Артур Великолепный

В Очаге Прайров стало многолюдно. Одинокая крепость, что веками стояла на вершине холма, сегодня принимала гостей. Её стены, сложенные из тёмного гранита, помнили ещё времена до Объединения — когда Прайры были не королями Асместиана, а всего лишь одним из родов, боровшихся за власть. Сейчас эти стены гудели голосами: челядь сновала по двору, конюхи принимали лошадей, стража проверяла прибывших. Факелы на стенах дрожали на ветру, отбрасывая на снег длинные, пляшущие тени.

Кронпринц Григори Прайр ждал приезда своего отца. Новость стала неожиданностью — король редко покидал столицу, а теперь, когда грандлорды собирали силы против него, и подавно. Но он приехал. И Григори готовился к встрече, как к главному испытанию всей своей жизни. Здесь, в этих древних стенах, где каждый камень был свидетелем коронаций и смертей, решалось всё: его будущее, будущее королевства и — быть может — само право дышать завтрашним днём.

Одна ночь. И один миг в этой ночи, в котором определится решимость молодого принца.

Григори шёл по узкому каменному проходу, ведущему в покои короля. Ветер гулял здесь, завывал за стенами, просачивался сквозь щели в кладке, и его свист казался предупреждением. Факелы на стенах чадили, роняя капли масла на стёртые плиты пола. Рядом, в двух шагах позади, двигался личный стражник. Кольчуга рыцаря издавала глухой металлический шум с каждым шагом; в одной руке тот держал свой шлем, другая покоилась на рукояти меча. Принц же был одет просто: потрёпанный кожаный камзол с серебряными застёжками у плеч, под ним — грубая рубашка. Никаких доспехов. Никакой показной мощи. Только холодный блеск в серых глазах.

— Господин, — вымолвил рыцарь, понижая голос, — я беспокоюсь за вас.

Григори усмехнулся, не оборачиваясь:

— Это и вправду так, сир? Или же ты боишься потерять место?

Ульфрин громко рассмеялся — тот низкий, рокочущий смех, которым тот иногда позволял себе разразиться.

— Хоронить вас, ваше высочество, — это худшее, что может случиться со мной.

— Тогда не торопись этого делать.

Они остановились у высокой дубовой двери, окованной железными полосами. Две молчаливые фигуры стояли по обе стороны — гвардейцы в новых латных доспехах с изображением белого древа на груди. Личная стража Фредерика. Их глаза — безвольные, пустые — смотрели на принца без выражения; руки крепко сжимали рукояти мечей. Королевская стража осмотрела Григори с ног до головы, задержавшись взглядом на его простой одежде, и один из стражников, не проронив ни слова, исчез за дверью.

Григори ждал. Ветер выл в коридоре, и пламя факелов металось, заставляя тени на стенах плясать, как души грешников в огне Незрячего.

Стражник вернулся и кивнул. Дверь открылась.

— Ты жди здесь, — обратился Григори к Ульфрину.

Тот молча кивнул и надел шлем. Металл скрыл его лицо, оставив лишь узкую щель для глаз.

Григори переступил порог. Покои отца встретили его жаром камина, запахом старого дерева и воска. Комната была большой — слишком большой для одного человека. Стены, сложенные из того же тёмного гранита, что и вся крепость, были увешаны гобеленами с выцветшими сценами охоты. Массивный дубовый стол у дальней стены был завален картами и свитками. Кресло с высокой спинкой, обитой потёртым бархатом, стояло у камина.

Король сидел в этом кресле напротив огня — высокая фигура, ссутулившаяся от времени, но всё ещё внушающая страх. На коленях его лежала развёрнутая карта Асместиана, висевшая над камином; он изучал её с тем же пристальным вниманием, с каким мясник изучает тушу. В тонкой бледной руке он держал бокал с вином. Огонь отбрасывал на его лицо тени, и в этих тенях оно казалось лицом мертвеца.

Фредерик даже не поднял глаз на сына. Лишь протянул руку с опустевшим бокалом, безмолвно приказывая наполнить его.

Григори терпеть не мог вино. Его запах — терпкий, сладковатый, с примесью чего-то гнилостного — всегда вызывал у него тошноту. Но он взял бокал и подошёл к столу, где стоял кувшин. Вино полилось в стекло тёмной, густой струёй.

— Повелитель, — вымолвил принц, поклонившись, и протянул бокал отцу.

Король взял сосуд, пригубил, но не взглянул на сына.

— Меня называют жестоким королём, — произнёс он, и голос его был хриплым, . — В лицо они мне этого, конечно, не скажут.

Он сделал ещё один глоток.

Григори молча обошёл кресло, встал так, чтобы видеть лицо отца. Глубоко посаженные серые глаза смотрели в пламя, и в них не было ни гнева, ни тепла. Тонкие, бледные губы — те самые, что когда-то целовали его в лоб перед сном, а теперь отдавали приказы о казнях, — были плотно сжаты.

— В своё время, Григори, я сделал то, благодаря чему ты теперь носишь звание наследного принца. Тебе Белый трон достанется легко, почти без усилий. Я же за него боролся. Убивал. — Король повернул голову, и на мгновение их взгляды встретились. — Все презирают меня за мою решительность. И ты в том числе. Как и твой брат.

— Я наслышан о ваших деяниях, отец.

— Да, ты презираешь. Забывая, кем бы ты был без меня. Мои старшие братья — Джаред, Уильям, Кристиан... — Король поднял руку с бокалом, словно произнося тост за призраков. — Первый умер от болезни. Второй был казнён по приказу моего отца, обвинённый в измене. А последний... — он сделал паузу, и тонкие губы дрогнули в подобии улыбки, — последний пал от моих рук.

Король поставил бокал на подлокотник и медленно поднял ладони, сжал их в кулаки.

— Когда двое моих старших братьев умерли, я понял: мне недостаточно быть просто принцем Фредериком. Пора действовать. — Он разжал кулаки и посмотрел на свои пальцы, словно всё ещё видел на них кровь. — Вот мой путь. Этими руками я сделал себя. Чтобы потом такие, как ты, презирали меня!

— Вы приказали арестовать всех великих лордов, когда они потребовали от вас правосудия, — сказал Григори, ставя кувшин с вином на столик. Его голос был спокоен, но в нём чувствовалась сталь.

— Я король! Мои вассалы не имеют права требовать от меня чего-либо! — Фредерик поднялся с кресла, опираясь на подлокотники. — Псы должны быть благодарны, что кнут хозяина причиняет им не больше боли, чем они заслуживают.

— Ваша решимость заставила вас бежать из Прайрграда?

Король замер. На мгновение в комнате повисла тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в камине.

— Ты ведёшь себя так, будто ты мой единственный сын, — медленно произнёс Фредерик, и его голос упал до шёпота, от которого по спине пробежал холод. — Будто мне ничего не стоит убить тебя за твой поганый язык, и посадить на трон, твоего младшего брата..Я закрывал глаза на многое, Григори. Ты поддерживаешь моих врагов. Ты — предатель в моём собственном доме.

— Я верю, что вы способны убить меня, отец. — Григори шагнул вперёд. — Вы настроили страну против себя. Против нашей династии. Вы создали себе врагов, а теперь злитесь на других. На тех, кто не желает умирать за ваши ошибки.

— Каждый раз, когда будешь попрекать меня, помни: ты всего лишь один из двух моих законных сыновей. — Фредерик шагнул к нему, и теперь они стояли лицом к лицу. — Не забывай и о моих бастардах. Они могут быть узаконены. И тогда ты пройдёшь тот же путь, что и я, — путь крови и предательства.

Григори вспомнил о них. Чёрные дети. Бастарды отца.

— Мы говорим не о моих братьях, — ответил он, — а о том, что вы отравили страну. Никому не было дела до вашей жестокости, до ваших отношений с собственной семьёй. Но когда вы начали без суда и следствия отправлять на плаху верных слуг — тогда народ вознёс к небу свой первый крик.

— Я король, Григори! — Фредерик возвысил голос, и в этом крике послышалась та самая безумная нотка, которую так боялись при дворе. — Король Фредерик Прайр! Не забывай!

— Вы это уже говорили, отец. — Григори встретил его взгляд. — Я приказал Родерику стать регентом в ваше отсутствие. И освободить заключённых из тюрем.

Мгновение. Тишина. В глазах Фредерика мелькнуло нечто, похожее на изумление.

— Кто дал тебе право отдавать такие приказы?

— Обстоятельства, отец.

— Значит, ты решился на мятеж? — Губы Фредерика дрогнули в безумной улыбке. Он обнажил зубы, и в этом оскале было что-то звериное. —  — Стража!

Никто не вошёл.

Безумная самодовольная улыбка сползла с лица Фредерика, оставляя лишь бледную, ничего не выражающую маску.

— Вы говорите о том, что помните имена своих братьев, — тихо сказал Григори. — Но вы забыли имена своих сыновей. Тех, кто мёртв благодаря вам. Имена их вырезаны из вашей памяти, как имена предателей вырезают из хроник.

Король задержал дыхание. Его взгляд метнулся к двери, где в проёме уже стоял Ульфрин с обнажённым, окровавленным мечом. Стражники с белым древом на груди лежали на полу за его спиной — неподвижные, безмолвные.

— Ты... — Фредерик попятился, наткнулся на кресло и чуть не упал. — Ты предатель, Григори.

— Нет, отец. — Принц шагнул вперёд. — Я — возмездие.

— Я дал тебе жизнь! Я сделал тебя наследником! — закричал Фредерик. — И чем ты недоволен? Ты теперь буквально король! Сделай это! Всё идёт к этому, Григори Отцеубийца!

Клинок вошёл в плоть мягко — почти бесшумно. Фредерик охнул, и в его глазах, в этих безумных серых глазах, наконец промелькнуло осознание. Не страх. Узнавание.

— Ты погубил много жизней, — прошептал Григори, глядя отцу в глаза.

— Не благодари меня за это, сын, — прошептал Фредерик в ответ. На его губах расцвела кровавая улыбка. Тонкая струйка крови стекла по подбородку, смешиваясь с редкой седой бородой. — Ты... хуже меня. Ты только что убил отца. А я... я лишь хоронил братьев.

Григори смотрел, как тело отца оседает на пол, как глаза, секунду назад полные жизни и безумия, становятся пустыми. Он не почувствовал облегчения. Не почувствовал и гнева. Только пустоту.

Он медленно вынул клинок, вытер его о плащ отца и повернулся к Ульфрину.

— Отправь весть об убийстве короля Фредерика, — сказал он, и голос его звучал ровно, без дрожи. — Пусть каждый лорд в Асместиане знает: это сделал я.

Ульфрин усмехнулся и отправил меч в ножны.

— Подчиняюсь воле короля Григори.

Григори стоял над телом отца и смотрел, как огонь в камине пожирает последние искры. За окном завывал ветер. Где-то внизу, в крепости, ещё не знали, что у них новый повелитель.