриган, подлец и подонок, грязно подохший, как ему и положено. И всё.
Розамунда пронаблюдала. И в истерике не билась. Снова стала ужасно спокойная, даже надменная. Спокойно посмотрела, как её кобель агонизирует, а потом её вырвало. Слабая человеческая плоть всё дело испортила.
А я приказал гвардейцам отвести её в приёмную - там пол гладкий и места много.
Оскар говорит:
- Может быть, вы, мой дорогой государь, подождёте до завтра? Идёт уже третий час пополуночи. Конечно, нынче, на исходе лета, светает поздно, но всё-таки...
- Князь, - говорю, - я всё понимаю. Я даже могу отпустить ваших младших отдыхать. Но сам ждать не могу. Не терплю быть должен, особенно - Тем Самым. А то ведь они могут и сами взять, если подумают, что я выплату задерживаю.
Он не стал спорить, конечно. Только заметил:
- Я думаю, вы можете взять Рейнольда в столицу, не так ли, ваше драгоценное величество? Он не заменит Клода, конечно, он ещё молод и не слишком силён... Но он будет безусловно предан вам, добрейший государь. Морис отпустит его. Все понимают - вампир не забывает таких милостей. Он может сопровождать вас вместе с Агнессой. Если, конечно, вам не будет неприятно видеть его после...
Я посмотрел на рыжего вампира - и он кинулся к моим ногам. Я ему улыбнулся через силу и подал руку.
- Возьму, - говорю. - Я люблю детей Сумерек, Князь. Мне не будет неприятно.
- Прекрасно, - ответил Оскар. - Встаньте, Рейнольд. Можете считать, что сегодня ночью вам повезло. Сопровождайте меня в гостиную.
Дал понять, что сам на ритуал смотреть не станет и другим вампирам не позволит. Молодец, правильно.
- Оскар, - говорю, - присмотрите за Питером, пожалуйста. И чтобы никто его душу не отпустил, пока я не вернусь. Мне его душа на этом свете нужна.
Оскар кивнул и сделал Питеру знак следовать за ним. Мой бродяжка попытался было протестовать, но я никаких аргументов не принимал. Приказал уйти.
Питер уже разок покормил собой Тех Самых, думаю. Довольно с него.
Так что в приёмной я оказался наедине с Розамундой. Не в счёт же скелеты.
Она сидела на резном кресле и смотрела, как я рисую пентаграмму на полу. С занятной смесью презрения, страха и ещё чего-то - может, ожидала моей милости. Молчала. А мне и подавно говорить было не о чём. Но промолчать до конца, разумеется, не сумела.
- Дольф, - сказала странным тоном - почти капризным. - Ты не можешь меня убить. Ты должен простить меня.
- Почему? - спрашиваю. Через плечо.
- Я же твоя жена, - говорит. - Я королева. Я же королева.
- Я сегодня ночью убил, можно сказать, свою мать, - говорю. - Она тоже была королевой. И что?
Она встала, подошла.
- Не наступи, - говорю. - Знак входа в ад.
Она подобрала подол.
- Дольф, - говорит. - Ты же знаешь, что сам в этом виноват. Ты... Я... я же была так несчастна с тобой... а ты всё время надо мной издевался... ты же позволял себе любые мерзости, девок, мальчишек, трупы - а я просто полюбила... мужчину, который меня понимал... только однажды...
- Розамунда, - говорю, - сядь, мешаешь.
И тут мне ещё больше помешали. Поскольку дверь стукнула, а гвардейцы не дёрнулись, я понял, что это Питер явился. Я бросил уголь.
- Я тебе что приказал? - говорю. - Я тебя выдеру.
А он смотрит на пентаграмму - зрачки широченные. И шепчет:
- Господи, вы опять Этих зовёте? Я останусь с вами на всякий случай, а?
Я рявкнул:
- Пошёл прочь! Не зли меня.
Кивает: «Сейчас, сейчас», но не уходит. По лицу вижу - боится за меня, слишком хорошо представляет эту часть работы. Каким-то образом догадался в прошлый раз, что мне помогает его общество. Я ему улыбнулся, но говорю:
- Нет, иди, мальчик, иди. Я справлюсь.
И тут вдруг прорезалась Розамунда:
- Питер... Ты же Питер, да? Скажи своему королю, что он не должен жестоко поступать со мной. Ты же не ненавидишь женщин, верно?
Питер зыркнул на неё зло, а она продолжила, да так любезно и жалобно:
- Питер, ну что ж ты? Ведь я не сделала тебе ничего плохого, правда? И твоему государю - просто я слабая, я несчастная, я ошиблась... ведь все ошибаются...
Я подобрал свой уголёк и стал дорисовывать. Я очень хорошо помню, как думал, что закончу спокойно, пока моя шлюха пытается подлизаться к бродяге, а перед тем как открыть выход, выставлю его вон. Я не торопился. Я знал, что моего лиса ей нипочём не уболтать - он ей не простит.
Но услышал, как Питер ахнул и ругнулся за моей спиной, когда чертил последнюю линию.
Я обернулся. Питер стоял и смотрел на меня - а лицо у него было совершенно потерянное. Потерянное и беспомощное.
- Мальчик, - говорю, - в чём дело?
Он улыбнулся виновато, пробормотал: «Простите, больно что-то» - и завалился на мои руки. А меня ужас прошил насквозь, как громовой удар.
Я его встряхнул, смахнул волосы с его лица - и увидел... я часто видел это. Не ошибиться. Глаза остекленели. Но хуже того - я почувствовал.
Этот тёплый толчок. Душа отошла.
Шпилька. Волосы растрёпанные, её коса держалась на одной шпильке. Золотая роза с маленьким бриллиантом - сверху, а снизу - стальное остриё. Жарко было в замке - он остался в рубахе, где-то бросил куртку. Сквозь рубаху, под лопатку. Золотая роза - а вокруг пятно крови. Совсем небольшое.
Какой профессиональный удар, подумал я. Как точно. Как странно.
Розамунда смотрела на меня с каким-то весёлым удивлением - и вдруг хихикнула.
- Ой, Дольф, - говорит. Удивлённо и со смешком. - А это, оказывается, так легко... Вы, мужчины, так это преподносите... А это так легко! Это же даже не нож! Надо же... Я даже и не ожидала, что у меня получится!
Я подумал: он повернулся к ней спиной. И я поворачивался. И никто из нас не обратил внимания на эту шпильку. И для гвардейцев шпилька - не оружие, а королева - не боец. А мой Дар уже в этой пентаграмме - я же не ждал удара в спину... шпилькой... от жены...
Я сконцентрировал Дар на Тех Самых. А Питер... учуял... предвидел... подставился...
Боялся за меня. Почему бы? Что ему в своё время Клод говорил? Что ему Оскар сказал? Что он думал, мой бродяга?
Я его осторожно положил на пол. Вытащил шпильку - длиной пальцев шесть, очень хорошо достала до сердца и отточена отлично. Художественная работа. Я задрал рукав и воткнул шпильку в запястье.
У Розамунды вытянулось лицо. Она не понимала.
Я выдернул эту дрянь из руки и бросил в центр звёздочки. Капнул туда же кровью. Он вышел, как по маслу. Какая-то особенная разновидность - с раздвоенным языком и рогами, закрученными в спирали, острыми концами вперёд. И дым от него валил, красноватый, воняющий серой сильнее обычного.
И Розамунда заорала.
Демон уставился на меня своими текучими огнями, улыбнулся железным лицом, прошелестел:
- Щедрый подарок, тёмный государь.
- Не подарок, - говорю. - Взятка. Скажи мне, только что отошедшая душа принадлежит вам?
- Да, - отвечает. - Грешная душа, принадлежит почти с рождения.
- Великолепно, - говорю. - Это взятка за её свободу. Достаточно?
Ухмыльнулся.
- Тёмный государь, всё во власти Господа...
- Кто же спорит, - говорю. - Но дайте Питеру подняться, а потом пусть уж Высший Судия решает. Высший, не вы.
Кажется, демон огорчился. Но спорить не стал. Только склонил голову. Ещё бы.
- Я вам должен, - говорю. - Кровь младенца. Я готов отдать долг. Вам ведь всё равно, какого возраста младенец?
Скелеты подтащили Розамунду ко мне - она вопила: «Нет! Нет! Дольф, нет! Я не знала! Я не хотела! Нет!» Тот Самый облизался своим раздвоенным.
- Младенец - внутри? - шелестит.
- Да, - говорю. И внутри меня - расплавленное железо. - Помни - я обещал кровь, а не душу.
Он рассмеялся. Какое было лицо у Розамунды, какие глаза...
- Все знают, - прошелестел, - что у тёмного государя пунктик насчёт душ. Я помню...
Я не смог смотреть. Я знал, как это будет. Я знал, что его полубесплотная рука выдернет из Розамунды... пройдёт сквозь её живое тело, как туман... знал, но всё равно не мог взглянуть. И когда услышал её вопль, уже безумный, и стук тела об пол, еле заставил себя поднять глаза.
- Счёт оплачен, - прошелестел демон. Кровь кипела на его железной длани.
- Убирайся, - говорю. - Чем быстрее, тем лучше.
Больше я ему ни капли крови не дал. Просто закрыл выход. Бездумно, механически как-то. И сел на пол, около обугленного пятна.
Сначала Дар жёг меня, просто испепелял... Потом улёгся... И стало холодно. Ужасно холодно. Они лежали рядом со мной - убитый Питер и Розамунда, умершая, наверное, от невыносимого ужаса. Я тронул их руки. Они уже остывали.
И тут Дар снова поднял приступ ненависти. Отвращения и ненависти.
К себе.
Я сидел рядом с трупами и рыдал от смертной тоски, от пустоты и от неутолимой злобы на себя. Мне казалось, что моя душа, прах побери, моя грешная и больная душа уже в клочья растерзана.
Наверное, я сжёг бы себя собственным Даром. Случается, что некроманты сгорают изнутри. Но кроме Дара у меня была корона, корона Междугорья, будь она проклята и трижды проклята. И ещё у меня был Оскар, который появился в приёмной и немного охладил мой адский жар.
Он подошёл и сел на пол рядом со мной. Я забыл все условности и приличия. Я обнял его как живого и ткнулся лицом в блонды у него на воротнике - в хрустящий иней. Кажется, они таяли от слёз.
- Оскар, - говорю, - всё. Не могу больше. Не хочу. Я человек, только человек. Нет сил, нет желаний, я сгорел. Оскар, выпей меня. Я - тварь, тварь отвратительная, но и у тварей есть предел прочности... Не могу больше, кончено.
Он погладил меня по голове - холод, смешанный с Силой, невероятная для Оскара фамильярность. Сказал грустно:
- Ты причиняешь мне боль, Дольф. Ты меня сожжёшь.
Надо было перестать его тискать, надо, да, но я прижал его к себе, всё забыл, весь Сумеречный Кодекс, всю этику некромантов - только он у меня и остался, душа без тела, но лучше так, чем совсем никак, и я цеплялся за него, как за последнюю надежду, и шептал:
- Да выпей же меня, выпей, и всё. Кончи меня, ты, мучитель, ты же Проводник, Князь Смертей, твоя работа, ад и преисподняя, твоя работа - слушать зов. Я тебя зову, ясно! Зову я тебя! - тряс его за плечи, тормошил, шептал - или орал: - Кончи меня, зануда!
Он не сопротивлялся. И говорил:
- Ты же знаешь, дорогой государь, я не могу тебя отпустить. Не в моей власти.
- Зато, - ору, - ты мог отпустить Питера! Я тебя за него просил или нет?! Я же просил, а ты согласился, лицемер поганый!
Оскар вздохнул.
- Ну зачем это, Дольф... Ты ведь знаешь не хуже меня, что над Предопределённостью никто из Сумерек не имеет власти. Его вела Предопределённость, тебя вела Предопределённость. Что в таком случае может сделать какой-то нелепый неумерший, старый лицемер?
- Ты что, - говорю, - всё знал?
Снова вздохнул, горько.
- Разве величайшему из королей надо напоминать, что вампиры не провидят будущее? Знать Пути никому, кроме Творца Путей, не дано. Это страшно, Дольф, нам это тоже страшно - но с этим ничего нельзя поделать. Печально в высшей степени, но даже предположить тяжело, что к чему приведёт. Иначе я убедил бы тебя залить смертью этот замок вместе со всеми его сомнительными обитателями.
- Вы же, - говорю, - вы, вампиры, видели отметку рока на Питере! А на мне?
Оскар взглянул строго, как на своего младшего:
- Не стоит меня допрашивать, мой дорогой Дольф. Я мог бы сказать, конечно, что Питер забрал твою смерть, это было бы больно и сладко сразу... Но я не знаю. Просто свершилась Предопределённость. И он для тебя, и ты для него сделали всё, что было возможно. Проводи его с миром.
- Да, - говорю. - Наверное.
Оскар улыбнулся.
- А теперь, ваше бесценное темнейшее величество, если вам действительно хоть немного легче и вы снова способны рассуждать и оценивать здраво, может быть, вы проявите свою безграничную милость и отпустите мои бедные рукава?
Я отпустил. Оскар почти не отстранился.
- Я - последняя сволочь, - говорю. - Как меня только земля носит?
- Не знаю, - отвечает. - Но ты - великий король.
- Я убиваю всех, и в том числе - всех, кого люблю, - говорю. - Я - чума какая-то, холера, зараза.
- Ты любишь обречённых, - отвечает. - Тебя привлекает безнадёжная прелесть ходящих по краю бездны - вот ты и скрашиваешь им уход.
- Ага, Розамунде, ага...
- Я должен напомнить государю, как вы оба к этому пришли?
- Меня все ненавидят. Я никому не нужен.
- Восхитительный государь шутит. Не упоминая о неумерших, скажу лишь, что у вас есть корона, дела и наследник, о котором вы забыли. Позволю себе также напомнить вам о Марианне и втором вашем сыне. И о благополучии Междугорья - на которое вы, если я не ошибаюсь, и обменяли любовь народа...
- Дурак я, Оскар...
- Не совсем точно, дорогой государь, сказал бы я. Вы совершаете глупости. Иногда - серьёзные глупости. Но вы - живой, живым глупости прощают.
- Мне не простят.
- Вам нужно их прощение или великая империя?
Я усмехнулся.
- Спасибо, Князь. Я понял. И вспомнил.
Оскар убрал мои волосы в сторону и поцеловал меня в шею. Его Сила влилась в меня холодным покоем - и я вдруг увидел его лицо, осунувшееся и с чёрными пятнами под глазами.
- Господи! - говорю. - Князь, который час?
- О, - улыбается. - Вы настолько пришли в себя, мой замечательный государь, что заметили некоторые неудобства, доставляемые старому вампиру близкой зарёй? Я счастлив. Вы позволите мне удалиться, ваше хладнокровнейшее величество? Я могу сегодня спать, не беспокоясь о вашей бесценной жизни?
- Идите, - говорю, - конечно. С истерикой покончено.
Утром я хоронил Питера.
Мне показали покои, где находился принц с кем-то из своей челяди, но я туда не пошёл, только приставил охрану, гвардейцев. Я не хотел видеть никого из живых. И помощи не хотел - ни от живых, ни от мёртвых.
Я нашёл куртку Питера и надел на него. Я расчесал его волосы. Проверил, на месте ли его нож. Кажется, я плакал.
Как странно. С профессиональной точки зрения некроманта, труп не имеет отношения к живой личности. Это - так, сброшенная одежда, пустая оболочка. Вкладывай в неё, что хочешь, или брось гнить. Она уже - ничто. И я никогда не возился с трупами церемониально - глупость, придуманная Святым Орденом.
Но тогда я, наверное, слишком устал и был слишком одинок. Или воображение разыгралось. Или Питер чересчур быстро умер и поэтому слишком живо выглядел - и это сбивало меня с толку. Или...
Демон его знает.
Я, выходит, любил и тело тоже? Его лукавую душу - это понятно. Но тело - Питера, который вовсе не отличался неземной красотой, чтоб не сказать больше, его бедное тело, на котором из-за бесчисленных переделок, в которые оно попадало, живого места не было? Как удивительно.
Я нёс его в часовню, где находилась одна из родовых усыпальниц, и думал, что, похоже, любил его почти как Магдалу. И даже понять этого не успел, пока он был жив. И ни разу не сказал об этом. За три месяца, прах побери, за три целых месяца!
Сволочь я, сволочь...
Мне и в голову не пришло звать кого-то из Святого Ордена на предмет отпевания его души. Для его души я сделал всё, что было можно, - больше, чем любой монах. Меня вело какое-то варварское желание скрыть распад от чужих глаз. Не дать кому-нибудь играть с его скелетом. Не знаю, откуда это взялось, - может, какая-то извращённая ревность.
Но и это неважно.
В усыпальнице, помнится, было очень пыльно, в солнечном луче из окошка с витражом целая пыльная буря поднялась - я ещё подумал, что всю эту пыль веков соберу на его одежду, будто это имело значение. И всё равно показалось неприятно класть его на пыль.
В глубоких нишах вдоль стены стоял ряд мраморных гробниц, а в гробницах лежали мои покойные родственники. Судя по датам на первой в ряду - начиная с прапрабабки по какой-то побочной линии. Никто, конечно, из королей тут не покоился - королей традиционно хоронили в столице, - но всякая седьмая вода на киселе, которую здесь прихватило...
В этом замке любили отдыхать. А многие и постоянно жили. Самый красивый замок из принадлежащих короне.
Пара гробниц стояли пустыми. На непредвиденный случай. Про запас. Тоже традиция - забавная. Мне пришлось здорово повозиться, чтобы отодвинуть тяжеленную крышку.
Зато под ней совершенно не было пыли.
Я положил Питера на этот мрамор.
Зачем-то поправил его чёлку.
И задвинул крышку на место.
Вот всё и кончено. Совсем. Больше я его на этом свете не увижу.
Потом я нацарапал на мраморной плите своим кинжалом, поглубже: «Здесь лежит Питер по прозвищу Птенчик, оруженосец и фаворит короля Дольфа». А ниже - охранный знак, серьёзный, чтобы какой-нибудь идиот в необозримом будущем не вздумал вытряхнуть из этой усыпальницы кости Питера (не по чину!) и заменить их костями некоего моего потомка.
Линии звёздочки вспыхнули синим пламенем и погасли, оставив на плите блестящие чёрные канавки. Хорошо получилось. Заметно. Я погладил мрамор - он был тёплый и гладкий.
Тогда я ещё не знал, что похоронил свою последнюю любовь. Впоследствии у меня были женщины, даже немало. У меня была новая королева. У меня были метрессы. Но у меня больше не было любимого друга. Никогда. Всё сгорело - и пепел лёг под мраморную плиту в усыпальнице Скального Приюта.
Потом я вытер рукавом мокрую рожу. И подумал, что надо бы уложить во вторую гробницу Розамунду, но тут навалилась такая невозможная усталость, что я сначала сел на пыльный пол, потом - лёг и провалился в сон, не сообразив - как.
В глухую мягкую черноту без сновидений.
Когда я проснулся, солнце уже стояло высоко. Из окошек со священными витражами тянулись косые цветные лучи, а в лучах танцевала пыль. Это было красиво.
Я встал. Пыли на мне налипло больше, чем на старом ковре, отнесённом на чердак. Всё болело, и шея затекла. И дико, как дыра от удара копьём, болела дыра в душе. Физически болела. Дар плескался под этой дырой, словно лава в кратере вулкана.
Я отряхнулся, насколько мог, и поплёлся на свет Божий.
У входа в усыпальницу меня караулили два гвардейца. Излишняя предосторожность - в замке стояла мёртвая тишина, только мухи жужжали. Даже собак и лошадей было не слышно; я заметил открытую дверь в пустую конюшню. Все уцелевшие после ночи вампиров сбежали куда глаза глядят.
И тут я вспомнил о наследнике. Как забавно!
Я шёл и пытался понять, зачем я оставил его в живых - ребёнка предательницы, воспитанного предательницей в окружении моих врагов. Ребёнка, который наверняка меня ненавидит всей душой. Своего будущего соперника. Очередной приступ «благородства»?
Что он мне?
Но невозможно было сделать по-другому. Я думал, что всё будет очень плохо, и шёл, чтобы дожечь ещё тлеющую в душе человечность. Я понимал, что душа сгорит окончательно, если я убью ребёнка своими руками - меня внутренне трясло, я никогда ещё так не боялся, но я всё равно туда пошёл.
У вас, ваше поганое величество, есть идиотская привычка давать врагам шанс. Каковым шансом они незамедлительно и пользуются.
Принц жил во флигеле, очень уютно. Дар ощущал его присутствие на втором этаже как присутствие единственного в замке живого человеческого существа. Двери флигеля бросили распахнутыми настежь. На лестнице валялись какие-то тряпки, битая посуда и труп пожилой женщины - может, няньки или камеристки. Я зачем-то поднял труп под мышки и оттащил с дороги куда-то в угол, за портьеру.
Принца заперли в спальне, и у дверей спальни стояла пара скелетов, сделавших «на караул» при моём приближении. Я отстранил их, открыл дверь и вошёл.
Принц Людвиг стоял около разворошённой постели и смотрел на меня в упор. Широко раскрытыми глазами. Удивлённо, пожалуй.
Я поразился, какой он уже большой. После Тодда он показался мне взрослым юношей. Ему должен идти десятый год, прикидываю. Или уже одиннадцатый?
Что за пытка...
Он смотрел на меня, а я сел, чтобы посмотреть на него. Интересное зрелище.
Он оказался ни капли не похожим на моего братца и своего дядюшку, хоть все и твердили об их фантастическом сходстве. И он был, разумеется, ни малейшей чёрточкой не похож на меня, этот худенький мальчик, хорошенький, как старинная миниатюра на эмали, изображающая юного эльфа. В ночной рубашке с кружевами. С взлохмаченными волосами цвета тёмного золота. С бледным точёным личиком, большую часть места на котором занимали глаза - тёмно-синие лесные фиалки в длинных загнутых ресницах.
Не Людвиг-Старший и не я. Вылитая и абсолютная Розамунда.
Такая же подчёркнутая осанка, такой же острый задранный подбородок. Так же рассматривал меня - с любопытством, но неодобрительно.
Когда я это окончательно осознал, от боли на мгновение даже в глазах потемнело.
- Ну ладно, - говорю, когда немного справился с собой. - Ты знаешь, где твоя одежда лежит? Иди одевайся, мы уезжаем.
Он вздохнул.
- Ты, значит, Дольф, - говорит. - Да?
Голосок звонкий и холодный. Как у Розамунды. И как Розамунда, дёрнул плечами, задрал подбородок выше.
- Там, в каминной, - говорит, - скелеты стоят. Они меня не выпускают отсюда. Это ты им велел?
- Они выпустят, - говорю. - Я велел. Иди.
Я встал, и он вышел, поглядывая на меня. В каминной взглянул на гвардейцев бегло. Не испуганно, заинтересованно.
- Значит, - говорит, - всё - правда, да? Тебе мёртвые служат?
- Да, - говорю. - Всё правда.
- А мы уезжаем с мамой? - спрашивает. Мотнул головой: - То есть - с королевой?
И стал ждать ответа напряжённо и серьёзно. Я чуть снова не разревелся. Я ужасно устал. Я сел на табуретку у остывшего камина.
- Нет, - отвечаю. Кажется, вышло излишне жестоко. - Твои мать и бабка умерли.
Я думал - он сейчас закатит истерику. Или - что больше под характер Розамунды - злобно выскажется. Но он сжал губы и промолчал. Взял свои одёжки, приготовленные камеристкой, начал одеваться - путался в тряпках, мучался со шнурками. Одевали ребёнка, одевали, сразу заметно... Толпа нянек, женское воспитание...
Вдруг спросил:
- Ты Роджера повесил, да?
- Нет, - говорю. - Удушил.
Он резко обернулся, взглянул почти восхищённо:
- Руками?!
Я усмехнулся.
- Колдовством.
Молвил задумчиво, застёгиваясь:
- Значит, правда можешь... колдовством... - помолчал. - А ты убил маму из ревности, да? Ты её очень любил?
Спросил. Вопрос меня ошарашил. Что у иных людей за манера...
- Нет, - говорю. Языком ворочать тяжело, как мраморной плитой. - Не из ревности. За измену короне и за то, что она хотела сделать королём моего врага. И не любил.
Наверное, так нельзя говорить с детьми. Но я никогда не умел говорить с детьми как-то особенно. И мне показалось, что Людвиг сделал выводы - его лицо стало хмурым и задумчивым. И он пробормотал еле слышно:
- Так я и знал. Всё - враньё.
Я не уехал сразу, как собирался. Потому что Людвигу хотелось разговаривать со мной. У него, видите ли, имелось множество вопросов, для решения которых требовалось моё участие.
Я отвечал. Меня парадоксальным образом грело общество этого нервного, злого и умненького не по годам ребёнка. Грело настолько, что я остался на лишний день в этом замке, полном добычи для мух. Даже рылся в запасах на замковой кухне, чтобы найти для него какую-нибудь еду - ему всё-таки хотелось кушать, несмотря на нервы.
Людвиг не боялся меня. И не ненавидел. И не чувствовал ко мне отвращения. Я не понимал, почему так. Мне вообще было тяжело понимать ребёнка с непривычки; странно казалось, что он выдаёт некие выводы без логической посылки, неожиданно и бесцеремонно, - но я притерпелся.
Хотя он наступал на больные места в моей душе с той непосредственностью, с какой маленький Тодд дёргал меня за волосы.
Мы ели, когда он вдруг серьёзно посмотрел на меня и спросил:
- Ты меня убьёшь?
Я чуть не подавился.
- Нет, - говорю. - Ничего против тебя не имею.
- Ты, значит, меня любишь?
- Не знаю, - говорю. - Мы с тобой мало знакомы. Я обычно не вру людям, что люблю, если не знаю их.
Людвиг бросил хлеб - и глаза у него наполнились слезами, но злость не дала слезам пролиться. И он бросил тоном обвинителя - в любимой манере Розамунды:
- Отчего же ты со мной не знакомился? Ты мог бы приехать. Почему взрослым никогда нет дела до меня?
- Кажется, - говорю, - ты пытаешься заставить меня оправдываться? Любимый приём твоей матери.
Вздохнул.
- Мама всех заставляла. Но правда - почему ты не приезжал? Я тебя ненавидел - знаешь как? - пока этот Роджер не появился. И ничего я не знал, а все врали, врали...
- Я приезжал, - говорю, - но ты был ещё мал и уже забыл. А потом я предлагал твоей матери привезти тебя в столицу. Она не захотела.
Людвиг взглянул восхитительно - со злостью, болью и тоской. Будь у него Дар, выплеснулся бы фонтаном.
- Ты мог бы ей приказать, - сказал с нажимом. - Ты - король.
- Я, - говорю, - не приказывал твоей матери.
Он снизил тон.
- Ну и зря.
Потом я думал, что он вспоминает о Розамунде: такая у него мина была, глубокое раздумье. А на самом деле Людвиг решал совсем другой вопрос:
- Ты почему без меча?
- Людвиг, - говорю, - меч мне ни к чему, да и фехтовать я не умею. Не учился.
Это его поразило.
- Как можно? - говорит. - Всех учат.
- Не меня, - усмехаюсь. - Я убиваю же Даром.
- Как?
- Колдовством.
Он вдруг прелестно хихикнул - о, это тоже была явно чёрточка Розамунды, и если бы она хихикала так при мне и обо мне, любил бы я её бесконечно!
- У тебя вся куртка в пыли! И в паутине! И каблуки на сапогах сбились! Не похож ты на короля!
- А Роджер был похож? - спрашиваю.
Вот уж не ожидал такой реакции. Людвиг разрыдался. Зло. Всхлипывал и стучал кулаком по столу. И выкрикивал сквозь слёзы - улучшенная версия Розамунды:
- Не смей так говорить! Не смей говорить мне о Роджере! Они все мне твердили: «Ты должен любить Роджера, он так много для нас делает», - а он маму целовал! Я видел сам! И стражники говорили, что он на ней женится! Что он сам хочет корону надеть! Ненавижу его! Я тебя ждал, ждал, когда ты это прекратишь! Я сразу понял, что ты приехал, когда они все бегали и орали от страха, - чтоб ты знал! И я радовался, что ты приехал, понятно?! Потому что я знал, что ты убьёшь Роджера!
- Прости, - говорю. - Глупая шутка. Больше не буду.
Он вытер слёзы кулаками.
- Никогда не смей.
- Никогда не буду.
Людвиг сменил гнев на милость. Шмыгнул носом. Вздохнул и доел кусочек подсохшего пирога. Сказал:
- Покажи мне его.
- Кого?
- Роджера. Дохлого. Покажи.
Я даже, кажется, рассмеялся.
- Противное зрелище.
Нажимает.
- Всё равно. Мне надо, понимаешь? Думаешь, меня вырвет?
Я его проводил. Он шёл по двору, глядя на трупы, как на стены. Взмахнул ресницами на выломанные ворота конюшни:
- Лошадей украли... Ты всех убил, как в том городе?
- Нет, это сделали вампиры.
- Твои слуги, да?
- Мои друзья. У них тоже к Роджеру души не лежали.
Людвиг наконец-то снова хихикнул. Я боялся в ближайшее время не дождаться.
- Я ночью видел вампира, - говорит. - Это была дама. Такая ледяная дама. С белыми лентами и в белом платье. Она сказала за дверью, что меня нельзя трогать, а я посмотрел в щёлку.
- Это Агнесса, - говорю.
Он мечтательно улыбнулся:
- Шикарная дама!..
Людвига действительно не вырвало, когда он увидел Роджера. Хотя зрелище и у взрослого вызвало бы тошноту - редкостно мерзкий труп. В спальне. Полуодетый.
Людвиг на него смотрел с чистой мстительной злобой. Постепенно злоба сменилась брезгливостью, и он мне сказал:
- Всё, пойдём. Я насмотрелся.
Я не стал спорить. Слава Богу, ему не захотелось увидеть Розамунду.
Прямо из покоев королевы я пошёл к лошадям. Кадавры Людвига тоже не пугали. Он похлопал лошадь Питера по боку:
- Фи, пыльная. Чучело...
- Ты умеешь ездить верхом? - спрашиваю. - На пыльной и поедешь.
- Я умею, - говорит. - А это чья лошадь? Скелета?
- Нет, - говорю. - Моего оруженосца. Его убили.
Прищурился с ядом Розамунды. Ехидно спросил:
- Твоего любимчика?
- Моего товарища.
Людвиг погрустнел.
- Помоги мне сесть в седло, она высокая... Знаешь, они все говорили, что у тебя нет друзей. Вообще. О тебе никто не знает?
- Не рвусь рассказывать.
- А мне?
Пришлось пообещать. Мы с Людвигом бросили Скальный Приют на произвол судьбы, и в первый же день, по дороге, я ужасно много рассказывал. Я чувствовал, как наводятся мосты. Я был совершенно откровенен. Людвиг замучил меня вопросами, но у меня не было права не отвечать - иначе все эти мосты сгорели бы в одночасье.
- Мы едем в столицу? - спрашивал он. - Во дворец, да?
- Мы едем в одно местечко неподалёку от столицы. Там сейчас живёт твой брат - нужно забрать его домой. Он мал и, наверное, соскучился.
Корчил гримаску.
- А, сын деревенской ведьмы! Мне рассказывали...
Ну не весело ли, право!
- Она не ведьма. Просто девка, попавшая в беду.
- Ты её любишь?
- Нет. Но я люблю Тодда. И надеюсь, что ты...
- Я не буду его бить. Во-первых, он не принц. Во-вторых, мелкий ещё...
Он жалел мать. Время от времени на его лице появлялась такая тоска, что я чуял дыру в его душе не только Даром, но и собственными нервами. Он её жалел до острой боли, но не мог простить ей Роджера, несмотря на жалость и любовь.
Королевская кровь!
- Мама была королева, - говорил он, и я чувствовал привкус крови на языке. - Как она могла целовать этого гада? Она нас с тобой предала, Дольф, я понимаю. Роджер хотел меня убить, я знаю точно. Он так смотрел на меня иногда...
Я вспомнил переданные демоном мысли Роджера. Дурак-герцог думал, что наследник ему полностью доверяет. Ха!
- А кто теперь будет меня воспитывать? - спрашивал задумчиво.
- Я, наверное, - говорю.
Людвиг снова хихикал - так мило и так похоже...
- Не знаю. Вот ты почему не отругал меня, что я зову тебя «Дольф» и на «ты», а не «государь и отец мой» и на «вы»?
- Видишь ли, Людвиг, - говорю. - Я не слишком хорошо умею воспитывать детей. Ты уже достаточно взрослый, чтобы понимать, за что тебя надо ругать, а за что нет. Поэтому, если тебе покажется, что я должен начать ругаться, напоминай мне, пожалуйста.
Он расхохотался впервые за всё это время:
- Вот ещё! Да не стану ни за что!
В тот момент в этом смехе впервые мелькнуло что-то, смутно напоминающее любовь. А я сгорал от стыда за намерение избавиться от него, не видя его раньше, и от ужаса, что мог бы приказать убить его и даже не раскаяться в этом.
Я полюбил это дитя всеми оставшимися силами полусгоревшей души - за него самого и за Розамунду. В этом теле осталась в мире подлунном самая лучшая часть Розамунды. И когда мы остановились на ночлег в каком-то деревенском трактире, совсем так же, как всегда, когда Людвиг заснул раньше, чем его голова коснулась подушки, а я укрыл его своим плащом поверх одеяла...
Тогда я понял, что моя молодость кончилась. И эта мысль уже не могла ранить меня больнее, чем все прочие.
Кажется, на следующее утро Людвиг спросил, почему я не записываю своих мыслей в дневнике.
- Ведь обидно же, - говорит, - когда никто не знает о тебе толком. Всё кругом - сплошной обман, а правду и взять негде.
- Нет уж, - говорю. - Для подобной блажи я слишком занят. Может быть, продиктую воспоминания для потомков, когда состарюсь.
Хихикает:
- Когда ад замёрзнет...
- А если и так? - говорю. - Великие короли не оставляют мемуаров. Это дело старых полководцев, продувших войну, и опальных вельмож.
Но это из-за Людвига я всё записываю. Он просил правды - я пишу правду. Я пишу уже целую неделю - с тех пор как Оскар сказал мне... И боюсь, я уже не успею подробно описать события, которые происходили потом.
Не рассчитал чуть-чуть. Но в общих чертах.
Я правил двадцать шесть лет.
С тех пор как я убил Роджера, в Междугорье больше ни разу не было ни бунта, ни гражданской войны. В ту же осень я закончил создание Тайной Призрачной Канцелярии и с помощью духов узнавал о любой крамоле раньше, чем она успевала стать опасной. Я видел страну насквозь, будто она была стеклянной. Мои подданные называли меня вездесущим демоном - и я был вездесущим демоном, но в моём Междугорье наступил порядок.
За время правления я выиграл только одну войну, но приобрёл репутацию ночного кошмара соседей, и послы сопредельных держав мне под ноги стелились. Я заключил множество отличных договоров, которые пригодятся моим преемникам - если те не будут щёлкать клювом.
В Междугорье наступил мир и покой. Жизнь была сравнительно недорогой и достаточно безопасной. Междоусобные склоки прекратились. Я нажал на монахов Святого Ордена, они пищали, но согласились - и теперь выделяли седьмую часть храмовых доходов на содержание госпиталей и домов призрения.
Мои подданные меня так никогда и не полюбили. За время правления на меня совершили в общей сложности с полсотни покушений. Точнее я не считал. Хотя подсчитать, вероятно, было бы интересно.
Скальный Приют теперь считается проклятым местом. Когда я проезжал мимо в последний раз, видел деревья, которые выросли перед воротами. Вероятно, если войти в них, найдёшь брошенные кости убитых вампирами, проросшие травой. Никого из живых туда нынче не заманишь никакими сокровищами... Хотя всё ценное, я думаю, всё-таки разворовали. О Розамунде никто не вспоминает - это страшная и закрытая тема. Королева умерла. И всё.
Не вспоминает никто, кроме меня. Я украдкой от всех, включая Людвига, ставлю свечи за упокой её души. Дико и смешно, но я тоскую по ней до смертной боли. Я жалею о том, что сделал с ней, жалею, несмотря ни на что. Нас связывали слишком тяжёлые цепи; они приросли к душе, и мне пришлось откромсать слишком большой кусок души, чтобы освободиться.
Королю не годится жить вдовцом, увы. Я женился на младшей дочери короля Заболотья, Ангелине. Она принесла моей короне великолепные земли на берегу Зелёной реки и Чернолесье - шикарное приданое. Она была очень хорошенькой, полненькой, беленькой, доброй и глупой девушкой. Вела себя эта милашка довольно приемлемо, но любить не умела, так же как не умела и думать. Покорная, тёпленькая гусыня.
Она родила мне ещё одного сына, великолепного Хенрика, который наделал мне проблем ещё пятнадцатилетним подростком, когда вызвал Тодда на поединок. Вообще говоря, Хенрик равно не терпел обоих братьев - по совершенно непонятной мне причине он вырос парнем не слишком разумным, замкнутым и завистливым.
Я казнил его после того, как он нанял убийц для Людвига. Перед смертью он сказал мне, что одинаково ненавидит меня с моими мертвецами, Людвига - сына шлюхи и Тодда - сына девки. Судя по его поведению в последние годы жизни, это была правда. Я не мог рисковать троном.
Ангелина пережила это как-то тупо. В ней вообще было очень немного живого огня. Две её дочери с возрастом стали очень на неё похожи - красивы телом и совершенно пусты душой. Но я уже ни от кого ничего не требовал.
Я только люблю Людвига, очень. Свет, разумеется, до сих пор болтает о том, что я испытываю к нему уж совершенно противоестественные чувства.
Молва уложила меня в постель с собственным сыном, но это - такой безумный бред, что глупо даже принимать его всерьёз. Просто у Людвига неистребимая привычка в отсутствии посторонних называть меня на «ты» и «Дольф», иногда он забывается и при людях - вероятно, кто-то сделал неверные выводы. Да, Людвиг теперь стал потрясающе красив. Чем старше он становится, тем заметнее, что он - сын Розамунды, но, что забавно, иногда весьма заметно, что он - и мой сын тоже. Он похож на эльфийского рыцаря из древних баллад. У него чудная осанка, точёное лицо, он надменен и горд, его фиалковые глаза сводят с ума девиц, но он холоден и брезглив, вдобавок - занимается безнадёжными поисками любви, как я когда-то. Он - мой товарищ, мы вместе тянем этот проклятый воз рутинной работы, которая называется управлением государством. Он - бесценный помощник, интригант, умеет разговаривать даже с теми, к кому я в жизни не нашёл бы подхода, кроме эшафота. Он никогда не жалуется.
Я думал, что прекрасное лицо и рыцарская стать помогут ему обрести счастье, но они, похоже, только мешают. Иногда я дико жалею, что Людвиг не унаследовал Дара - так мне было бы спокойнее.
Тодд до сих пор мил. Он не так умён, как Людвиг, и далеко не так хорош внешне - в нём есть нечто плебейское, зато он весел и отважен. У него круглые глаза и яркий румянец, он мгновенно толстеет, как только Людвиг перестаёт таскать его по делам или на охоту, но зато он прекрасно смеётся. В последнее время я отношусь к его матери лучше, чем к собственной жене... Добрая толстуха и память, память... Тодд всё понимает правильно, считает себя, по-моему, правой рукой великолепного Людвига, но всё-таки - не ровнёй ему... И это, возможно, к лучшему.
Людвиг, как и я, не способен на «святую мужскую дружбу». В его мире существуют старшие - в моём лице и в лице Оскара - и младшие - не смеющие претендовать на равенство. Я его понимаю. Кровь.
Жаль, что не проклятая...
Иногда я пытался погреться, взяв кого-нибудь к себе в постель. Чем серьёзнее укрепляется королевская власть, тем больше желающих. Девицам иногда удавалось меня развлечь... правда, не более того. Некоторые придворные фантики мужского пола в надежде на привилегии, титулы и земли изображали, бывало, что ради моей любви готовы на такие вещи, которые даже чудесный Питер считал развратом. Но - меня по-прежнему тошнит от проституции. В последние годы я часто не мог заснуть по ночам и сидел в своём любимом кабинете в обществе Агнессы и Рейнольда - перебирал старые жемчужные чётки, с которых совсем стёрся перламутр, а сами жемчужины потрескались. И все три тени ко мне приходили в такие ночи: Нарцисс с его переменчивыми кроткими глазами, в ожерелье, завязанном узлом, Магдала - ледяной ангел в малиновом берете с соколиным пером, ухмыляющийся Питер на полу рядом с креслом, поставив локти на мои колени...
Жизнь без них иногда приобретала привкус абсолютной безнадёги. Я просто работал.
Как всегда.
Пока неделю назад я не заметил это в своём лице, когда смотрел на отражение в зеркале. То-то Дар жжёт меня без видимого повода... А вечером пришёл Оскар.
В последнее время мне странно на него смотреть. Я постарел, рядом со мной его безвременье ещё парадоксальнее. Я помню время, когда он казался мне запредельно старым, потом - моим ровесником. Теперь Оскар кажется мне юным.
Смешно...
- Мой дорогой государь, - говорит. Какая печаль, подумайте... - Мой бесценный государь, я должен вам сообщить...
- Ну, - говорю, - что ж вы замялись, Князь? Я же не слепой и не дурак. Отметка рока?
Он взял мою голову в ладони - поток Силы прямо в душу, ах, прах побери, сколько раз я это видел: любезность уходящему. И тёмная капля - из угла глаза, по снежному лицу. Князь, вы плачете?
- Ты, Оскар, меня отпустишь, - говорю. - Ты, конечно. Только через несколько дней, когда я попрощаюсь с детьми и закончу дела. Я позову.
- Безумный мальчик, - говорит, - ты об этом так рассуждаешь...
- Прикажешь бояться? Может, ещё каббалу на зеркале нарисовать против Приходящих В Ночи?
Он рассмеялся. Вздохнул - я ощутил лицом его дыхание, мороз, ладан.
- Государь мой великолепный, лучший в мире, не имеющий равных, - говорит. - Мой сердечный друг, ты по-прежнему не хочешь выпить моей крови? Стать властелином Сумерек, равного которому мир не знал?
Ух, и заманчиво же это было! Или - было бы?
Я вспомнил, как мой Питер когда-то сказал: «Проживу человеком - и умру как человек». Может, моя человеческая смерть приведёт мою душу туда, где я встречу их, думаю. Может, став вампиром, я обреку себя на одиночество и рутину на лишнюю сотню-другую лет. Нет уж.
- Это будет сердце? - спрашиваю. Оскар только кивнул.
- Почти у всех некромантов сердце сгорает рано, - говорю. - Я знаю. Так вот, придёшь на зов и возьмёшь мою жизнь. Я был королём людей - им и останусь. Тебе можно довериться?
Лицо Оскара показалось мне совсем человеческим, когда он пообещал:
- Вполне, ваше прекрасное величество.
Мне больше не о чём писать. Я доволен, несмотря ни на что. Возможно, меня ждут Те Самые для последнего разговора по душам - но я ничего не боюсь. Я сделал всё, что хотел.
Я сделал Междугорье великой державой, уважаемой соседями до нервных спазм. Я вернул земли, которые принадлежали нашей короне издавна. Я всю жизнь беспощадно истреблял тех, кто хоть чем-то угрожал моей стране - и на сегодняшний день у неё не осталось внутренних врагов.
Те Самые честно выполнили договор. Я стал великим королём, ненавидимым народом, с дурной славой и тяжёлой памятью. Но мне удалось кое-что вырвать из их лап.
У меня были минуты настоящего счастья. И я умру не от кинжала врага, а от поцелуя старого друга. И мою корону наследует Людвиг, способный продолжить моё дело.
Ах, если бы я мог завещать ему Призрачную Канцелярию, гвардию и вампиров... К сожалению, все неупокоенные лягут, как только отойдёт моя душа, а вампиры не смогут общаться со смертным человеком. Я просил Оскара не оставить Людвига без советов, но...
Мы все принадлежим Предопределённости...