Вчера я убил свою мать

В Вест-Сайде всем было хорошо. Я приехал туда под конец января, как раз когда морозы слегка утихомирились, и в воздухе теперь кружился мирный аромат приятных перемен. Солнце светило как-то очень счастливо и безмятежно, что заставляло меня улыбаться практически каждый день.
Меня там действительно ждали. Что Филипп, что Джон, что бабушка с дедушкой не забыли обо мне, даже успели купить для меня кровать в одной комнате с моими братьями. Всё медленно возвышалось на свои места, и нередко мы втроём сдвигали свои кровати и спали так до самого утра, когда море шумело ещё громче, а над берегом летали одинокие вороны и начинали кричать свои заунывные песни. Джон всё так же отнимал у меня одеяло по утрам, и Филипп, видя, что я замёрз, делился своим. Так вот и начиналась наша славная, во многом непривычная жизнь без насилия, без жестокости, без бесконечных страхов и перманентной жажды смерти и возмездия. Всё это осталось в прошлом, и я как никто другой на земле был этому рад.
По утрам мы обычно собирались на кухне и пили чай с бутербродами с арахисовой пастой и брусничным джемом. Пили горячий чай, чувствуя, как сквозь панорамные окна на наши лица падал яркий свет пусть зимнего, но не менее тёплого солнца. Затем выходили гулять во двор, валялись в снегу, спускались вниз, к морю, кормили чаек хлебным мякишем, сидели на берегу и слушали шум волн. В те моменты я чувствовал себя максимально счастливым человеком и совсем не вспоминал о том, что было в моей жизни до этого, словно прошлое оказалось лишь дурным сном. Я чаще улыбался, чаще смеялся, чаще делал то, что делало моих родных счастливее.
Я предложил Гертруде свою помощь, и вскоре начал работать в цветочном магазине в центре Вест-Сайда. Маленькая милая оранжерея, за которой было не в тягость ухаживать, притягивая покупателей, а моя внешность, как ни странно подходившая к этому месту, привлекала других людей. Я ухаживал за цветами, начал даже выращивать свои в доме. Вскоре большинство подоконников были заставлены домашними розами, маленькими папоротниками, фикусами и георгинами. И только один горшок с пионами стоял в гостиной на кофейном столике, и его запах ежедневно напоминал мне об Элис, о девушке, которую никогда бы не хотел забывать.
За всем этим маленьким семейным счастьем, я не заметил, как быстро бежало время и как мы все медленно менялись. Уже через пару лет бабушка Гертруда перестала ходить, сначала жалуясь на боли в ногах, а затем и вовсе пересела в инвалидное кресло, стала спать на кровати в гостиной, которую мы специально принесли туда, чтобы ей было не нужно подниматься на второй этаж в общую спальню с дедушкой. Но несмотря на всё это она не потеряла своей тяги к жизни. Обойдя практически весь мир на паруснике вместе с любовью всей её жизни, Гертруда была по-прежнему способна удивляться этому миру, наслаждаться его простой красотой. Меня это в ней всегда удивляло.
Филипп и Джон тоже росли не по дням, а по часам. Оба возмужали, взгляд обрёл ясность, сквозь которую я видел большой ум. Они росли даже слишком быстро, но мы по-прежнему были очень близки, не расставались друг с другом и всегда поддерживали. Филипп, когда ему исполнилось восемнадцать (мне в то время было двадцать три), ушёл работать в порт, а я вслед за ним, оставив цветочный магазин. Там мы смогли устроиться на корабль матросами и несколько месяцев плавали по ближайшим городам этого побережья, развозя грузы и наслаждаясь жизнью. Да, действительно наслаждаясь. Филипп никогда старался не говорить о том, кто ему нравится или с кем связал себя узами брака, но я видел его взгляд, всё прекрасно понимал и с улыбкой вспоминал наш давний разговор о принцах и принцессах в замке, о том, кого же он хочет спасать. И я всё равно любил его больше жизни. Он ведь мой брат.
Вернулись мы с нашего первого и последнего путешествия как раз в ту пору, когда Гертруда умирала. Она заснула навсегда в начале нашей пятой весны, когда земля только-только просыпалась от промёрзлого сна. Хоронили все вместе на семейном кладбище, где были закопаны и все остальные предки семьи О'Хара. Всем было действительно жаль прощаться с такой прекрасной женщиной, подарившей нам мир маленького счастья, из которого смерть вырвала её так скоро, так стремительно и безвозвратно.
А через год умер и дедушка Гарольд. И вот мы остались втроём: взрослые, матёрые, но нисколько не чёрствые люди. Джон в шестнадцать лет нашёл любовь всей его жизни – маленькую очкастую девушку по имени Эмили, миловидную и довольно умную. Сам он тоже был далеко не глуп, не понимал нашу с Филиппом любовь к морю, но прекрасно осознавал, что каждому – своё. Так мы и продолжали жить в доме Гертруды и Гарольда, поддерживали в нём жизнь, старались жить хорошо.
Только вот когда мне исполнилось двадцать шесть, к нам в дом пришло письмо. Оно было из Ист-Пойнта. Мы с братьями собрались в тихой гостиной и вскрыли письмо. В нём оказалось послание от какой-то женщины, что выкупила наш старый и дом и обнаружила в подвале труп женщины, рядом с которой лежало мятое письмо. Так она и нашла нас. Теперь она просила нас приехать, чтобы прилично похоронить её, ведь мы не могли быть не знакомы.
– Поедем? – спросил Джон, беря в руки слегка помятый листок.
– Конечно, – кивнул я. – У нас нет выбора. Проведаем родные земли.
– Тогда надо будет написать Лейле. Думаю, она тоже не прочь вернуться на родину. Столько лет ведь прошло...
– И не говори.
Спустя пару месяцев мы все вместе собрались в доме в Вест-Сайде и сели на поезд до Ист-Пойнта.
То была весна. Она родила для нас ещё один труп, труп той, что я ненавидел всё своё детство. Когда мы вошли в практически разрушенный дом с наполовину обвалившимися стенами, выбитыми окнами и отвалившимися решётками с их рам. Лестница на второй этаж обрушилась, дверь в подвал – выбита, буквально снесена с петель.
Она повесилась. Прочитала письмо и повесилась. Так думал я, пока не пришла полиция, чтобы всё расставить по полочкам. Патологоанатомы сказали, что умерла она совсем недавно, буквально несколько недель назад и постепенно начинала гнить изнутри. На её теле уже виднелись большие трупные пятна. Нам теперь нужно было похоронить её на нашем «семейном» кладбище, которое начала обустраивать мать. И как иронично, что она будет похоронена там же.
Своё прощальное письмо я вновь поднял в руки спустя столько лет, вновь прочитал, ужаснулся своим словам и положил эту ужасную бумажку в могилу к матери, на хлипкий деревянный гроб.
Этот дом новые хозяева снесли. И я был ужасно рад, что эта история кончилась, что весь этот кошмар больше не оставил на земле своих физических воплощений. Теперь всё было лишь в наших головах и могилах на заднем дворе, теперь мы могли лишь вспоминать об этом и с ужасом думать о том, чтобы такого больше никогда не повторилось в наших жизнях.
То, что рождает весна, было совсем не приятной вещью. Это оказалась одна простая мысль. Я впервые подумал об этом, когда сидел в поезде, впервые идущий в Вест-Сайд, когда мне ещё только-только исполнилось восемнадцать лет. Тогда я мог думать лишь об одном, смотря на рассвет за окном, на море и снег. Мог лишь шептать себе это, чтобы никогда об этом не забыть:
– Вчера я убил свою мать.
И ведь так оно и случилось. Она умерла по моей вине, и в глубине души я даже чувствовал вину за всё то, что сказал в том письме, текст которого сейчас уже и не вспомню. Но что было, то не вернёшь – остаётся лишь жить дальше, либо забывая о прошлом, либо вечно ненавидя себя за то, что ты сделал, когда был моложе и разумом, и телом.
Спустя ещё несколько лет Филипп уехал в кругосветное путешествие с тем человеком, которого полюбил больше жизни, а Джон переехал в собственный дом вместе с Эмили. А я вновь остался один. Продал большой дом Гертруды и Гарольда, уехал в пригород, где меня каждое утро встречало шумящее море. Оно напоминало мне о той любви, что я потерял по вине матери. И практически каждое утро я слышал этот сладкий шёпот и чувствовал запах её чёрных кудрявых волос.
И тайно надеялся на то, что Элис действительно стала частью моря, которое я продолжал любить до конца своей жизни несмотря ни на что. Даже в моём маленьком морском путешествии, совершённом на старости лет, я знал, что она рядом, что защищает меня от смерти, и я был ей бесконечно благодарен за это.
И космос, что сиял в ночи над нашими головами, никого больше не пугал. Ни меня, ни её, ни мать, что лежала в могиле на нашем заднем дворе, где теперь жили совсем другие люди. Люди, которые никогда не узнают о том, что случилось в том краю на самом деле. Не узнают, потому что память о тех страшных событиях давно уже мертва.
Я хотел жить дальше. И я продолжал жить, изредка лишь чувствуя напоминания о том, что со мной было в прошлом. Шрамы на спине так никогда и не прошли. Даже изредка кровоточили.