Макс Далин "Убить Некроманта"

На следующий день с утра я приказал привести в порядок покои Розамунды, в которых моя милая супруга уже невесть сколько времени не появлялась. И даже провёл в них некоторые усовершенствования.

Тонкие стёкла с витражами в тех окнах я велел заменить толстыми стёклами в свинцовой оплётке. Резные деревянные ставни - заменить стальными решётками. Поставить на двери лучшие засовы кованой стали. Дамские покои приобрели несколько крепостной вид, но мне это вполне нравилось.

После вышеупомянутых домашних дел я сообщил Марианне:

- Ты, дорогуша, переезжаешь.

- Чегой-то? - спрашивает. - Мне и здесь славно.

- Нет, - говорю, - девочка. Тебе не годится постоянно болтаться рядом с мужчиной. У нас тут всё же не деревенская изба. Если хочешь стать дамой - привыкай и жить, как дама. Теперь у тебя будут свои апартаменты.

Сперва она как будто обрадовалась. Потом - осмотрелась. И упёрла руки в бока, как все эти мужички.

- Куды ж, - говорит, - это годится? Это ж вроде острога получается! Ты чего ж, государь, на ключ меня решил замкнуть, словно колодника какого?

- Ну что ты, - говорю, - Марианна. Я просто боюсь за тебя, моё сокровище. У меня много врагов - а вдруг какой-нибудь гад решит тебя убить, чтобы мне стало больно и одиноко?

Перепугалась.

- Ой, - говорит, - Боже упаси.

- Вот видишь, - говорю. - Я забочусь о тебе. Сегодня подпишу бумагу - дам тебе дворянство. Будешь ты у нас баронесса. Хорошо?

Чуть не удушила от избытка чувств.

- Государь! - пищит. - Голубчик! Нешто правда?!

- Да, - говорю, - девочка, да. Будешь баронесса, будут у тебя земли, будешь настоящая дама. Всё будет славненько. Приставлю к тебе надёжных женщин - таких, что не отравят и убийцу не впустят, - и живи, как аристократка, голубушка. Я тебя навещать буду.

Похоже, Марианне это показалось сомнительным, но крыть-то нечем - хотела быть дамой и стала дамой. И она отлично переехала, а я действительно запер её на ключ и приставил к дверям пару гвардейцев и пару волков.

Ключ бы я с наслаждением выбросил. Но!..

В свиту Марианны пригласил жену чучельника и его старшую дочь. Его девчонку выдал замуж за одного из жандармских командиров - так что это милое семейство теперь служило мне всеми внутренностями, в полной готовности ноги мыть и воду пить. Теперь у моей крали была прислуга, к тому же чучельникова баба нашла для Марианны верную повитуху. Хотя, насколько я понимал, ребёнок собирался появиться на свет не скоро - так что все эти дела меня пока не слишком заботили.

Итак, не мытьём, так катаньем я всё-таки отделался от Марианны. Сам себе напоминал болвана, который спросил у мудреца совета, как обрести бодрость духа, и получил рекомендацию поселить козу у себя в жилых покоях. Я понимаю - избавившись от козы, тот, вероятно, поднял свой угнетённый дух просто к горним высотам.

И никто мне теперь не мешал пить по вечерам глинтвейн в обществе Оскара и портрета Нарцисса, почти как раньше. Марианна не вылечила меня от тоски.

К тому же положение в стране оставляло желать много лучшего.

Правда, если верить донесениям Бернарда, сплетни обо мне нынче звучали как песня. Я в них представал, сравнительно с прежним, чище лебяжьего пуха: не труполюб, не мужеложец, не какая-нибудь другая неописуемая мерзость - всего-навсего выбрал себе в метрессы деревенскую дуру.

Господь Вседержитель! Наконец-то обо мне говорили почти то же, что и о любом из моих подданных. Хоть прикажи заносить эти сплетни в официальную летопись о правлении моей династии - в качестве образцовых. Тем более что я боялся, как бы эта благодать не пресеклась какими-нибудь свежими новостями о моих порочных наклонностях.

Но смех смехом, а дела шли неважно.

Над Междугорьем повис почти зримый призрак голода. Я боялся зимы: уже осенью в столицу потянулись нищие в надежде заработать или выпросить кусок хлеба. Я слишком хорошо себе представлял, каковы нынешние обстоятельства в северо-восточных провинциях, где засуха натворила больше всего бед, да ей ещё помог Добрый Робин (горит он за это в аду, я надеюсь).

О южных землях я не особенно волновался. Бунт до них не дошёл, там было спокойно, к тому же всё-таки урожай на общем фоне выглядел терпимо. Я скромно надеялся, что юг хотя бы не будет отрывать меня от северных проблем, а в лучшем случае - оттуда можно будет привести зерно и овёс, чтобы хоть немного опустить на севере цены на еду.

Я никак не рассчитывал, что главная проблема возникнет как раз на юге.

Наши неспокойные границы. И наши плодородные земли. И гадюки из Перелесья, которые постоянно творили бесчинства на нашей территории.

Я надеялся - опять-таки скромно, что наша Винная Долина, которую они одиннадцать лет назад отобрали у моего отца, заткнёт им несытые глотки до тех пор, пока я не буду готов с ними посчитаться. Но, вероятно, у Ричарда Золотого Сокола - короля Перелесья - были очень толковые советники и в высшей степени опытные шпионы: его послов я при дворе не держал, да он и не слал. К чему вору послы?

Шёл конец октября. Помню, уже начались серьёзные заморозки, дороги схватились и реки стали, когда гонцы с юга сообщили мне чудесную новость. Войска Золотого Сокола очередной раз пересекли нашу границу - уже новую границу, за Винной Долиной, и взяли пару южных городов, и теперь грабят и насилуют, подумывая, как видно, двинуться дальше.

Нет, к этому времени наша армия потихоньку начала меняться к лучшему. Я набирал новых рекрутов, мои солдаты были отважны, оружие за последние годы усовершенствовалось, но моим стратегам не хватало опыта. Перелесье жило войнами; мы традиционно считались народом мирным, а это в нашем паршивом мире не лучшая рекомендация государству.

Гады из Перелесья всё замечательно рассчитали. Наша голодная зима - и их сытый тыл. Прямая возможность оттяпать ещё один кусок нашего живого мяса спокойно и безнаказанно. Если бы я, по примеру отца, приказал южанам разбираться с захватчиками силами местных гарнизонов - я, как и он, к концу зимы всё-таки дождался бы послов Ричарда с предложениями отдать Перелесью земли, которые всё равно уже фактически принадлежат им.

А они за это некоторое время не будут нас трогать.

Спасибо. Меня такой ход событий не устраивал.

После Совета, на котором мне объяснили положение, я несколько суток просидел в зале Совета один, над ворохом карт и сводок из провинций, ломая голову над решением неразрешимой задачи. Писать союзникам означало - получить очередную порцию дипломатической блажи и шиш с маслом. А мне некого было послать на юг, на помощь сражающимся. Север голодал. Гарнизоны востока и запада еле сводили концы с концами. Не было хлеба, не было фуража, не было людей - ничего у меня не было.

Кроме Дара.

И я решился.

Я не стал советоваться ни с кем, кроме вампиров. И без Советов знал, что мои вельможи это не одобрят, а Святой Орден придёт в ужас. Но это меня не волновало. Я решил, что своё из Перелесья зубами выгрызу - сам сдохну, но выгрызу. Остальное - тлен.

Оскар преклонил колено. Он восхитился масштабом замысла. Ему хотелось сопровождать меня лично. Мне хотелось того же, но я боялся до ледяного кома в желудке, что в такой рискованной передряге, как война, могу потерять ещё и Оскара. Князь был последним существом на этом свете, которого я пo-настоящему любил, и вдобавок лучшим из моих Советников. У меня не хватило мужества им рисковать.

Я запретил ему. И впервые за время нашего знакомства он не нашёлся, как съязвить. Он поцеловал мою руку и грустно сказал:

- Мой дорогой государь, вы - сумасшедший мальчик. Мои молитвы не дойдут - и мне будет вас не оплакать, ваше прекрасное величество, поэтому вы должны вернуться.

Я ему пообещал, как обещает своим друзьям в подобном случае любой наёмник. И Оскар поверил моему обещанию не больше, чем друзья наёмника.

Только двое неумерших, самые отважные и верные - Клод и Агнесса, - отправились со мной. Никаких повозок и гробов. Ночами они должны были лететь вперёд, день проводить, где Бог пошлёт: на чердаках, в развалинах, в старых склепах... На другой способ путешествия у нас не было ни времени, ни возможностей.

Последний Совет я собрал только для того, чтобы поставить двор в известность.

Вельможи смотрели на меня безумными глазами, когда я сообщил о своём решении. А сказал я вот что.

Я отправляюсь на войну один, в сопровождении только мёртвой гвардии. Живые понадобятся здесь, в стране должен быть порядок. Это во-первых. Во-вторых, моя метресса, баронесса Марианна, вероятно, родит в начале мая - на случай если я не вернусь к этому времени, объявляю сейчас: дитя моё. Бастард короны Междугорья со всеми полагающимися правами. И наконец, в-третьих: если во время моего отсутствия премьер и канцлер доведут страну до голодных бунтов, то по возвращении я повешу обоих.

Всё это выслушали в гробовой тишине. И прямо из зала Совета я вышел во двор, где ждали мёртвые гвардейцы-скелеты верхом, в своих сияющих доспехах - числом уже десять штук - и мой осёдланный конёк. Я выехал из столицы вечером, под примкнутым штандартом Междугорья, и на этот раз меня никто не провожал, кроме случайных зевак, которые шарахались от мертвецов.

Вот и всё.

Та осень, помню, была холодна и прозрачна, как вода в роднике.

Я не останавливался, я нигде не останавливался. Мёртвые кони мерили мили, сбивая подковы замёрзшей в камень осенней грязью, ровным механическим аллюром - позолоченные дни сменялись синими ледяными ночами. Я спал в седле и просыпался в седле, ел сухари и вяленое мясо, запивая водой из фляги. Моё тело одеревенело за неделю этой бешеной гонки, но я слишком торопился.

Ночами мои неумершие догоняли отряд, седые нетопыри садились на мои руки, и я, прижимая их к груди, ощущал, как в меня течёт их Сила. Если бы не вампиры, я не пережил бы этой дороги.

Междугорье лежало передо мной - серые заплаты нищих деревушек, чёрные глыбы городов без огней в ночи, горы, леса, леса, поля - и снова леса. Мёртвые лошади переходили реки по молодому льду - и лёд звенел под подковами, расползаясь белыми трещинами. Я молился Богу и заклинал Тех Самых - и не знаю, кто из высших сил помог мне достигнуть южных пределов без потерь.

Подозреваю, что скорее - Те Самые, которых, вероятно, тоже забавляла масштабность замысла.

В первом же южном городе я поднял кладбище. Хорошенько взглянул на мертвецов - и уложил лишних. А потом поднял бургомистра - простите, хочу сказать, поднял его с постели: дело было ночью. И пока он, трясясь, меня разглядывал, мои нетопыри пили кровь из моих запястий, а потом я разорвал платок и перевязал надрезы. И приказал бургомистру открыть для моих рекрутов арсенал.

Городская стража той холодной ночью потела от ужаса, когда одетые в саваны мертвецы разбирали алебарды и мечи. Так к моей кавалерии прибавились первые пехотинцы. Моё продвижение навстречу войне слегка замедлилось (я подделывался под шаг мертвецов), но главное - я поднял мёртвых в двух городах, прежде чем впервые встретился с армией Перелесья.

Это был почти приграничный городок - растёрзанный в клочья, закопчённый пожарами. Трупы моих подданных ещё валялись на улицах, а захватчики веселились вовсю, так, как им и положено.

Золото из сундуков и пух из перин. И мёртвая девка в разодранном платье под копытами моей кавалерии. И пьяные солдаты, дожирающие последнее мясо. А на башнях - караульные, которые никого не ждут, ибо уверены, что мстителей не будет. Так это выглядело.

Я начертил на городских воротах пентаграмму своей кровью. Она задымилась, прожигая дерево и железо. Из неё глянул ад - и всё.

А битва вышла недолгой. Отважные завоеватели оказались совершенно не готовы к встрече с моими солдатами. Они перепугались куда больше, чем стойкие духом бандиты Робина. Мертвецы добивали бегущих. Я насмотрелся, как наши милые друзья из Перелесья сходили с ума и рыдали от ужаса. Победа далась так легко, что я удивился.

На следующий день мои вампиры спали на башне ратуши, а я приставил к ним мёртвую охрану. Я сам спал на соломе в какой-то дыре - под охраной скелетов. Уцелевшие горожане что-то орали, когда я уходил спать, но я слишком устал, чтобы прислушиваться к вздору.

Потом я сквозь дрёму слышал, как горожане оплакивали свои потери. Женский вой не дал мне проспать и нескольких часов. Я проснулся под вопли и колокольный звон и понял, что мне ни к чему тут задерживаться.

Я выходил, шатаясь, отряхивая солому с одежды. Наступили сумерки - и всюду горели костры. Моя голова кружилась, но прояснилась от боли, когда я содрал с порезов повязки. Вампиры слетели с башни и целовали мои руки. Горожане сбились в стадо, вопили «Виват!» и «Будь ты проклят!». Мне ужасно хотелось есть, но никто из здешних не вынес и корки хлеба.

Я отправил Агнессу поискать чего-нибудь съестного, а сам чертил каббалу на стене ратуши, а потом снова резал руки, стараясь только не вскрыть в запале вены. Мои колени дрожали, и Клод обнимал меня за плечи, когда я воззвал к Той Самой Стороне, поднимая мёртвых. Я очень устал и был голоден, но я ненавидел Перелесье, страстно ненавидел, и Дар горел жаждой мести... Он так хорошо выплеснулся...

Я даже удивился, как славно получилось. Они встали все - и захватчики, и защитники. Они были одеты как следует и вооружены - на их внешний вид мне нынче было плевать. Я подождал, пока на мостовую стечёт ещё несколько капель крови - и поднял убитых лошадей.

Потом живые валялись у меня в ногах. Рыдали, вопили какую-то чушь, умоляли меня оставить в городе тела убитых горожан - чтобы их могли отпеть и похоронить, как велит Святой Орден. Я орал на них, кричал, что их горожане - уже на небесах, что их души - у Божьего престола, а их телам уже ничто не повредит. Я пытался объяснить, что не хочу забирать в эту мясорубку живых, что хочу оставить их укреплять мой свободный город в моей стране, но все попытки разбивались о ненависть и страх, как об стену.

Меня не хотели слышать - и не слышали. То, каким образом я освободил город, показалось его жителям важнее факта свободы. Ну что ж.

Агнесса принесла мне кувшин кислого молока, ломоть хлеба и кусок ветчины, и я съел всё это второпях, стоя в центре каре мертвецов. Потом мне подвели лошадь, а Клод укрыл меня плащом.

Я выехал из города в полночь. За мной шли мёртвые войска - свои и чужие мертвецы вперемежку, страшные, как ночной кошмар, в крови и дырах, с рассечёнными черепами, из которых вытекал мозг, и чёрным мясом, висевшим клочьями. Живые проклинали меня вдогонку. Впереди лежала земля, искони принадлежавшая моим предкам.

Я ещё никогда прежде не сеял такого запредельного ужаса, как той осенью и той зимой.

К концу ноября я во главе армии мертвецов вошёл в Винную Долину. Здесь продвижение армии замедлилось, потому что на этих землях уже основательно обосновались войска Перелесья. Они даже отстроили крепости в стратегически полезных местах. При случае я непременно поблагодарю за это короля Ричарда. Крепости мне пригодятся.

Не думаю, что я особенно талантливый стратег. Просто я имел два преимущества перед своим противником. Первое - мою армию не надо кормить, лечить и устраивать на отдых. Второе - её не требовалось щадить.

Впрочем, я упустил из виду третий козырь - мои ряды пополнялись потерями противника.

Помнится, ноябрь стоял очень холодный, а декабрь рухнул ледяной завесой - с морозами и метелями, с зимней темнотой, которая пришлась мне очень на руку. Мои мёртвые солдаты на морозе лучше сохранялись и быстрее двигались, холод - товарищ смерти... А меня грело изнутри неугасающее пламя Дара.

Я отсыпался, пока мои войска осаждали очередную крепость - около костров, в брошенных домах, в повозках, где придётся. И осада длилась ровно столько времени, сколько мне требовалось на то, чтобы чуть-чуть восстановить силы. Потом вампиры совершали вылазку: Клод действовал по обстоятельствам, убивая часовых или отпирая ворота - мне годилось и то, и другое.

Еду для меня доставала Агнесса. Я не спрашивал - где, не спрашивал - как. Просто она приносила хлеб, сыр, иногда - вино, изредка - мясо. В то время я почти не ощущал вкуса пищи, я не чувствовал холода, боли и усталости. Я был - как стрела, лежащая на тетиве. Всё моё естество было нацелено на оценку состояния Дара, а прочее казалось побоку.

Я не брал пленных, и спустя небольшое время от моей армии бежали, как от чумы или быстрее, чем от чумы. К концу января армия стала огромна; мёртвые лошади теперь тащили за собой повозки с трофейным оружием, катапульты и орудия для разрушения стен. Я не считал своих солдат - это не имело значения. Просто после больших битв я делал смотр войскам и укладывал на вечный покой тех, кто лишился головы, конечностей или кому перебили хребет. Потом заменял их новыми - из потерь противника.

Вот и вся стратегия.

В середине февраля я пересёк старую границу. Моя армия вошла в Перелесье - куда никогда не доходили с боями солдаты моей страны. Теперь я держал путь к столице Перелесья, а мои игрушечные солдатики топали за мной, подчиняясь моим мысленным приказам. Всё живое бежало от меня; когда я подходил к столице, сырой весной, в туман и пасмур, - ужас перед моим Даром достиг апогея.

В двух десятках миль от столицы, в городишке, знаменитом овечьим сыром и крашеной шерстью, мои враги подняли белый флаг. И я впервые увидел короля Ричарда Золотого Сокола.

И королеву Магдалу...

Помню, как мил мне показался этот городок... Такая там ратуша, как игрушечка - с чугунным драконом на шпиле. И рядом - храм Святого Ордена, весь в каменном кружеве, с плетёными в виде священных рун решётками. И чистенькие улочки, мощёные булыжником. Мартовские туманы застревали в этих улочках, текли молоком между стен...

Я слышал, что Золотой Сокол нежно любит этот город, что тут у него дворец и охотничьи угодья, - и понимал его пристрастие. Мне даже жаль стало вводить на эти улочки мертвецов - мне раскинули походный шатёр, тоже трофейный, за городской чертой. Герольд Ричарда орал издали, не смея приблизиться. Меня ждут на следующий день в королевском дворце. Государь просит оказать ему честь, ибо свита не смеет сопровождать его к моей ставке.

Свита обгадилась, подумал я, когда слушал. Мог бы прибыть и один. Трус. Прекрасный государь собственной персоной. Тот, кому я с наслаждением вырвал бы сердце за то, что он сам и его предки делали с Междугорьем. И это ещё было бы не самой суровой карой. Но всё-таки я не стал спорить: пусть дворец. Это ему не поможет. И меня не унизит.

А ночью накануне аудиенции у Ричарда я принимал у себя Князя вампиров из столицы Перелесья. Клод и Агнесса стояли у моего кресла.

Он втёк в шатёр полосой тумана - на мой взгляд, очень светски. Его сопровождали две неумерших девы, советники и подруги. Красивый вампир! Помню, мне понравился бесцветный лёд его глаз и Сила, отдающая на вкус декабрьским утром. Он опустился на колено и коснулся устами моей руки, открыв себя: я уже в совершенстве умел читать по Силе. Вампир вдвое моложе Оскара, весь натянут, как арбалетная тетива - до звона.

- Мы потрясены, тёмный государь, - сказал он. - Потрясены и не знаем, чего ждать.

- Ваш клан, Князь, это, вроде бы, не должно особенно волновать, - говорю. - Сумерки кончаются с рассветом.

Он помолчал. Я видел, как дрожат его пальцы. Ему понадобилось некоторое время, чтобы заставить себя говорить спокойно.

- Вы продлили Сумерки на целые сутки, тёмный государь. Мы ощущаем жар вашего Дара даже во время сна. Воздух пахнет мёртвой кровью. В Перелесье уже очень давно нет некромантов, но мы все помним, мы знаем, чья власть над Сумерками беспредельна. Что вы сделаете с нами? Мы ко всему готовы...

Большей победы я и не мог одержать. Вампиры Перелесья легли у моих ног, словно укрощённые звери, - только из-за того, что до них долетели брызги Дара. Они боялись, что я упокою их - просто отпущу их души, без усилий и напряжения, гораздо легче, чем поднимаю мертвецов. Чувствовали, что у меня хватит сил скрутить их в бараний рог. Откуда им знать, что я не намерен это делать? У меня не было здесь конкурентов: Святой Орден и моральные принципы их истребили. Сумерки - по любую сторону границы - были мои, что вампиры прекрасно понимали и беспокоились за свою Вечность. Это показалось внове, но меня очень устраивала их тревога.

- Назовите себя, Князь, - приказал я. По-настоящему приказал - жёстко. Крохотная проверка на прочность.

Он послушно сказал: «Эрнст» - почти без паузы.

- Хорошо, - говорю. - Выпей за тёмного государя, мальчик.

Встал и сдёрнул повязку с левой руки, так что кровь потекла от одного рывка - мои порезы в этом походе не успевали закрываться. Я видел, как его хлестнуло это «ты» и «мальчик» - Князя, в нарушение неписаного вампирского этикета. Я видел, что пить мою кровь ему претит, претит... Претит ловить на лету брошенную подачку. Оскар бы из уважения к себе удержался даже от такого соблазна, я знаю, грыз бы руки, развоплотился бы, грохнулся бы трупом, но удержался бы. Только Эрнст был не Оскар. Эрнст честно боролся с искушением целую минуту - но на большее его не хватило.

Через минуту он стоял передо мной на коленях и пил мою кровь и мой Дар, а я гладил его по голове. И его девочки стригли меня глазами, готовые вывернуться из собственной тени за каплю проклятой крови...

Я отпустил их, когда прокричали петухи. Мои вампиры хихикали, ткнувшись носами в мои ладони.

Я получил в ту ночь неумерших Перелесья - совсем получил, окончательно, так, как не имел неумерших в Междугорье. Я просил об услугах Оскара, но мог приказать Эрнсту - вот в чём самое смешное.

Когда Эрнст пил меня, я очень отчётливо чувствовал, что он потенциально готов на всё - ради тепла моего Дара. Это, возможно, разочаровало бы меня, если бы я изначально был высокого мнения о наших южных соседях. Теперь, даже будь у Золотого Сокола придворный некромант, неумершие, обитающие тут, пришли бы на мой зов. Но откуда взять некромантов при таком блестящем дворе?

А многие просвещённые правители последнего времени, полагающиеся на мнения патриархов Святого Ордена, вообще считают, что вампиров не существует. Ведь ни правители, ни патриархи их не видели.

В ангелов, которых они тоже не видели, верить как-то приятнее.

Утром я навестил дворец.

Выспался я не очень хорошо, но настроение задалось самое приподнятое. Меня сопровождали скелеты, однако для представительства и для того, чтобы доставить Золотому Соколу удовольствие, я прихватил десяток поднятых мертвецов в мундирах его драгун. Выбрал команду поэлегантнее - чтобы королевский взор порадовался. Особенно там один был хорош: лицо у него содрали начисто, кое-где кости черепа торчали, зато уцелели глаза - мутные стеклянные шары в подгнивающем мясе. И остальных присмотрел в том же духе. Прелесть что такое!

Когда я подъезжал к дворцу, придворная челядь Ричарда, вышедшая меня встретить по церемониалу, - герольды, пажи, конюшие, лакеи - бежала сломя голову куда придётся, а по дороге рыдала и блевала. Представление вышло - любо-дорого. И позабавился.

Дворец оказался небольшой и хорошенький, под стать городу. Снаружи очаровательный даже в весеннюю слякоть парк с подстриженными деревцами, а внутри - этакая атласная коробочка для пирожных, всё в золотых завитушках. И всюду зеркала и зеркальный паркет. И мои гвардейцы пёрли по этому паркету, оставляя следы грязи, крови - я уж и не знаю, чего больше. А я впервые за весь этот поход узрел себя в зеркалах - волей-неволей.

Исключительное зрелище. Чудовище в грязи и щетине, в замызганном плаще, с сальными патлами, бледное, глаза в чёрных кругах - будто сам только что выбрался из могилы, и это ещё в лучшем случае.

В худшем - прямо из ада. И - что особенно смешно - не в бровь, а в глаз. Именно оттуда.

Вот в таком виде - истинно государь-победитель - и сопровождаемый отрядом трупов я вошёл зал для аудиенций. Двор Ричарда расшугался по стенкам, как, бывает, шугаются перепуганные крысы. А он сам восседал в парадном кресле, стоящем на возвышении, под золочёными штандартами Перелесья. Самое смешное и глупое, что он мог придумать.

Он был старше меня лет на десять. И он был хорош, Золотой Сокол, хорош, надо признать. Я кое-что смыслю в красоте мужчин, можете поверить мне на слово. Но - он был решительно не в моём вкусе.

Я знаю, что мужчины такой породы до экстаза нравятся женщинам. Такие высокие и плотные. С такими глазами, большими и томными, в длинных ресницах. С такой кожей. С такой статью. С такими великолепными волосами и ухоженными усиками. Наверное, он должен был казаться женщинам очень мужественным.

Но, по-моему, даже маленький Нарцисс выглядел чище и строже. В роковую красоту Ричарда Господь переложил сахара. Государь Золотой Сокол был форменный медовый пряник в сусальном золоте, облизанный своим двором с ног до головы.

И он смотрел на меня с капризно-обиженным выражением. Как я посмел осквернить его великолепные покои своим присутствием - у него в голове не укладывалось.

А у меня не укладывалось в голове присутствие в зале королевы, государыни Магдалы, второй жены Ричарда. Я понимал, что женское любопытство - сила помощнее тарана, но мне было совершенно непонятно, почему она не убежала отсюда, когда я вошёл. Вместе с остальными дамами - это было бы так естественно...

А она сидела рядом с Ричардом совершенно неподвижно и смотрела на меня в упор.

Магдала, Магдала... Точёное лицо, чистое и бледное. И две тёмные косы - вниз, по золотому шитью, по блондам, едва ли не до пола. Глаза синие, холодные, прозрачные. Было в ней в тот момент нечто от вампира - неподвижность эта. Не тупая оцепенелость, как каменеют от ужаса, нет - ледяное спокойствие, как у неумерших. Рассудочное. Оценивающее.

И я даже подумал, что владыка у них тут с косами, а этот, Сокол, только мешать будет. Она мне очень понравилась, королева. Я ожидал, что она заговорит, но она молчала, а Ричард понёс...

- Мой августейший брат! - И я поднял бровь, а он перекосился, но продолжал: - Я рад, что вы приняли приглашение, потому что происходящее необходимо обсудить на самом высоком уровне, потому что ведь вы же понимаете, что так дальше не может продолжаться, потому что...

- Дайте мне кресло, я устал, - говорю. - А то велю мертвецам освободить ваше.

Он заткнулся и махнул холуям. Они приволокли кресло, и я сел. Не знаю, как описать ту занятную смесь смеха и злости, которую чувствовал, когда садился. Презирал Ричарда - как никого раньше. До брезгливости. Он что, хотел меня принять как своего вассала? Вот так вот, глядя сверху вниз, как я перед ним стою? На глазах своего двора? Ну хорошо же.

Он наконец что-то там решил и снова открыл рот, но я его перебил.

- Ричард, - говорю, - у меня нет настроения слушать чушь. Я здесь по делу. Заткнитесь и попытайтесь понять.

Он дёрнулся и схватился за эфес. А я не носил меча вообще. Зачем - если я не фехтую? Для красоты? А он вякнул:

- Как вы говорите со мной...

- Как-как? - говорю. - Как полагается разговаривать с побеждёнными. Или мне надо было наплевать на вашего герольда и вести мертвецов в столицу?

У него затряслась нижняя губа. А я добавил:

- Между прочим, Ричард, напрасно хватаетесь за эту железяку. От Дара она не спасёт. В случае чего - умрёте раньше, чем успеете её из ножен вытащить.

- Вас нельзя назвать рыцарем, Дольф, - сообщил он обиженно.

- А я и не претендую, - говорю. - Ладно, хватит. Перейдём к делу. Сообщаю вам, Ричард, зачем я здесь нахожусь - вас же должно интересовать, верно?

Попытался состроить скептическую мину - в целях сохранения остатков лица, не иначе, - хотя лица на нём осталось не больше, чем на том мёртвом драгуне.

- Ну-ну, сообщите.

- Так вот, - говорю, - чужого мне не надо. Я хочу вернуть своё. Винная Долина без звука отходит короне Междугорья, равно как и Птичьи Заводи с прилегающими землями, которые в своё время завоевал ваш прадед. А за ущерб, который ваши предки причинили моим, я собираюсь получить серебряный рудник. Тот, новый, в Голубых Горах, с сопредельными угодьями. Всё.

У него в тот момент лицо просветлело, будто он ждал худшего. Я подумал, что он всё правильно оценил и не будет цепляться за моё зубами, когда его собственная корона в опасности. Но он просто обманулся краткостью речи - не понял. А когда подумал и понял-таки - спал с лица:

- Как - рудник?!

- Ричард, - говорю, - давайте не будем тратить время. Я сказал всё, что хотел. Вы соглашаетесь - и между нами мир. Так и быть...

И тут его снова понесло. Он просто затараторил:

- Да это же неслыханно, вы понимаете, на что претендуете, нельзя вот так заявлять права на такие огромные территории, где живут подданные нашей короны, тем более что от ваших методов ведения войны серой несёт и вы, по-моему, не можете говорить с рыцарем, не задевая его чести, тем более что ваша собственная честь...

Я его перебил. Мне надоело. Это так глупо выглядело: смазливый король в золоте и при оружии, который несёт и брызжет слюной, королева, которая слушает с каменным лицом, двор, который уже стёк по стенам...

И я сказал:

- Довольно уже. Я даю вам три дня на раздумья. А если вы будете дурить, я начну развлекаться всерьёз. У вас в столице этой весной всё из земли полезет - слово некроманта. Я вашу фамильную усыпальницу разбужу - чтобы вы лично могли посмотреть своим предкам в их бесстыжие глазницы. Потом я подниму вампиров и дам им хорошенько порезвиться. А если всё это вас не убедит - сам буду убивать. Вы себе не представляете как. Вся прежняя бойня вам покажется детскими играми на свежем воздухе. Вы поняли?

Он смотрел на меня и хватал ртом воздух. И у него на лице ясно читалось: «Вы отвратительное чудовище, Дольф. У вас нет сердца. У вас нет чести. Вы - пятно на собственном гербе» - ну и что там они все ещё говорят.

А я сказал:

- И напоследок - чтобы вы сообразили, мой Золотой Сокол, что я не шучу, - и ткнул Даром, как мечом, в живот какого-то жирного сановника, который ошивался за креслом Ричарда и порывался ему что-то шептать.

Минуты три он катался по паркету перед Ричардом, корчился, выл, скулил - потом угомонился. И я его поднял и приказал встать в строй. Не то чтобы из такого вышел хороший солдат, но зрелище получилось эффектное.

Глаза Ричарда выглядели такими же стеклянными, как и у жирного. И такими же пустыми. А весь его двор вполне соответствовал государю - кроме королевы.

Я в тот момент очень жалел, что не могу поговорить с ней. Меня восхитил этот ледяной холод спокойного разума. Но она молчала.

А я сказал:

- Желаю здравствовать, Ричард. Вернусь через три дня - будьте на месте с готовыми бумагами. Иначе - сами понимаете.

Встал, отшвырнул кресло ногой и вышел. А гвардейцы печатали шаг так, что дребезжала мебель - и раззолочённый пузан вместе со всеми.

Он здорово выделялся на общем фоне.

Потом я спал.

Я добрался до шатра, рухнул на ворох соломы, прикрытый попоной, и тут же провалился в мир теней. Кажется, я спал очень долго. Из темноты начали всплывать какие-то смутные образы: мне приснился Нарцисс, хорошо приснился, не как обычно. Будто стоял на коленях рядом с моим ложем и улыбался, собираясь с мыслями, - что-то сказать хотел. Но что, что?!

Я очнулся от лязга доспехов. Голова оказалась такой тяжёлой - еле сил хватило её поднять. А лязгал скелет-гвардеец. Он меня разбудил, ибо около ставки находились посторонние. Не враги, а посторонние - в инструкции для мертвецов это формулировалось как «не нападающие». И судя по поведению гвардейца - желающие меня видеть.

Я встал и плеснул в лицо воды из кувшина. Мне ничего не хотелось, мне не хотелось двигаться, я мечтал, что меня на эти три дня оставят в покое, - скромные мечты... Там мог оказаться кто угодно. И - для чего угодно. Я пошёл.

Я не сообразил, проспал я несколько часов или целые сутки, - потому что засыпал днём и проснулся днём. Разве что, судя по тому, как слипались мои глаза, это был тот же самый день. И в пасмурном сером свете этого дня я увидел ангела.

Бледного ангела в костюме пажа Ричарда Золотого Сокола. Хрупкую фигуру в вишнёвом бархате - существо неописуемой и необъяснимой прелести. Я видел ангела впервые в жизни, он был именно так холодно и строго прекрасен, как и полагается ангелам. Я решил, что сплю, и влюбился до боли в груди, не успев проснуться окончательно и сообразить, что смертным и грешникам даже думать о подобных вещах недопустимо.

А между тем ангел, непонятно зачем мне явившийся, молча взирал на меня очами цвета вечерних небес - и тёмная прядь выбилась на его белый лоб из-под дурацкого берета с соколиным пером. И эти синие очи и тёмная прядь что-то мне напомнили, но я не успел понять, что именно, потому что ангел заговорил.

- Я вижу, что помешала вам спать, - сказал он огорчённо. - Вы очень устали. Мне жаль.

Вот тут-то я и проснулся по-настоящему.

- Смерть и бездна! - воскликнул я. - Что вы здесь делаете, государыня Магдала?

Вся моя блажь моментально слетела - бесследно. Дар мигом превратился в клинок, нацеленный ей в грудь. Хладнокровный ангел, у которого хватило храбрости приехать сюда в одиночку, верхом - я уже увидел живую лошадь, привязанную к чахлой берёзе, - в мужском костюме, пройти мимо вставших мертвецов к явному и смертельному врагу... Полагаю, у такого ангела может быть яд в перстне, стилет в рукаве и любая мыслимая западня на уме.

Магдала выглядела как человек, который ни перед чем не остановится.

- Так что вам нужно? - спрашиваю. Не то чтобы по-настоящему грубо, но с особами королевской крови, тем более - дамами королевской крови, так не разговаривают.

- Я хотела поговорить с вами, Дольф, - ответила Магдала. Точно в тон. - У меня не было возможности говорить во дворце, поэтому я здесь.

- Говорите, - разрешаю. А что ещё ей скажешь? - Любопытно.

На её ледяном лице мелькнула некая тень. Непонятная. То ли насмешка, то ли мгновенная злость, но тут же исчезла. У Магдалы было самообладание девы-вампира.

- Значит, будете слушать, а вдобавок - вам любопытно, что скажет женщина?

И сказано это было с расстановкой и с каким-то отравленным жалом за словами. С горечью. И я совсем перестал понимать.

- Мне кажется, - говорю, - вы здесь не для того, чтобы на коленях вымаливать какие-то выгоды для Ричарда. Вы выглядите слишком разумно для такой дурости.

Хамлю.

И вдруг Магдала улыбнулась. И улыбка получилась уже не вампирская и не ангельская, правда, и не женская - просто человеческая. Без тени кокетства. Без тени смущения. Открытая улыбка честного бойца.

- Это верно, - сказала она. - Я не такая дура. Напротив, я попыталась бы убедить мужа выполнить ваши условия, если бы допускала мысль, что он может прислушаться к моему совету.

- По-моему, вы годитесь в советники, - говорю. - Честно. Я бы прислушался.

Магдала снова улыбнулась. Открыто и горько. И странно - потому что эта улыбка уже не вписывалась совсем ни в какие рамки.

- Вы уважаете женщин, Дольф? - говорит. - Вашей жене очень повезло.

Остатки понимания окончательно улетучились.

- Магдала, - говорю, - моя жена так не считает, мой двор тоже так не считает, не забудьте также и ваш двор, который тоже считает иначе. Зачем вы это сказали?

- Вы уважаете женщин? - повторяет.

- Я, - говорю, - уважаю тех, кто этого заслуживает. Я вас не понимаю, но вы не унижаетесь. И то, что вы делаете, - безрассудно, но отважно. Вас - уважаю. Вы это хотели знать?

На её лицо снова нашла эта тень. Теперь - медленно, и я хорошо её рассмотрел. Это оказалось презрение, невероятное презрение! Но, хвала Всевышнему, обращённое не ко мне, а куда-то вдаль. И когда Магдала заговорила, её голос тоже был полон презрения:

- Я хотела вам сообщить, Дольф... Всё они примут. Они ещё побегают и помашут кулаками, но примут. Я говорю о Совете. И Ричард примет - куда он денется? Вы, вероятно, заметили, в каком он состоянии, Дольф? Он только в истерике не бился после вашего ухода. Он просто никак не может понять простейшей вещи: появилось нечто, над чем он не властен.

Сила её презрения меня поразила. И поразила интонация, с которой Магдала произносила моё имя. Я догадался, что можно задать откровенный вопрос:

- Если вы так хорошо понимаете Ричарда, - сказал я, - объясните мне, почему он не выехал мне навстречу, когда я переходил границу. Почему дал мне дойти чуть ли не до самых дверей своего кабинета? Чего он ждал, Магдала, - что я передумаю?

Я смотрел на её лицо и видел, как презрение постепенно исчезло, но я не знал, какими словами назвать другое выражение - то, что появилось. Мартовский холод вокруг вдруг превратился в молочное тепло - я так это почувствовал.

- Он не мог поверить, что всё изменилось, Дольф, - сказала она. - Ты должен знать, что больше всего здесь боятся перемен. Несмотря на все донесения из провинций, он надеялся, что ты - его страшный сон и в конце концов он проснётся. Подозреваю, что его Совет думал примерно так же. А Ричард и сейчас не верит и надеется. Так что через три дня его убедят подписать твой договор - и он забудет навсегда о тебе, о мертвецах и о потерянных землях. Потому что тогда можно будет восстановить прежнюю жизнь, поганую прежнюю жизнь. - И её голос дрогнул. - Провались они к Тем Самым, эти провинции! Ричард Золотой Сокол и его свита будут так же охотиться, так же воевать, так же пьянствовать и так же... Ох, ничего, ничего не изменится!

- Тебя это огорчает? - спрашиваю. И вдруг ловлю себя на этом «ты», будто мы с ней сообщники.

А Магдала говорит, негромко, но так жарко, что меня бросает в пот:

- Дольф, прошу тебя, не дай им всё забыть! Вот о чём я хотела сказать. Гроза или ураган - это страшно, но это выход, когда всё вокруг тихо гниёт! Если ты веришь, что женщина хоть иногда может говорить что-то достойное, - сделай так! Брось камень... в эту... трясину...

Она замолчала, а мне стало страшно. Холодно спине - будто я смотрю в пропасть. Чтобы Магдала этого не заметила, я усмехнулся.

- Магдала, - говорю. Использую всю Богом отпущенную игривость. - А если я приглашу тебя... вас... к себе на службу? Советником? Чтобы вы помогли мне разобраться в непростой жизни Перелесья, а? Что вы скажете?

И она сдёрнула перчатку и протянула мне руку:

- Возьми. Возьми меня советником. Прими мою присягу. Ты большой специалист по мертвецам, Дольф, а я как раз мертвец, сбежавший из гроба. Подними меня.

- Я не могу слушать людей, которые болтают такие вещи, - говорю. Но руку ей пожал. - И потом - я не могу смотреть на тебя. Ты слишком... слишком... Всё, уходи теперь, уходи.

- Не смотри, если не можешь, - сказала Магдала. - Только не гони. Я же у тебя на службе.

И преклонила колена, как присягающий рыцарь.

Потом мы сидели в моём шатре, на той самой попоне. И Магдала зашивала прореху на рукаве моего кафтана: у неё оказалась при себе игла с ниткой - в вышитом мешочке, где женщины обычно держат мастику для губ, румяна и прочее барахло в этом роде.

- Занимаешься пустяками, - говорю. - Он старый и грязный. И я грязный... как бездомный пёс.

- Ты воевал, - отвечает. - Ты воевал не так, как воюет Ричард. Без толпы слуг и обоза с тонким бельём и золотой посудой. С тобой - только мертвецы?

- Да, - говорю. - То есть нет, - потому что уголком Дара чувствую холодный покой сна неумерших. - Ещё пара вампиров. Только днём, сама понимаешь, они ходить не могут.

- Но живых нет? - спрашивает. И между бровей у неё появилась острая морщинка - как трещинка во льду.

- Да, - говорю. - Живых нет. У меня в стране нет лишних живых - на убой.

Магдала посмотрела так странно - будто у неё болело что-то или ей было тяжело, - а потом откусила нитку. Как швейка - только что носом мне в локоть не ткнулась. Уронила берет, принялась поправлять косы... И сказала, глядя куда-то вниз:

- А что тебя могут убить - ты ведь думал?

- Всех, - говорю, - могут убить. Я же смертен.

Протянула, задумчиво, медленно:

- Вот интересно, Дольф... Ты сам понимаешь, что ты такое?..

Я рассмеялся.

- А то! Я - кошмарный ужас, позор своего рода, у меня нет сердца и дальше в том же духе!

А Магдала улыбнулась и провела пальцем по моей щеке: «О, Дольф...»

- Всё! - говорю. - Больше никогда так не делай. Вообще - довольно, убирайся отсюда! Ты понимаешь, чем рискуешь? Давай, вали!

Смеялась, потрясающе смеялась - как маленькая девочка, весело и чисто: «О, страшный Дольф!», - а потом грустно сказала:

- Ну что ты меня гонишь? Не хочу уходить, не хочу.

Тогда я как рявкнул:

- Да не могу я больше на тебя смотреть! Ты это понимаешь?!

А она изогнулась от смеха, хохотала, и закрывала себе рот моей ладонью, и смотрела поверх неё светящимися глазами, и еле выговорила:

- В чём беда, Дольф? Не можешь - не смотри. - Обняла меня за шею и поцеловала.

И дальше всё было просто-просто. Так просто, как никогда не бывает с женщинами. Я, право, достаточно видел, как бывает с женщинами, подростком, когда за всеми шпионил, и потом у меня всё-таки имелась некоторая возможность уточнить, как с ними бывает, - нет, не так. На Магдале были тряпки пажа, и она вела себя как паж. Просто, смело и спокойно, весело - как никогда не ведут себя женщины...

Магдала, Магдала...

Навсегда внутри меня: чуть-чуть выступающая хрупкая косточка на запястье, тонкие пальцы, узкая длинная ладонь. Длинная шея. Ямочки под ключицами. Маленькая грудь. Полукруглый шрам от давнишнего ушиба - немного выше острого локтя. Косы тёмно-орехового цвета, почти до бёдер.

Тогда, в шатре, который пропах опилками, кровью, железом и мертвечиной, где было почти так же холодно, как снаружи, на пыльной попоне, в окружении сплошной смерти, я уже понял, что из всех женщин, которые у меня были, и из всех женщин, которые могли быть, только Магдала - воистину моя. Если я в принципе мог любить женщину и если на белом свете была женщина, созданная Богом для меня, - то это была Магдала, Магдала. Я начал об этом догадываться ещё во дворце, когда она смотрела на меня ледяными глазами. Теперь я утвердился в этой мысли.

Она стала куском меня, она впиталась в мою кровь. Это меня ужаснуло, потому что от этого веяло огнём Той Самой Стороны. И я безумно хотел выгнать Магдалу, выставить - потому что она встала этим на смертельный путь.

А я, наученный горчайшим опытом, был вполне готов больше никогда с ней не видаться - без памяти счастливый уже мыслью, что она существует. Мне до смертной боли хотелось, чтобы она жила.

Но я наткнулся на серьёзное препятствие. Она намеревалась остаться со мной до конца. Она была очень умна, Магдала, - она знала, что это смертельный путь. И тем не менее решила идти именно так.

Если она в принципе могла любить мужчину, то это, видите ли, был я. Я тоже растворился в её крови.

В те три дня мы с ней очень много разговаривали.

В этом было что-то райское. Друзья - это такая запредельная редкость, такая удивительная драгоценность... Особенно живые друзья, хотя и по ту сторону их не в избытке. А Магдала стала не любовницей моей, она стала моим другом, который делил со мной и постель. Это совершенно другое - и это стоит стократ дороже.

Я подумал, что имею право на некоторую роскошь - и мы перебрались на постоялый двор в городских предместьях, в четверти мили от моей бывшей стоянки. Просто мне жутко хотелось сидеть рядом с Магдалой в тепле, у огня. Скромные радости!

Живых оттуда, разумеется, выдуло ветром. Мы расположились удобнее, чем в любом дворце мира. Мои гвардейцы даже согрели воды, чтобы можно было вымыться. Потом мы, по праву захватчиков, ограбили хозяйский погреб. Я начал забывать за эту войну, что такое тепло, тишина, относительная безопасность, относительная чистота и горячее вино. И я уже почти забыл, какое запредельное наслаждение - близость живого друга.

А Магдала говорила:

- Тебя очень удобно любить, Дольф. Ты собираешь любовь по крошкам, как золотой песок, - боишься дышать над каждой крупинкой, боишься её потерять так, как, наверное, больше ничего не боишься... Ты так льстишь этим, неописуемо...

- Судя по тому, что пишут в романах, - говорю, - так бывает всегда.

- В романах пишут ложь - разве ты не знаешь?

- Знаю. Но все верят.

- Я - не все. Вот, например, эти жемчужные чётки... На память? При твоей манере одеваться, это может быть только...

Ну да, понимаю, они странно смотрелись рядом с моим дорожным костюмом. Сразу заметно - чужая безделушка. К тому же жемчуг стёрся и потускнел, но я не мог с ним расстаться.

- Да, - говорю. - Память. О милом, глупом, добром парне, которого убили мои враги. Я его любил. Всё, что обо мне говорят, - правда.

Магдала смеялась.

- Дольф, не так резко! О тебе, кроме прочего, говорят, что ты пожираешь младенцев, вырванных из материнского чрева!

И меня рассмешила. Мы лежали на ковре, заваленном подушками, около очага, хохотали и целовались. Потом она стала серьёзной. Сказала:

- Я знаю, что может случиться всё, что угодно. Но я счастлива впервые в жизни, благодарю Бога - и мне всё равно, чем это кончится.

- Я не могу тебя понять, Магдала, - сказал я тогда. - Ты - королева, Перелесье - не последнее в нашем мире государство, Ричард - обожаемый подданными король и редкостный красавчик. Ты присягала ему, а потом с ним обвенчалась - и сбегаешь... Ладно бы с неким, как в романах пишут, обаятельным менестрелем. А то ведь - Господи, прости...

Она снова рассмеялась. Она оттаяла за те часы, которые провела со мной, - дико, но правда. Больше не казалась ледяным ангелом. Её лицо ожило, и глаза начали светиться.

- О да, Дольф, - сказала, смеясь. - Чудище кладбищенское. На обаятельного менестреля ты никак не тянешь. Никакой из тебя менестрель, я тебе честно скажу. Ты же не умеешь ухаживать, милый.

- Не умею, - сознаюсь виновато.

Она прыснула.

- Да слава Богу! Я сыта этими ухаживаниями по горло. Ты не врёшь, Дольф. Ты грубиян, но ты говоришь именно то, что хочешь сказать, а я насмотрелась на тех, кто слащаво врёт в глаза, думая о вещах куда более грубых. Я была Королевой Любви и Красоты, я была Девой Тысячи Сердец, и я же слышала, что мои рыцари говорят друг другу, когда уверены, что меня нет поблизости...

Я здорово удивился. Говорю:

- Ты подслушивала?! - а сам думаю: «Ничего себе».

Она усмехнулась.

- Да они и не скрывались особо. Ричард любил охоты, турниры - такие забавы, в которых принимает участие толпа мужчин и очень мало женщин. Меня вынуждали его сопровождать. Я волей-неволей наслушалась их пьяных воплей в трапезной внизу, когда наверху бедная королева тщетно пытается задремать...

- А ты лихо скачешь верхом, - говорю. - Любишь охоту?

Снова усмехнулась, грустно.

- Терпеть не могу.

- Зачем же он брал тебя с собой?

Обняла меня, положила голову на моё плечо, сказала в самое ухо:

- А как ты думаешь, Дольф? В столице он принимал девок, таскать их с собой по лесам сложно.

Я не нашёлся, что ответить. Мне стало горячо от разгорающегося Дара. Я прижал её к себе, а она продолжала:

- Прости, что я говорю тебе об этом. Ты спросил, почему я сбежала. Я ненавижу Ричарда. Его первая жена умерла от родов, и он взял меня, потому что за мной давали Медные Горы и потому что ему понравился мой портрет. И с тех пор я была его служанкой, его девкой, его вещью - он даже к любимой кобыле относится серьёзнее, прекрасный король Ричард... Тебе ведь случалось целовать мужчин, Дольф?

- Да, - говорю. - Было дело. А что?

- Тебе случалось целовать небритых мужчин, воняющих перегорелым вином и потом, вломившихся к тебе в опочивальню, когда ты только что заснул, и хватающих тебя руками, вымазанными свиным жиром?

- Нет, - смеюсь. - Если бы кто-нибудь отколол такой номер, я бы не целовал его, а убил, полагаю.

А Магдала сказала грустно:

- И я бы убила, если бы могла. С наслаждением, правда. Он приходил, когда хотел, и делал, что хотел. Он же сильнее меня: мои слова, слёзы, что там ещё - всего лишь женская дурь, не так ли? У меня двое детей, Дольф, которых отобрали у меня. Мне не позволили их даже кормить, чтобы они не испортили мою грудь - вещь короля. Ричард делает из моих бедных мальчиков собственные копии, а я не могу этому помешать.

- Хорошо это понимаю, - говорю. Я вправду очень хорошо её понимал: я это проходил. А она была так же одинока, как я, прекрасная королева Магдала. Ей совсем ни на кого не приходилось рассчитывать.

У неё не было даже мертвецов!

Я чувствую плечом, как горит её щека.

- Я жила в Прибережье, лучшей из стран. Мои братья учили меня ездить верхом, стрелять из лука и ходить в море на лодке под парусом. Отец позволял мне бывать на Советах. А потом меня отдали замуж, и Ричард запер меня в четырёх стенах, с толпой болтливых дур, шпионящих за мной и доносящих на меня. Для того чтобы приходить в мою спальню, когда под рукой нет свежей девки! Он мог бы так легко сделать меня королевой Перелесья, а я в душе осталась принцессой Прибережья. И ненавижу его страну вместе с ним, Дольф!

- Ты очень хорошо обошлась с Ричардом, - сказал я тогда. - Ты его просто предала. А ведь могла бы и отравить. И это было бы совершенно справедливо.

Магдала улыбнулась мечтательно.

- Да, это было бы прекрасно... но у меня не оказалось яда.

Когда я слушал её, мне казалось, что мои мысли текут сквозь её разум. А когда я встречался с ней глазами - со взглядом спокойного бойца, моего соратника или соучастника, - мой Дар превращался в стену огня.

Магдала вливала в меня силу живого - как вампиры, только на свой лад.

Сказать по чести, я не знал, как всё будет ночью, когда проснутся мои неумершие. Но вышло великолепно - Магдала совершенно не боялась и даже больше.

Вампиры её восхитили. Помню, она улыбалась им, когда я объяснял, что государыня будет меня сопровождать. Но что самое удивительное - Магдала смотрела на Агнессу с доброжелательным любопытством. Я впервые видел, чтобы женщина спокойно реагировала на моего неумершего телохранителя - присутствие Агнессы бесило даже Марианну.

Женщины не могут видеть красоту других женщин. Она их раздражает - по крайней мере, обычно. В лучшем случае они пытаются делать вид, что красавицы рядом не существует. Беда в том, что потусторонняя красота девы-вампира в любом случае не сравнится с обликом живой женщины, даже самой прекрасной, - живые просто не способны достигнуть такого ледяного совершенства. И не понимают - по крайней мере, Розамунда, Беатриса и Марианна не понимали, - что глупо сравнивать настоящую ромашку и цветок, выкованный из серебра: разные категории.

А Магдала не делала вид, что ей всё равно. И ей не было всё равно - ей было интересно. Пока Клод рассказывал мне о положении в округе, Магдала вполголоса расспрашивала Агнессу о каких-то пустяках. Человека, впервые говорящего с существом из Сумерек, всегда интересуют пустяки - что вампир чувствует, когда летит, не хочется ли ему конфет или взбитых сливок, тоскует ли он по солнцу...

Я её понимал - сам в своё время спрашивал почти то же самое.

Клод улыбнулся и показал на них глазами - хотел сказать, что тронут и что ему нравится Магдала. Такое редко случается с вампирами - обычно они долго привыкают к людям. А Магдала и Агнесса между тем болтали, как старые подруги.

Магдала потом сказала:

- Вампиры милые. Никогда бы не подумала. Милые - и очаровательно выглядят. Я думала, они - свирепые чудовища, как поют в балладах... Или они только рядом с тобой такие?

- Видишь ли, - говорю, - дело в силе духа. Трус бы увидел свирепых чудовищ, будь уверена. А ты видишь их настоящее... ну как сказать? Красоту страха, как у волков или рысей.

Она слушала и кивала.

Самое чудесное свойство души Магдалы было - весёлое любопытство ко всему миру, помноженное на бесстрашие. Она ходила со мной по лагерю - спокойная, как всегда. Рассматривала мою личную охрану. Пожалела мои руки в рубцах - в том смысле, что не так уж просто всё время себя резать. Спросила, что это у меня за конь такой, - и хихикала, слушая истории про мои чучела.

Я в конце концов не выдержал:

- Ты не боишься мертвецов? - говорю. - Совсем?

Магдала пожала плечами.

- Я их немало видела, - отвечает. - Ричард обожает турниры. У меня на глазах несколько часов умирал его оруженосец, которого ранили в голову. Это было более тяжёлое зрелище, чем твои кадавры. Они же не чувствуют боли...

- Хочешь сказать, - говорю, - что Ричард не мог ему помочь и не приказал добить?

Магдала усмехнулась.

- Видишь ли, Дольф... добивать смертельно раненых жестоко. Вот наносить им раны - благородно. Тебе, вероятно, этого не понять - и слава Богу. Знаешь, я насмотрелась на людей, которые изо всех сил хотят быть хорошими... или, по крайней мере, казаться хорошими, - никогда не делай так. Те, кто может тебя рассмотреть, будут любить тебя таким, какой ты есть... а прочим ты всё равно не объяснишь.

- Золотые слова, - говорю. - Я и сам так думаю.

- Только не забудь об этом, - говорит. Тоном почти заклинающим. - Делай только то, что считаешь нужным, и так, как считаешь нужным. Потому что человек погибает - телом или душой, не важно, - когда начинает врать другим и себе, чтобы выглядеть хорошим.

- А можно, - говорю, - я побуду хорошим для тебя? На пробу?

Она расхохоталась.

- Ну уж нет, дорогой! Вот если бы я была героиней легенды - о, тогда бы я обожала Ричарда, ты бы меня украл, и я бы спросила, где ты прячешь ключ к своему каменному сердцу. А у тебя случился бы приступ желания побыть хорошим - и ты рассказал бы мне об этом. Ты знаешь, все жестокие чудовища рассказывают, где хранят ключи от каменных сердец, своим любимым женщинам... а те выбалтывают про это благородным героям вроде Ричарда. По крайней мере, так в балладах поётся - но я, благодарение Создателю, не героиня этого вздора.

- То есть, - говорю, - ты бы не стала рассказывать?

Она потёрлась щекой о мою руку.

- Ричарду? Даже под пытками.

Мы оба не строили никаких иллюзий. Разве что время от времени припадало желание поиграть.

- Здорово было бы, - говорил я тогда, - убить Розамунду и жениться на тебе.

- Дольф, - смеялась она, - ты бредишь. Я замужем.

- Ричарда тоже убить, - говорю.

- И у нас родится дитя с претензиями на обе короны...

- ...и мы объединим Перелесье и Междугорье в одну непобедимую державу...

- ...а дитя будет фантастической сволочью - с проклятой кровью батюшки и тонкой стервозностью матушки ...

- ...ещё бы - ведь матушка будет сама его нянчить. Так что он ещё учудит что-нибудь такое, от чего его корона воссияет над миром, а мир содрогнётся...

- ...да уж, учудит - вроде того что сделал ты, Дольф. - И мы оба начинали хохотать.

Всё это звучало прекрасно, но было совершенно нереально. Каждого из нас привязали к своей стране, семье, гербу - как приковывают к столбу цепями. Бесконечные вереницы династических браков, рождений, смертей, приданого, договоров, фавора и опалы создавали между нами непреодолимую преграду.

Мы знали, что нам непременно помешают. Мы ещё не знали как, но о том, что помешают, знали точно. Мы совершали очередное чудовищное преступление, когда ласкали друг друга в комнатушке под самой крышей, на постоялом дворе, брошенном хозяевами, - каждый из нас предавал собственный Долг.

И поэтому каждая минута казалась ценной - как крупинка золотого песка, да. Магдала говорила правду. Эти три дня теперь хранятся в самом тайном и охраняемом месте моей души - рядом с ожерельем Нарцисса.

К полудню на третий день около превращённого в мой лагерь постоялого двора появились герольды Ричарда.

Помнится, день был нежно-серый, как перламутр, тёплый... дождь моросил. Снег начал сходить. Весь мир был серый, мягкий, ветер дул с юга... И послы Ричарда выглядели ужасно ярко на этом сером фоне - в своих двухцветных ало-зелёных плащах с его гербами и золотых шапочках. Остановились поодаль и трубили в рожки. Ну-ну.

Я вышел. Меня сопровождали скелеты и Магдала в одежде пажа. Мы оба совершенно не видели нужды пытаться что-то скрыть.

Они заткнулись, как только нас увидели.

- Давайте бумаги, - говорю. - Вы ведь припёрлись с указом Ричарда?

Пожилой герольд - странно смотрелась эта морщинистая рожа под золотым колпачком - слез с коня передать мне свиток. Я сломал печать и развернул - это был не указ. Письмо. Я проглядел через строчку:

«Государю Междугорья, королю Дольфу... Будучи готовы разрешить к общему согласию конфликт, связанный... и признать за короной Междугорья поименованные... не можем поверить в наиприскорбнейшее дело... Льстим себя надеждой, что чёрные подозрения нас обманывают, но если... желательно, чтобы ваше величество разрешили вопрос, который нас терзает...»

- Магдала, - говорю, - твой муж уточняет, правда ли, что я тебя украл. Ответ писать?

- Передай на словах, - отвечает. - Мой отъезд с тобой отношения к войне и спорным территориям не имеет. Это наше семейное дело.

Магдала снова стала ледяная и неподвижная, как в дворцовой зале, - а рожа герольда пожелтела до тона старого пергамента. Герольды смотрели на Магдалу с таким ужасом, будто она была вампиром, вставшим при свете дня.

А я сказал:

- Я уже предупреждал Ричарда, что меня не интересуют его бредни. Как только что выяснилось, государыню Магдалу они тоже не интересуют. У вас есть остаток дня и ночь - завтра в полдень я получаю указ или начинаю веселье. Валите отсюда.

Пожилой герольд взглянул на меня безумными глазами и полез в седло. Остальные молчали и таращились, только один - может, ещё не закалённый придворным развратом - выкрикнул:

- Государыня, вас околдовали?!

Услышав это, я понял, что именно люди называют «криком души». Магдала рассмеялась - и у них сделались такие лица, будто она извергла огонь изо рта.

Они уезжали в гробовой тишине.

- А Ричард сообразительнее, чем я думал, - говорю. - Надо же - догадался, где тебя искать.

- Для этого большого ума не надо, - сказала Магдала. - Просто он чрезмерно себя любит. Поскольку ему даже на минуту не может прийти в голову, что жена захочет сбежать от него по собственной доброй воле, - бедняжке Ричарду ничего не остаётся, как во всём винить тёмную силу. А кто у нас тут сила самая тёмная?

- Это как деревенские бабы верят в сглаз и приворот? - спрашиваю.

- Ну да. Ты же некромант. Кто, собственно, знает, на что ты способен? Что такое некромант?

- Я думал, - говорю, - все в курсе.

- О Дольф, - хихикнула, - ты же страшный. И на тебя можно свалить всё. Ты в этом смысле ужасно удобен. На тебя можно свалить свою политическую дурость, и страх перед будущим, и неумение жить... и мою нелюбовь заодно. Вот так-то, государь мой, великий и ужасный!

- Да, - говорю. - Мы такие.

У меня появилась забавная мысль.

Эрнст, помнится, довольно долго артачился.

- Никто из блюдущих закон Сумерек не может переступить порог жилища живых без зова, - говорит. Будто я сам об этом не знаю. - Как сделаю это?

- Мне не интересно, - говорю. - Броди по снам, заглядывай в зеркала. Чему я тебя учу! Разве вампир не придумает, как взглянуть, что делается в жилище живых, если захочет? Давай, мальчик, если хочешь милости тёмного государя, - и показал ему перевязанное запястье.

Ну, он же не железный. Нет, мои драгоценные неумершие соотечественники прекрасно справлялись и сами - но меня заела амбиция. Любопытно, что он скажет.

И скажет ли. Как у малютки Эрнста насчёт дворянской чести?

Он сказал. Не так красочно, как рассказывал Клод, но мне показалось вполне достаточно, для того чтобы составить полное представление.

- Его величество, - сказал, - в большом горе. Я полагал, что застану его спящим, но он не спал за полночь, беседуя с членами Малого Совета. Граф Фредерик убеждал его величество подписать указ о передаче короне Междугорья этих провинций, прочие вельможи умоляли буквально на коленях - а его величество кричал, что у него не поднимается рука и что ваше вероломство переходит всякие границы. Но указ был подписан в четверть второго пополуночи. А потом его величество сидел в своей опочивальне, смотрел на портрет государыни и плакал...

- А потом приказал позвать Эльвиру, - заметил Клод, выходя из зеркала, этак между делом. - И остаток ночи пытался чуть-чуть утешиться.

- Этого я уже не видел, - огрызнулся Эрнст. - Это уже не моё дело. И вам не стоило, тёмный государь, позволять господину чужаку проверять мои сведения!

Магдала хохотала, я тоже основательно позабавился. Дал Эрнсту крови - он её честно заработал. И пока он пил меня, я думал, как на свете мало созданий, наделённых душой, которые не продаются. Вот вампира, разумеется, за деньги не купишь... Но за Дар некоторые из них готовы поступиться и Сумеречным Кодексом, и собственной честью - не хуже людей.

Печальный вывод. Мне больше не хотелось видеть местных вампиров, и я их отослал. Моя ночная свита сидела у огня довольнешенька, дождь шуршал по черепице - последняя ночь из трёх шла к рассвету. Я увидел, как на лицах моих неумерших, несмотря на веселье, появляются утренние тени - и отпустил их спать.

Магдала задремала на моих коленях. У меня перехватывало дыхание от нежности. Я думал, как мы вместе уедем домой. Домой.

Может, нам с Магдалой удастся пожить в моём дворце... Дома я мог бы защищать её надёжнее, чем любую драгоценность. Я бы сделал для неё личную стражу - что-нибудь неописуемо ужасное придумал бы. Псов приставил бы к её покоям. Никаких случайностей, никаких! И не подумал бы брать её с собой, если уезжал бы по делам - оставлял бы под охраной своих очарованных стен. Самого Оскара уговорил бы за ней присматривать...

А она бы, возможно, согласилась повозиться с малышом этой... как её? Ах, да, Марианны. А может, у нас и впрямь были бы свои дети - те, что вправе претендовать на две короны... А вдруг с Розамундой что-нибудь случится? Или я помогу случаю... А потом мы бы написали письмо патриарху Святого Ордена... Может, он согласился бы развести Магдалу с Ричардом... Хотя прелюбодеяние, вроде бы, не считается исчерпывающим поводом...

Может, убить его завтра? Это добавит его государству неприятностей, но, в конце концов, с чего мне думать о чужих проблемах? Кто и когда думал о моих?

Разве его не за что убить? И пусть они потом разбираются, кто ему наследует, - мне же и на руку...

С тем я и заснул. Скромные мечты!..

В полдень я вошёл в город впереди армии мертвецов. Светило яркое весеннее солнце.

Я поднял штандарты, выстроил войска... Жалел только, что трубить в рога мои гвардейцы не могут, лёгких у них нету. И мертвецы не могут, потому что не дышат. Но мы и так представляли из себя... хм... зрелище.

Магдала ехала рядом со мной, всё ещё в пажеских тряпках. Мы с ней нашли на постоялом дворе чистую рубаху - наверное, служанки или хозяйской дочки, простенькую, - но больше никаких дамских нарядов. Так что Магдала была моим пажом. Мы забавлялись собственным положением.

- Государь, пожалуйста, очнитесь. Надо позвать гвардейцев. Надо приказать гвардейцам продолжать нести службу - слышите? Государь, пожалуйста!

Я не смог ничего сказать, но отдал мысленный приказ. Услышал, как лязгают доспехи и лошадиная сбруя, как стучат колёса... Повозка, что ли?

Наверное, Клод меня поднял - переложил на что-то мягкое. Стало очень тошно, всё поплыло, звезда в темноте перед глазами качалась, качалась... А я хотел ему сказать, чтобы он позаботился о Магдале, - вопил мысленно, но сил, наверное, совсем не было.

Агнесса сказала:

- Всё будет хорошо, государь. Мёртвых предадут земле. Бумаги - у Клода. Всё в порядке.

Ничего не в порядке, подумал я и провалился в мягкую черноту без дна.

Вероятно, я тогда умер бы, не будь при мне вампиров.

Никто не сделал бы для меня больше, чем Агнесса с Клодом. Они вытащили меня с Той Самой Стороны - будем называть вещи своими именами.

Уже много позже я узнал, что натворил тот освобождённый поток Дара. Смерть расплескалась, широким кругом, захватив почти весь городской центр, королевский дворец, торговые ряды - на милю вокруг, не меньше. Городу ещё повезло, что многие его жители разбежались при виде моей армии; но всё равно, те, кто остался, - простой люд, ремесленники, купцы, женщины - все они попали под тот же топор, как это ни прискорбно. Живые люди уцелели только в предместьях, но были в таком ужасе, что никому и в голову не пришло соваться к королевскому дворцу, где происходил какой-то кошмар. Я пролежал в тающем снегу среди трупов до самых сумерек - и никто не попытался меня добить.

Понятно почему. Клод говорил, что у него и у Агнессы, спавших в заброшенном склепе на городском кладбище, в тот момент, когда я воззвал к Дару, было такое чувство, будто они горят в своих гробах. Представляю себе, что тогда ощутили живые люди.

Мертвецы, поднятые во время войны, легли в тот момент, когда я потерял сознание. Но гвардия, чары на которой были гораздо надёжнее, закреплённые не только моей кровью, но и моими прикосновениями, осталась на ходу. Вампиры, перепуганные происходящим и собственными ощущениями, полетели искать меня, как только солнце скрылось за горизонтом, - и нашли в окружении гвардейцев-скелетов, замерших, как истуканы. Нашли умирающим - не столько от холода и ран, сколько от того, как я себя сжёг. Рядом с остывшим телом Магдалы. У ног игрушечной лошадки. Эту лошадку они и запрягли в какой-то подвернувшийся под руки фургон, принадлежавший раньше столяру, наверное, потому что в нём лежали доски.

На доски они просто набросали тряпья, найденного на месте бойни, - попон, чьих-то плащей... Среди этих тряпок я потом нашёл пару штандартов Перелесья. В моей крови - ирония судьбы.

Агнесса говорила, что трупы валялись повсюду, будто громом поражённые. В тот день в Перелесье умер король, умерли четверо членов Большого Совета, с ними - человек пятьдесят личной свиты Ричарда, его канцлер, его церемониймейстер и его егерь. Не говоря уже о гвардии, страже, челяди... Хорошо поразвлекались. А вот оба принца выжили - их не взяли с собой, они под присмотром кого-то из королевских родственников остались в столице. Но всё это я тоже узнал гораздо позже.

Я возвращался с войны домой. Днём меня охраняли гвардейцы - этот жалкий фургон, который мой игрушечный конь тащил на северо-восток, карету, видите ли, короля, выигравшего войну. Ночью прилетали вампиры, поили меня вином и молоком, смешанным с кровью, целовали, пытаясь влить в моё бедное тело свою Силу... Я этого почти не помню. Не образы - только бледные призраки в холодной темноте, смутные, хотя и милые сквозь полузабытье. Я проболтался между жизнью и смертью две недели. Неумершие говорили потом, что я бредил Магдалой, называл Клода Оскаром, звал Нарцисса и просил, чтобы ко мне пустили Магдалу. И снова - о Магдале.

Тогда моему телу было совсем худо, но душе - вполне терпимо. Для души на границе миров Магдала была жива - я даже, кажется, разговаривал с ней. Невыносимо больно стало, когда я начал потихоньку приходить в себя. Когда я вспомнил.

Нам дали только три дня. Жалкая подачка судьбы, циничная усмешечка Тех Самых. Моя самая светлая надежда, самая нежная любовь, которая могла бы всё перевернуть. Магдала, Магдала...

Я возвращался с войны домой - и если я не дал себе умереть тогда, то только потому, что Междугорью нужно было вернуть Винную Долину и Птичьи Заводи. И нашей короне пригодился бы серебряный рудник в Голубых Горах. Я должен был всё это утвердить. Вернуть в эти земли своих подданных. Занять новые крепости своими гарнизонами. Продолжать делать свою работу, потому что мои несчастья, в сущности, всего лишь несчастья одного из людей в одном из миров...

Но как я жалел, что стрела пробила бок, а не горло... Я бы умер таким же счастливым, как она, моя освободившаяся девочка, моя королева, которую похоронили чужие, а я не смог даже поцеловать её в последний раз, даже отрезать её локон на вечную память... Единственное, что утешало меня в какой-то мере, - я всё-таки исполнил её просьбу или заклинание: я не дал Перелесью себя забыть. Можно быть уверенным - того, что я устроил в городке близ столицы, тут не забудут и через двести лет.

Моя душа оплакивала её... Только я не мог плакать ночами, когда рядом со мной были вампиры, мои дорогие союзники. И я не мог плакать днём, с тех пор, как смог сесть в седло, - и снова ехал по Перелесью, мимо таких нищих деревушек и таких угрюмых городов, будто их покойный король и не был прославленным добрым монархом...

Так что южане могли потом смело рассказывать своим детям, как они видели короля Дольфа на марше - и он вполне чудовище, убийца без сердца. Те, кто мог бы рассказать о моём последнем разговоре с Ричардом и о том, как всё произошло на самом деле, умерли. А остальным остались легенды и домыслы.

И домысленное вполне укладывалось в сюжет баллады: прекрасный, предательски убитый государь, его добрейшая королева, разделившая его трагическую участь, и некромант, вероятно покинувший место бойни на нетопырьих крыльях, мерзко хихикая...

Но какая нам с Магдалой разница, что о нас говорят? Разве что любопытно, как они объяснят эти две стрелы - две подлые стрелы какого-нибудь, гори он в аду, её рыцаря, который счёл себя оскорблённым вместе с рогатым Ричардом и решил защитить честь, которой нет...

Я только надеюсь, что благородного господина, будь он проклят, ожидала хорошо накалённая сковорода. Я просто возвращался домой, снова одинокий до смертной боли, с дырой в боку - и с дырой в душе.

И всё.

Грех сказать, что дома меня не ждали.

Свои войска я встретил в Винной Долине. Мой новый маршал-умница - бывший командир приграничного гарнизона - сделал кое-какие отличные выводы, имея в виду в качестве посылок и поднятых мертвецов, и наши освобождённые города. Додумался, что надо закрепить успех, - жутко дёргался, боясь получить по шее за самоуправство, но я подарил ему графство за это.

У меня всегда хорошо получалось ладить с вояками. Этот старый краснорожий боров прослезился от чувств, когда я его благодарил.

- Об вас, ваше величество, - говорит, - болтают, конечно, что ваша сила - из ада, а что по мне - так кто бы ни был в союзниках! Дело-то вышло отменное. Может, оно, конечно, и не божеское, но отменное. Сколько баб плакать не станет - я это так понимаю, ваше величество...

Тронул меня. Я понимаю, безусловно, я понимаю, что тут дело не в любви к моей особе, а в любви к нашей общей стране, но только от этого ничего не меняется. Даже к лучшему.

Отсюда я послал гонца в столицу - с самыми добрыми вестями. Помнится, шла тёплая, светлая весна, потом превратилась в чудесное лето с дождями и радугами. С юга на север везли зерно, овёс и сыр. Я думал, что время, тяжёлое для Междугорья, наконец-то отходит в прошлое... И что я не могу разделить радость с Магдалой.

Я пытался думать о славных победах, о землях, которые к нам вернулись, о новой армии, способной справиться с врагом на рубежах, но мысли всё равно возвращались к трём дням любви Магдалы. И моя гордость гасла. Я - неблагодарный. Мне мало трёх дней. Я не возношу хвалы Богу за то, что они вообще были.

Напротив, я готов на Него браниться последними словами за то, что Он так с нами обошёлся.

Впрочем, к потерям мне не привыкать стать...

А между тем мой гонец вернулся с письмом из столицы. Мои ненаглядные подданные не сомневались, что их прекрасный государь жив и здоров: ведь мёртвые монстры во дворце по-прежнему несут службу, а значит, ими движет моя воля. Хороший я им оставил указатель - этакий золотой цветок, который должен зачахнуть, если с героем случится беда... Превесело!

Далее - отчёт канцлера, отчёт казначея, отчёт премьера... Всё, в сущности, неплохо. И приписка рукой камергера: «Марианна родила в конце апреля. Мальчика, которому дали имя Тодд. Он утверждён Большим Советом в качестве бастарда короны Междугорья».

Клейма Тьмы на этом ангелочке нет, его кровь чиста. Об этом надо было упомянуть - я понимаю.

Тодд - это мне не понравилось. Но меня никто не спрашивал. Мне бы очень хотелось получить хоть пару строчек, написанных Оскаром, но кто бы передал его письмо...

А так всё шло чудесно. Как в сказке.

Всё лето и начало осени я провёл в южных провинциях. Жил в Винной Долине, в чудесном замке по имени Приют Ветров, - как король жил, клянусь всем, во что верю! Мои неумершие друзья удобнейшим и конфиденциальнейшим образом устроились в сторожевой башне с заколоченными бойницами, моя мёртвая гвардия несла караульную службу, и ещё мне прислуживали живые, из местных. И даже не совсем неохотно.

Мне было тут очень хорошо, гораздо лучше, чем в столице. Я мотался по всему югу. Я принимал дворян, по уши счастливых уже от сознания близости к короне; этим было наплевать, что я некромант, главное - король Междугорья. Я утверждал новые должности, и мои новые чиновники меня боялись до смерти, но примерно уважали: они ведь своими глазами видели, на что я способен. Мне жаловались на покойного Ричарда: на него мои бедные подданные вылили столько дерьма, что можно было бы легко наполнить хорошую винную бочку. Пустячок, а приятно...

Милые соседи из Перелесья к августу собрались с духом и прислали послов. Королём Перелесья теперь стал старший сын Магдалы, крошка Эрик, шести, кажется, лет от роду, с каким-то очень ушлым регентом из своих родичей. Регент от имени короля выражал уверения в совершеннейшем почтении и просил мирного договора. Хвостики соседей хорошо устроились между ног, я это явственно понимал. Письмо читал губернатор Винной Долины, вслух, а мой местный двор готов был аплодировать. Я тоже - потому что маленький зайчик на троне Перелесья всё-таки имел отношение к моей Магдале, хоть и не без помощи Ричарда.

Покой могил я тут больше не тревожил - мне пока было ни к чему. Мои гвардейцы сопровождали меня с опущенными забралами и поднимали их только по приказу. Поэтому на юге обо мне говорили... ну, не запредельно плохо говорили.

Король безобразен, суров, нелюдим, его охраняют монстры, но если его землям угрожает опасность, он хоть сам ад позовёт на помощь, чтобы покончить с супостатом. Когда я это случайно слышал, мне почти польстило.

Да у меня тут - ха-ха - даже были женщины! Светские вертушки, которым показалось любопытно узнать, так ли устроены страшные короли, как и все прочие мужчины, - или просто разок согреть мне ложе, чтобы потом хвастать подружкам. В каком-то смысле, каждая из них была слабым раствором Беатрисы. Я честно попробовал трижды или четырежды развлечься задиранием юбок, как местные весёлые сеньоры, но это всякий раз так усиливало тоску, что пришлось отказаться от этой затеи. Приятно, когда рядом с тобой - живое существо. Но я обнаглел за последнее время: мне уже хотелось больше, чем просто живого тепла. Мне хотелось как минимум абсолютной преданности Нарцисса, а лучше - дружеского союза Магдалы. Разглядывая женщин, я невольно искал восхитительный взгляд честного бойца, как у Магдалы. Смешно. Этого как раз и нельзя было заполучить - ни за деньги, ни за титулы.

Герцог Карл, губернатор возвращённых земель, громила, развратник, интриган и патриот, в то время всячески показывал мне, как он любит своего короля и как восхищается всем, что я делаю. Рвался меня развлекать, устраивал охоты и балы, пытался угощать меня здешними деликатесами, винами и девками - по собственному разумению. Прислуживал, как камергер, - намекал, что мечтает быть другом короля.

Уже.

Иногда он был мне мил, иногда - смешон, иногда раздражал. И никогда не поднимался выше доверенного слуги. У меня нет друзей по разумению живых. Я не принимаю дружбы по их разумению. Герцог Карл говорил, что «святая дружба» между мужчинами, как будто, предусматривает некое равенство, не учитывающее различий статуса, силы и крови. Я просто не могу это принять. У меня среди человеческих мужчин были и, вероятно, будут слуги или наперсники - те, кто подо мной по определению. Я - король. Кто мне может быть равен?

Магдала.

В какой-то степени - Оскар. Он - Князь Сумерек, его титул высок, кровь достаточно чиста, а услуги наставника неоценимы. В какой-то степени - в гораздо меньшей степени - его младшие, существа, полные свободы и Сумерек, хотя и они смотрят на меня снизу вверх. Но больше, даже отчасти - никто. Фамильярность мне по-прежнему претила. Мне казались смешными или противными разбитные южане, в обнимку жрущие вино и делящие гулящих девок на двоих. Я чувствовал наивную ложь в этих отношениях.

Из-за герцога Карла я задался странным вопросом. Возможна ли вообще эта «святая дружба» без лжи? Могут ли мужчины чувствовать к кому-то влечение без любви и без нужды, да ещё и как к равному себе? И могут ли быть равны двое - не выясняя, кто из них выше? И зачем оно нужно, это влечение?

Я этого так и не понял. И герцог Карл уж конечно не стал моим другом. И все эти натужные попытки доставить удовольствие моему августейшему телу изрядно меня утомили.

Хотя грех жаловаться - всё равно хорошее выдалось лето. В столицу я собрался только к октябрю, когда в провинциях всё пришло в порядок.

Меня провожали как-то даже и грустно...

Помнится, день, когда я вернулся в столицу, задался блестящий и хрустящий, как золотая парча.

С утра чуточку подморозило; деревья стояли рыжие, а солнце - розовое. Дорога показалась мне сущим наслаждением... А столица была такая же, как всегда.

На меня глазели. Кошмарные слухи за полгода дошли и сюда. Плебс, похоже, просто сил не имел отказаться глазеть на своего государя, уничтожающего одним своим желанием население целых городов. Страшно, конечно, - но ведь война, всё такое, да и город был чужой: с испуганным уважением меня рассматривали. Чепчиков в воздух не бросали, но и не свистели вдогонку. Из чего я заключил, что урожай этого лета и поставки с юга несколько сгладили воспоминания мужиков о прошлогодней голодухе. Хорошо.

Во дворце с ног сбивались, готовя встречу. Желали, похоже, организовать мне такой уютный приём, чтобы у меня не возникло желания задавать неприятные вопросы. Ну-ну.

Приёмная и церемониальный зал были полным-полнешеньки - все столичные бездельники явились уверять в почтении и преданности. И у всех рожи напряжённые и перепуганные. Государь вернулся с войны! Теперь начнёт наводить дома порядок.

Я выслушал тех, кому не терпелось говорить. Вернее, не мешал им болтать языком, не слушая эту чушь, осматривался, проверял, не изменилось ли что-нибудь в столичном дворце за время моего отсутствия.

На первый взгляд всё было в порядке. Виверна благоденствовала, хотя её уже давно и не спускали с цепи. Я подумал, что не помешало бы Лапочке размять крылышки. Бернард на обеде стоял за моим креслом - никто его не видел, но я отлично ощущал его присутствие. Изложил мне свежие столичные новости: как аккуратно воровали, чтоб я не догадался, как десять раз перепроверяли отчёты и как писались от ужаса, читая письма маршала о моих военных успехах. Всё примерно так, как я себе и представлял.

Вечером я зашёл к своей девке. Боже ты мой...

Я Марианну не узнал. Толстенная бабища, поперёк себя шире: декольте размером с кресло, на нём лежит третий подбородок - и всё это затянуто в корсет, если можно назвать корсетом лошадиную попону со шнуровкой. Физиономия у неё теперь стала, как сдобная булка, глаза замаслились, а вид невероятно самодовольный. И она жевала пирожное с вишней - с подноса, на котором лежало ещё штук десять таких.

Разве что волосы у неё выглядели по-прежнему прекрасно. Даже лучше, чем раньше.

На меня она посмотрела сочувственно - легко догадаться почему. По сравнению с ней я выглядел тощим и бледным. И вообще - мелким.

Она сказала: «Здравствуйте, государь-батюшка!», облизала пальцы и начала вставать - кряхтя. А я сказал:

- Сиди, сиди, девочка, - и погладил её по чудесным косам. Вроде милых нежностей - а на самом деле перепугался, что она решит целоваться-обниматься.

Нехорошо, когда тебя тошнит в присутствии матери твоего ребёнка. Мне ещё повезло, что Марианна не слишком-то любила лапаться. Так что мы сразу перешли к официальной части.

Марианна мне всё очень обстоятельно выложила: как кормили, как поили, как слушались, как родила и какой младенчик здоровенький. А Тодд де - это не её идея. Канцлера.

Ну, погоди, думаю, сморчок. Вот напрошусь в крёстные к твоей дочери - и назову твоего внука, например, Хоздазатом. Посмотрим, что ты тогда скажешь.

Хотя какая разница, в сущности? Моё собственное имя тоже не малиновый сироп.

Жена Жака притащила младенчика. И я растерялся. Марианна с чучельниковой бабой, похоже, тоже. Им ведь полагалось бы говорить, согласно святой традиции: «Он так похож на вас, государь», но они решительно не знали, польстит мне подобное заявление или я взбешусь в ответ.

Безотносительно к внешности ребёнка.

А я растерялся, потому что решительно не знал, как ко всему этому относиться. Я видел в своей жизни слишком мало детей. Я просто не знал, что с ним делать. И вдобавок младенчик оказался гораздо меньше, чем я ожидал. Меня просто поразила его крохотность. Неужели все взрослые сволочи вырастают вот из таких головёнок с белесыми хохолками и ладошек размером с цветок шиповника? Немыслимо...

Нет, он был на меня не похож. Вряд ли я когда-нибудь выглядел такой мягонькой розовой куклой. И ни тени Дара я не учуял в этом существе. Что же в нём моё?

Но его круглые глазёнки не показались мне совсем бессмысленными. Он меня разглядывал. Внимательно. Без малейшего признака страха. Не знаю, думают ли младенцы менее полугода от роду, но это было похоже на раздумье. Этакая уморительная серьёзность. Но он ничего не говорил - или когда они начинают говорить? Вероятно, он ещё слишком мал...

И я сказал:

- Славный ребёночек! - Кажется, полагается так.

А он всё-таки сказал:

- Бя-а...

Может быть, для него это что-то и значило.

Откровенно говоря, Оскару я обрадовался куда больше. Я по-настоящему скучал по нему. Мне казалось, что я бы сумел избежать многих бед, будь он поблизости... И я тихо радовался, что с ним всё в порядке.

А Оскар обнял меня впервые за всё время нашего знакомства - шквал Силы и неожиданная струйка тепла, этакий лунный лучик. Мне показалось, он подумал: «Слава Богу!», но старый зануда тут же взял себя в руки. У него ведь имелось столько поводов отчитать своего короля.

- Я несказанно счастлив видеть вас живым, мой дорогой государь, - говорит. Ядовитый лёд. - Но и безмерно удивлён, что ваше драгоценнейшее величество всё-таки сумели остаться в мире живых, несмотря на невероятное количество опрометчивых поступков... если мой добрейший государь позволит своему ничтожному слуге в Сумерках называть вещи своими именами. Клод и Агнесса рассказали мне об этом беспримерном походе, мой прекрасный государь. О вашем запредельном восхитительном благородстве, стоившем вам стрелы под ребро, безусловно, должны сложить песни.

- Князь, - говорю, - при чём тут благородство? Просто череда случайностей...

Отвешивает поклон.

- О, безусловно! Очи прекраснейшей из королев, нежно взирающие на рыцаря - того самого, если мне будет позволено напомнить, который в давней беседе со своим неумершим вассалом клялся никогда более не смотреть в сторону женщины...

- Оскар, прекращайте! - говорю. Смешно и грешно.

Прижимает ладонь к сердцу. Глаза старой лисы.

- Да, - говорит, - да... Лишь два слова, если ваше величество позволит... Невозможно не понять, что любовь королевы Магдалы пробудила в душе моего драгоценного господина светлейшие чувства. И вместо того чтобы низменно заботиться о собственной безопасности, скажем, дойдя до столицы Перелесья, вздёрнуть Ричарда на ближайшем подвернувшемся столбе силами его мёртвой армии... Но о чём я говорю! Вам же так свойственно давать подлым врагам шанс, мой благороднейший государь! Вы, не принимая во внимание никаких презренных резонов, всегда пытаетесь объяснить негодяям, в чём они неправы, а они используют великодушно данное вами время для предательского удара...

- Оскар, - говорю, - я помню...

Тогда он поцеловал мою руку, а потом - шею.

- Я, - говорит, - ещё прошлой осенью сказал моему драгоценному государю, что думаю о нём. Вы - сумасшедший мальчик. До такой степени сумасшедший, что старый вампир, погостная пыль, как вы в своё время изволили изящнейше выразиться, считает новую встречу с вами в мире подлунном особенной Божьей милостью.

- Оскар, - говорю, - я так благодарен вам за ваших младших...

Он только улыбнулся.

- Наверное, они теперь ваши младшие, мой дорогой государь... Если только любовь неупокоенных мертвецов может хоть отчасти скрасить вам время вашей печали. Видите - я всё знаю от Клода, ваше величество.

- Жаль, - говорю, - что не в наших силах изменять прошлое, Князь...

Оскар вздохнул. Подозреваю, что его прошлое тоже не усыпано розами... но кровь неумерших холодна. Или у них больше времени на сложную науку - обуздывание собственных чувств. Не знаю.

Жизнь наладилась.

Всё пошло своим чередом. Мир, будь он неладен, - дрязги, интриги и воровство. Скулёж моих милых придворных. Тихая ненависть - вежливая столичная ненависть.

Встретили меня хорошо. От меня отвыкли за этот год. Забыли меня. Расслабились. А теперь я снова занялся наведением порядка, и очень многих этим огорчил. Мои дни были заняты делами Междугорья - тяжёлыми, как и все такие дела. Мой опыт с заменой маршала хорошо себя зарекомендовал, и я заменил премьера и казначея... со всеми вытекающими последствиями. Канцлер пока тянул: он воровал всё-таки поменьше других, а может быть, больше боялся меня.

А между тем, октябрь свалился в непроглядную темень, дожди со снегом и долгие-долгие вечера. Ну не мог я их коротать с Марианной, право! Иногда я приходил в её покои взглянуть на малыша. Но малыш был пока слишком бестолковым созданием, несмотря на всю миловидность. И не пробыв там и четверти часа, я уходил к себе в кабинет. Зажигал у зеркала пару свечей для вампиров. Если они появлялись - я несколько оживал. Если нет - сидел в темноте, один... в собственных воспоминаниях.

Вот что было совершенно нестерпимо. Всматриваться в темноту и видеть их лица. Слышать их голоса. И отправиться спать в покои, пустые и холодные, словно склеп. И полночи перебирать жемчужины в тщетных попытках заснуть: это ожерелье война связала с ними обоими.

Жизнь после смерти Магдалы казалась невыносимой. От холода и пустоты я наделал глупостей.

Написал письмо Розамунде, пригласил её в столицу на бал в Новогодье. Не ожидал, что она приедет, но - приехала, когда установились дороги.

Я очень давно её не видел. Отвык. Забыл. И кажется, смутно на что-то надеялся.

А Розамунда по-прежнему выглядела белой лилией. Как тропический цветок в пуху - тонкая и белая, в плаще с серебристой меховой опушкой. На мой взгляд, она похорошела за эти годы. Обрела какую-то законченность облика.

Если раньше её лицо легко принимало любое выражение, теперь определилось главное. Надменная рассудочная жестокость. Её лицо пресекало все попытки дружеского общения.

Её сопровождали несколько дам - в основном пожилые, но одна молоденькая и миленькая, розовая, рыжеватая. С детским складом губ. Помнится, жена герцога Роджера, он недавно женился и представил её ко двору...

Ребёнка Розамунда не взяла. Остановилась во флигеле для почётных гостей - его приготовили как подобает. Принимала дам столичного света с таким непринуждённым шиком, что я диву дался. У неё, думаю, было немало времени в провинции для того, чтобы научиться играть в королеву. Она играла отменно, как после долгих репетиций. Женская часть придворных впадала в экстаз от упоминаний о Розамунде.

Меня она посетила. По-другому этот визит назвать сложно. Посетила после большого приёма, когда уже основательно устроилась, в мой свободный час. Пришла в сопровождении рыженькой и пожилой толстухи, будто не желала остаться со мной с глазу на глаз.

- Рад, - говорю, - что вы всё-таки появились в столице, Розамунда. Это наводит на весёлые мысли.

Она взглянула холодно.

- Вот как, - говорит. - Так вы намерены сделать меня участницей своих увеселений, государь?

- Ну да, - отвечаю. - Почему бы и нет? Полагаю, что мы с вами уже взрослые, Розамунда. В таком возрасте люди способны перестать портить друг другу жизнь.

Я немного слукавил - надеялся ей польстить. Но промахнулся.

- Любопытно, - сказала она голосом, обращающим меня в нуль. Раньше у неё не выходило вот так лихо - одним словом. - А что изменилось с тех пор? Вы теперь хороши собой? Добродетельны? Благородны? Больше не имеете дел с преисподней? Вы стали достойны добрых чувств, не так ли?

Её дуэнья на неё смотрела, будто на священную хоругвь: «О, как она смела!» Мне вдруг сделалось муторно, как в старые-старые времена.

- Отошлите дуэнью, - говорю. - Или я расскажу, что думаю о вас, при ней.

- Любопытно, - говорит снова. - Любопытно, что вы можете мне сказать после всего, что случилось за эти годы? Есть какая-нибудь низость, которую вы не испытали на себе, государь? И чем вы можете меня попрекнуть?

- А вы безупречны? - спрашиваю. С кем, думаю, я решил поговорить! Затмение нашло.

Она выпрямилась. Всё это выглядело как на картине: её поза, её костюм - я понял, что это действительно репетировали много раз. Теперь уже было не тошно, а смешно. Поначалу она сумела даже задеть меня - за похороненные где-то очень глубоко в душе чувства подростка. Но чем дальше - тем мой разум делался чище. Она напрасно кинулась в атаку, не рассчитав позиций. Я начал наблюдать. Я уже догадывался, что она скажет.

- Прекрасный государь счёл необходимым украсить свой кабинет портретом своего фаворита, чья жизнь была фантастически постыдной, - начала Розамунда. А я поставил мысленную «птичку» над первым пунктом. Конечно, не замедлил и второй. - Мои покои заняты деревенской бабой, по случайной прихоти государя - матерью королевского сына. И этому ублюдку, рождённому мужичкой, государь дарует признание и покровительство.

- Да, - говорю. - Тогда как государыня коротает дни в изгнании, за вышиванием и сплетнями. Этому и вправду пора положить конец. Я так огорчён вашим положением, Розамунда. И так боюсь за Людвига: ведь дамы болтают, что иметь одного ребёнка - всё равно что не иметь детей вовсе. А вдруг - сохрани, Господь, - оспа или холера?

У неё глаза расширились. Проняло девочку.

- Государь, - говорит, - вы же не собираетесь...

- Я считаю, что вам нечего делать в провинции. Жена должна жить в доме мужа, не так ли?

Презрительную мину как водой смыло.

- Государь, - говорит (уже умоляюще), - но Людвиг остался с вашей матушкой... Ребёнку необходимо...

- За ним всегда можно послать, - говорю. Улыбаюсь. - И всё будет, как в лучших традициях, - счастливое семейство. Правда, моя дорогая?

Она тоже купилась на воспоминания подростка. Давно со мной не видавшись, думала, что я так же беззащитен перед её шпильками, как и раньше. И что я её жалею, и поэтому она может гадить мне на голову. Большая ошибка.

Я её больше не жалел. Я смотрел, как она разыгрывает роль оскорблённой королевы, - и перед взором моей памяти стояла Магдала, Магдала, убитая лучниками Ричарда, Магдала, лучшая из женщин. Которая отвечала за каждое слово, взвешивала каждую мысль... А Розамунда не знает, что такое король-тиран и муж-деспот. Только воображает, что знает.

Может быть, показать ей?

- Я непременно постараюсь нынче освободиться пораньше, любовь моя, - сказал я. С самой нежной улыбкой. - И навещу вас. Вы, вероятно, скучали без меня, государыня?

А она, совсем спав с лица, пробормотала в пол:

- Позвольте мне удалиться, пожалуйста...

Я изобразил самое лучезарное добродушие, какое только смог, - она, вероятно, увидела ухмылку бешеного волка, судя по реакции.

- Идите-идите, - говорю. - Припудрите носик. До вечера, моя королева.

Она выскочила из моего кабинета бегом. Дуэнья за ней еле поспевала.

Наверное, мне не следовало обходиться с Розамундой настолько цинично. Но чувства были слишком сильны: моё детское желание видеть её счастливой, мои последующие попытки устроить её удобно и оградить от своего общества, мой последний нелепый порыв поговорить с ней по-человечески...

После уроков Магдалы. После её чистейшей дружбы.

Я заявился к Розамунде той же ночью.

Она так взглянула на меня, когда я вошёл в её опочивальню, будто не могла поверить в моё присутствие. А я скорчил плотоядную мину, ухмыльнулся погаже и сказал:

- Добрый вечер, душенька. Вы весьма милы.

Неинтересно рассказывать, что в ту ночь происходило. На мой взгляд, это приравнивалось к опале или казни. Я не наслаждаюсь, силой принуждая кого-либо к ласкам, но на этот раз насилие почти успокоило меня. Умиротворило. Три года моих мучений стоили этой ночи - этой мести, я хочу сказать.

По-моему, женщине можно отомстить только двумя способами - приблизив её к себе или удалив её от себя. В зависимости от сопутствующих обстоятельств.

Я говорил ей самые пошлые нежности, на которые у меня хватило фантазии. Вроде «вы - моя фиалочка, душенька». И убеждал с постной рожей, что жене грешно сопротивляться мужу. И всё такое.

Она вопила, уже не думая о холодной светскости и заученных приёмах, что я - грязный мерзавец, что у меня нет чести и что я бессердечен. И когда я наслушался вдоволь этих искреннейших излияний, то сказал:

- Теперь, сударыня, вы, по крайней мере, можете говорить эти слова с полным сознанием своей правоты. Это любезность, правда?

Розамунда швырнула в меня подушкой и разрыдалась.

От бессильной ярости - не угодно ли?

Она прожила в столице всю зиму. Я дал несколько балов, чтобы иметь скромное удовольствие потанцевать с супругой. Таскал её по приёмам. Узнал немало интересного о её новой личности - или о её обычной личности, которая всегда была скрыта от моих глаз.

Несмотря на свой крайний аристократизм, моя возлюбленная супруга была, на мой взгляд, глупа и жестока. Ей претило всё, что может доставить человеку радость, - такие предметы и поступки казались ей греховными. Моя Розамунда развлекалась разбором придворных сплетен, осуждая изо всех сил тех моих подданных, которым против всех официальных условностей удавалось денёк побыть счастливыми. Однажды сказала, к примеру, что, по её мнению, неверных жён и падших женщин нужно приговаривать к публичному наказанию плетьми, а если плотские утехи отдают противоестественным - то жечь, как еретиков и ведьм.

Розамунду очень интересовало, что другие делают, задув свечу. С вполне определённой целью - проконтролировать правильность и благопристойность их занятий. Меня она ненавидела всей душой - как мужчину, запятнанного всеми видами порока, и как короля, которому не было ни малейшего дела до чужих моральных кодексов.

Зато к концу зимы мой двор её обожал. Не весь, надо отдать ему должное, но все так называемые «благочестивые господа». В её покоях постоянно вшивались святые отцы или светские дамы и вели нескончаемые разговоры о мерзости и греховности мира, сопровождая тезисы примерами из жизни светских развратников. В конце концов это мне так надоело, что я дал ей долгожданное разрешение уехать в провинцию.

И вдохнул наконец чистого воздуха.

Некроманты, к сожалению, не ясновидцы. Умей я предвидеть будущее - замуровал бы жену в каком-нибудь дворцовом чулане и приставил бы к нему надёжную охрану. Но я пожалел её в последний раз.

Это глупо, глупо, глупо! Поступок именно таков, о каких Оскар отзывался как о «моём чрезмерном благородстве и великодушии». Я ведь знал, что Розамунда - мой враг.

Я только никак не предполагал, что до такой степени.

Весной мои новые приближённые решили слегка ко мне подольститься - устроили большой городской праздник. Народ, так сказать, повеселится.

Я был против. Они собрали на это дело пожертвования от ремесленных цехов, купцов и вольных мастеров - получилось много. Мне как раз хватило бы начать закладку новой крепости на юго-восточной границе. Я уже выбрал для неё отличное местечко - срослось бы дивно. Но нет.

«Что вы, добрейший государь! Ведь ваш город желает вас порадовать! Всё так замечательно запланировано: фонтан, бьющий вином, напротив вашего дворца, карнавал, выборы Короля Дураков... Ведь надо же наконец отпраздновать возвращение мира и безопасности! Повод-то каков - первый обоз из Голубых Гор пришёл, наше новое серебро!»

Канцлер, конечно, подсуетился. Небось, сам и пугнул городских, чтоб раскошеливались. Неудачная попытка ко мне подмазаться. Мир и безопасность - вы подумайте! Но в этот раз весь Совет просто из себя выходил, слюни развесил до пола, рассказывая, как это будет здорово. И я решил: демон с ними.

А ведь чуяло моё сердце, что все эти короли дураков и танцы под ореховым кустом не доведут до добра, чуяло. Но я обычно почти не давал балов и не участвовал в охотах. Когда лейб-егерь жаловался, что олени в моих угодьях расплодились не на шутку, я выдавал мужикам разрешения на их отстрел: им хорошо, и мне неплохо. Я не любил заниматься пустяками, бросив работу. И меня уломали-таки сделать разок исключение.

И я отлично понимаю, кто на этом празднике, будь он неладен, был настоящим королём дураков.

Кто получил от этого действа истинное удовольствие - так это Марианна. Я на люди её вообще выпускал нечасто, но тут она просто со слезами упрашивала. И я сделал ещё одну глупость. Той весной моя голова вообще, похоже, работала не лучшим образом: вероятно, от кромешной тоски и одиночества. Я никак не мог свыкнуться с потерей Магдалы. Временами я начинал себя ненавидеть. Я уже Бог знает сколько времени разговаривал по душам только с вампирами. От мысли о спальне меня снова начало мутить. Хотелось как-то поднять угнетённый дух. Ну что ж.

Давайте развлекаться.

Ничего не могу сказать - плебс изрядно порадовался. Сначала из этого фонтана - дешёвое, кстати, вино, зато из Винной Долины - черпали кубками, потом шапками, а ближе к вечеру там чуть ли не барахтались. Шуты кривлялись. Непотребные девки в город собрались со всех окрестностей. Придворные тоже получили удовольствие - каждый в меру своей испорченности: кто вино жрал, подороже того, в фонтане, кто девок тискал. Марианна так просто визжала и хлопала в ладоши - как эти мужички с голыми ногами, которые плясали на площади. Я только почувствовал некоторое удовлетворение от того, что не взял её в свою ложу - визг меня раздражает.

После этого праздника обо мне пошла новая рассказка: король не умеет смеяться. Из этого мужланы заключали, что адские твари всегда мрачны, а смех - нечто вроде оружия против Той Самой Стороны. Дивное подтверждение моей репутации.

На самом деле от воплей шутов у меня разболелась голова в первые же четверть часа. Разрежьте меня на части - не понимаю, что смешного в идиоте верхом на свинье или Короле Дураков, считавшем, сколько раз испортит воздух его осёл. Пьяные выходки, спровоцированные даровым вином, грубая и скучная суета. Над глупостью полагается смеяться по канону, но я по-прежнему предпочитаю смеяться над умными остротами, а не над нелепым поведением пьяных бездельников.

Ну не привык я веселиться нормальными способами - ничего не поделаешь. Зато уже ближе к концу этого несносного дня разговорился с казначеем о новых пошлинах на вывоз сукна и шерсти - и немного развлёкся. Однако имел неосторожность выпустить из поля зрения Марианну.

А грабли опять как дадут по лбу!

Вечерком после этого дурацкого карнавала ко мне пришёл Бернард с докладом. И кроме прочего сообщил прелюбопытную вещь: моя бесценная метресса, видите ли, принимала в своей ложе некую плебейку. И даже - это уже ни в какие ворота не лезет - что-то у мерзавки купила. Отдала перстень с аметистом - мой-то подарок, зараза. А что купила - Бернард не знает: покупочка была в уголок платка завязана. А общались дамочки шёпотом.

- И вы, - говорю, - не слыхали ни единого словечка?

- И то, ваше прекрасное величество. Разве вот только - догадался, что тётку эту госпожа Марианна ждали, а звали её через Эмму.

- Чучельникову жену? - спрашиваю. - Очень интересно.

- Её самую и есть, ваше величество, - отвечает. - Сам слыхал, как тётка сказывала - от Эммы, мол, по её порученьицу.

Потрясающе.

У моей обожаемой коровы завелись с её фрейлиной секреты от государя-батюшки. И ведь обе знают, как я к этому отношусь. И что мне с ними делать?

- Змею, - говорю, - настоящую змею, разожравшуюся до свинского состояния, - вот кого я на груди пригрел. Да, Бернард?

- Ох, - говорит, - ваше добрейшее величество... Даже и не знаю, что вам сказать...

- Пока, - отвечаю, - можете больше ничего не говорить, любезный друг. Вы уже сказали всё, что мне было необходимо услышать. Ведь замыслили?

А у него кончик носа просто в иголочку заострился.

- Так что ж, - говорит, самым своим умильным голосом, - ведь замыслили! Никак сама госпожа Марианна и замыслила, пакостница.

- Спасибо, - говорю, - Бернард. Я удовлетворён.

Так и было, если только можно использовать это слово для характеристики человека, ожидающего удара в спину.

Но зашёл я к моей толстухе только на следующий день.

Тодд мне обрадовался, очень сосредоточенно подковылял поближе и уцепился за мой плащ, чтобы стоять надёжнее. Это дитя меня разубедило в мысли, давным-давно внушённой мне матерью и Розамундой, о том, что меня-де панически боятся младенцы. Конкретно это дитя не боялось. Даже, как мне кажется, вообще не понимало - вероятно, из ребяческой глупости, - что во мне такого уж опасного. Стоило мне заглянуть в покои его матери, как ангелочек норовил заползти на мои колени, дёргал меня за волосы, очень успешно обдирал кружева с воротника и с несколько меньшим успехом пытался оборвать заодно и пуговицы. И очень при этом веселился.

Забавно, да?

Во всяком случае, меня не бесило. Даже развлекало - и я заглядывал к Марианне чаще, чем прежде. Взглянуть на младенца. Но уж, конечно, я не задерживался у неё надолго.

А в тот день только Тодд и вёл себя спокойно, как обычно. А его мать выглядела весьма и весьма напряжённо, и у пресловутой Эммы тоже был несколько нервный вид.

Бабий заговор. Очень интересно.

Я не стал ни о чём Марианну спрашивать. Знал, что не та у неё выдержка, с какой всерьёз запираются. Просто завёл разговор о пустяках.

А она волновалась всё сильней и сильней, а в конце концов предложила мне выпить глинтвейна. Чудо, а не женщина. Принесла свой серебряный кубок - изящную безделушку в эмалевых медальончиках.

Нет, было время - я пил из её рук. Но давно это выло. Здесь, во дворце, у меня оловянная посуда с древней каббалой против яда. И я бог знает сколько времени ничего не брал в рот в покоях Марианны. С чего бы вдруг - глинтвейн?

С фальшивой улыбкой...

Я в ответ улыбнулся нежно.

- Девочка, - говорю. - Отпей.

У неё глаза забегали. Но тут же взяла себя в руки. Напустила на себя обиженный вид. Оскорблённая добродетель, поди ты!

- Вы что, - говорит, - государь-батюшка, не доверяете мне, что ль? Я же, бывало, не только глинтвейн вам делывала! Как вы обо мне понимаете?!

- Так ты ведь, - говорю, - девочка, от меня что-то скрываешь.

Вжала кулаки в грудь и затрясла подбородками:

- Да я ж как на духу!

- Хорошо, - говорю. - Тогда выпей. Или тебя убедят это сделать в Башне Благочестия.

У бедной свиньи вид сделался беспомощный до смешного. И тут вмешалась чучельникова Эмма.

- Вы уж, - говорит, - государь, простите ради светлых небес, но тут же и вправду ничего особенного нету. Госпожа-то Марианна и вправду из этого кубка отпить никак не может, - и хихикает.

- Любопытно, - говорю. - Выкладывайте, что вы там затеяли.

Эмма снова хихикнула в фартук. А Марианна расплакалась навзрыд, а сквозь слёзы закричала что-то вроде:

- Так ведь, государь, что ж мне, горемычной, было делать-то?! Жену-то свою вы из ейного замка выписали - гадюку узкую! У ней в спальне утешаться изволите, а моя-то как же жизнь разнесчастная?! Да уж коли б она вас так любила, как я, змеища! А то ж в ней только то и есть, что благородная!

- Стой, - говорю, - погоди, девочка. При чём тут Розамунда?

- Как это «при чём»?! - всхлипывает. - Вы ж с ней, со стервой, танцы по балам танцуете, разговоры разговариваете - а меня, чай, думаете в деревню с младенчиком спровадить?! А кто у нас, сиротинок убогих, есть-то, окромя вас?!

Бухнулась на колени, запуталась в робах, хватала меня за руки и порывалась их целовать. А дитя завопило из солидарности с маменькой, а может, из сочувствия. У меня голова пошла кругом.

- Хватит воплей, - говорю. - Я всё равно ничего не понимаю. С чего ты решила, милая, что я собираюсь тебя выгнать? Что за бред?

- Мне, - бормочет, - сказала Эмма.

- Так, - говорю.

Тут и Эмма повалилась на колени.

- Я, - говорит, уже не хихикает, а трясётся, - не хотела... я не знала... мне господин канцлер сказали... будто вы ему говорили... а я госпоже Марианне сказала по дружбе...

- А при чём тут, - говорю, - это пойло?

Эмма ответила гораздо членораздельнее, чем Марианна:

- Это, государь, ничего - любовный напиток. Уж я сама знахарку искала - самую что ни на есть надёжную. Эта Брунгильда моей подруге тоже вот такой варила - и ничего. Всё у них с муженьком славно. Вот я с ней и сговорилась, что она на празднике передаст госпоже Марианне из рук в руки. Порошок, что в вино всыпать надобно. А пить самой нельзя - ни боже мой!

- Да, - прорезалась Марианна, прижимая младенчика к могучей груди. - Ни боже мой. А то баба и мужика разлюбит, и деточек, а будет любить только себя.

- Точно, - говорит Эмма. - Так Брунгильда и сказывала.

Я отставил кубок на поставец и сдёрнул со стола скатерть. А потом вытащил из Марианниной корзинки для рукоделий вязальную спицу и кончиком спицы выцарапал на лакированном дереве древний знак проверки вина. И плеснул капельку глинтвейна в центр звёздочки.

Шикарно сработало.

Вино полыхнуло ярче подожжённого масла. Чадным зелёным огнём. А завоняло так, будто в комнате спалили дохлую мышь.

В моём любимом трактате «Искусство распознания ядов посредством каббалистических символов» говорилось: чем снадобье надёжнее в смысле убойной силы, тем заметнее в синем пламени зеленоватый оттенок. Я же наблюдал чистый цвет весенней травки. Красотища!

Ужасно интересно стало, что это они набодяжили в так называемое приворотное зелье, что оно вспыхнуло круче самой изощрённой отравы. Я даже подумал, что хорошо бы разжиться у автора рецептом.

А эти две дурищи смотрели на выгоревшее пятно на столе дикими глазами. Смешно: две бабы разного цвета. Марианна багровая, а Эмма зеленовато-белая.

И Эмма сообразила первая.

- То есть... это... это...

- Точно, - говорю. - Это - яд.

И тут Марианна дёрнулась и чуть не схватила с Поставца этот несчастный кубок - очень ловко, я едва успел перехватить его первый. А бедная толстуха повалилась мне в ноги и завыла:

- Государь! Дайте мне выпить, дуре! Чтоб я, да собственной рукой! Да что ж это! Да как же!

Что самое удивительное - она же действительно хотела выхлебать эту отраву. Не изображала, нет - она просто не умела играть в светские истерики. Она была в самом настоящем горе - жалкая корова, глупая наседка...

Я рявкнул:

- Заткнись, Марианна! Из-за тебя ребёнок плачет.

Она замолчала, прижала младенчика к себе, сидела на полу, смотрела на меня снизу вверх... Отвратительна она мне была, да... Но сквозь отвращение проступало нечто странное... вроде брезгливой жалости... или даже...

Эмма стояла на коленях, белая, с окаменевшей физиономией. Я мысленно обратился к гвардейцам - двое скелетов вошли в покои Марианны, остановились рядом с её фрейлиной. Эмма упала в обморок. Я выплеснул на неё кувшин воды.

- Нечего валяться, - говорю. - Слишком много болтаешь. И слишком много на себя берёшь. Больше, чем надо. В Башню её, под стражу. Кормить, поить, отапливать помещение, никого к ней не впускать. До тех пор, пока я не буду знать всё.

Скелеты выволокли её вон в полубеспамятстве.

Марианна смотрела на меня, и глаза у неё были такие же большие и круглые, как позапрошлым летом. И толстая рожа вымокла от слёз, а шикарные ресницы слиплись. И не говорила она ничего больше - только пялилась с беспомощным, умоляющим, совершенно убитым видом.

А младенчик вытащил из её причёски локон и теребил его пальчиками.

Я, вероятно, слишком долго молчал. Потому что Марианна не выдержала:

- Чай, удушить меня прикажете, - пробормотала глухо. - За отраву-то...

- Не болтай глупостей, девочка, - говорю. - Я найду тебе другую камеристку. Никогда больше не смей ничего делать тайком. Отдыхай и поиграй с ребёнком - ты его напрасно перепугала.

Забрал кубок с ядом и пошёл к себе. А у покоев Марианны утроил караул.