Часть 13
Я каждый раз успеваю удивиться росту Шастуна. Сейчас, в крошечном пространстве его прихожей, когда Антон приближается, он кажется просто нереальным гигантом. А чтобы посмотреть на него, мне приходится немало задрать подбородок. Что и говорить, я не привык смотреть на людей снизу вверх со своим ростом. - Блин, Арс, правда что ли?! Серьезно, прямо сегодня?! В ответ на мой молчаливый кивок, Антон, отсвечивая в полумгле коридора шальными, счастливыми глазами, тяжело дышит от нарастающего волнения, а потом вдруг неожиданно сгребает меня в охапку и крепко сжимает в тугих объятиях. - Спасибо!.. Арс, спасибо тебе! Он горячо дышит мне в волосы на макушке, плотнее смыкает руки у меня на спине и прижимается всем телом. Я стою полностью одетый, в теплом пальто, обмотанный шарфом, в перчатках, но все равно чувствую исходящий от Шастуна безумный жар. Отстраниться не получается, и лишь когда я неуверенно поднимаю руки и обнимаю его в ответ, в голове невзначай мелькает мысль, что мне нужно поторопиться, если я не хочу опоздать на работу. Заскочить к Шастуну с утра было не самой лучшей затеей. Сообщить о согласии Леши на помощь и его звонке наркологу вполне можно было и по телефону. Однако ноги сами понесли меня по уже протоптанной дороге. И стоя сейчас в объятиях Антона, чувствуя, как его жар передается мне, я начинаю понемногу жалеть о своем поступке. Отходить Шастун не торопится, а его близость перестает приносить первичный дискомфорт, даже несмотря на то, что рубашка уже липнет к спине от выступившей испарины. Разобраться в себе не выходит. Там сейчас такая же сизая полумгла что и вокруг нас. Я не рискую сунуться внутрь, потому что откровенно боюсь того, что могу там найти. Разметанные обломки после вчерашнего разговора с Лешей, битое стекло, разбросанное сильным ветром, и острые грани, которые только и ждут, чтобы я вновь с разбега на них налетел. Но там уже есть и что-то еще. То, что никак не может иссохнуть до конца. И, как я с горечью медленно начинаю понимать, уже и не иссохнет. Не умерло за восемь лет неизвестности, не умрет и теперь. Протолкнуть руку между нашими телами оказывается не так просто, как я ожидал. Антон не отстраняется ни на миллиметр, все так же крепко прижимает меня к себе, обвивая голыми, худыми руками, словно цепями. Такими хрупкими на вид, но в действительности невероятно сильными. Упираюсь ладонью ему в грудь, пытаюсь отодвинуться, отворачиваюсь, но тут же неосторожно касаюсь кончиком носа теплой ключицы, обнаженной широким воротником футболки. Антон тут же вздрагивает, словно от секундного разряда тока, и этот же самый разряд стократно проходится и по мне, вибрацией оседая где-то в глубине. память Эта стерва не даст мне покоя. Мы не в ладах с того самого дня, как Шастун переступил порог моей квартиры, уйдя за Выграновским. И она не упускает возможности ударить меня, каждый раз точно метя в солнечное сплетение и неизменно выбивая дух. Вот и сейчас в голове ураган. Взметает только недавно осевшую пыль, снова бередит еще не затянувшиеся после вчерашнего царапины, вьет вихри из моих же собственных перепутанных мыслей. И в этих вихрях я, проклиная дотошный разум, который на мою беду оказался таким восприимчивым, я начинаю различать образы. Размытые, нечеткие, слабые но такие бесконечно желанные, что сердце лишь испуганно ежится, в ожидании нового удара Он был моим. Недолго. И даже смешно, что за столь короткий промежуток времени, он успел сотворить со мной. Будто расплавил полностью, а потом снова сваял вновь, придав форму и огранку по собственным желаниям и предпочтениям. До него я был совершенно другим. после – оказался просто сломанным Когда мне, наконец, удается отстраниться от Шастуна, легко оттолкнув его от себя, я даже успеваю на мгновение позабыть, зачем вообще пришел сюда сегодня. Словно на пару секунд выпадаю из реальности, но голос Антона возвращает обратно. - Даже не верится, - он облизывает губы, очевидно нервничает и ерошит взлохмаченные, явно не мытые волосы, - блять!.. То есть, сегодня все уже будет готово? Он смущен, так же, как и я. Это странно и забавно одновременно, учитывая, сколько всего уже было между нами. Столько разных, часто противоречивых чувств, эмоций, объятий, касаний, взглядов. И робкому смущению, как будто бы, места давно уже и нет. Однако это невинное на первый взгляд объятие почему-то все равно на миг выбивает почву из-под ног, заставляя их фантомно разъезжаться на старом, потертом линолеуме. - Да. Если все пройдет нормально. Леша заверил, что Нурлан все сделает, но тебе все же придется сходить к нему на прием. - Нурлан? – Антон словно пробует экзотическое имя на вкус, - это врач? Нарколог? - Да. Он давний знакомый Леши, и любезно согласился помочь. Антон задумчиво кивает, закусывает губу, а потом осторожно берет меня за руку. - Арс, я знаю, как это все выглядит. И я реально благодарен. И пиздец, как стыдно, втягивать сюда других людей, но иначе просто... Он запинается, подбирает слово, сжимает руку, холодя мою кожу кольцами и снова делает это Интересно, он вообще в курсе, как действует на меня? Наверняка, потому что слишком мастерски наигрывает изученную мелодию, точно угадывает ритм, попадает в нужные ноты и проникает в те самые дали, откуда я так старательно пытался выгнать его призрак. Привидение отступило, освободим насиженное место реальному человеку. Только вот у призрака лишь тень да зыбкие воспоминания за спиной. У реальности же – горький вкус и ворох проблем, которые того и гляди погребут под собой. - Антон, времени мало. Езжай к доктору. И пожалуйста, сделай все, что он скажет. Не ссорься, не вступай в бессмысленные перепалки и не устраивай сцен, как тогда в опеке. Ты этим ничего не добьешься, только лишишь нас последнего реального шанса. Ты понял? Приложи все усилия. - Я понял. Не ребенок ведь, Арс, - с усмешкой отвечает Антон, а мы все еще не размыкаем рук. - Знаю. Ты и не был им, по сути, никогда. Он снова тоскливо ухмыляется, кривя красивые губы. На секунду эта фраза все же касается нас – импульсом бьет обоих, одновременно, одинаково, выверено. Там, в детском доме, он и, правда, лишился детства. Вместо игрушек – сигареты и сбитые кулаки от бесконечных драк. Вместо первой, самой искренней подростковой любви – сплошная ложь и мерзость, плотно смешанная с деньгами и похотью. Никакой чистоты, ничего светлого, ничего того, чем должен пропитаться человек в детстве. Не удивительно, что жизнь Антона покатилась под откос. Конечно, в этом есть и его вина. И даже больше, чем он, наверное, думает. Но сопутствующие факторы все же сыграли свою роль. Я знал, что так будет. Вернее, что так могло быть. Но всегда был вариант и другого развития событий. Не скажу, что он был бы проще. Но что чище – без сомнений. Когда-то я, как мог, хотел очистить Шастуна. Не вышло. Тогда мы тоже балансировали, тоже спотыкались, ранились, обжигались. Бились о стекла, не замечая лезвий под ногами. С ним всегда так. Всегда на полутонах, на перекрестке, на гребаном перепутье. Сколько ни старайся, а между строк не прочесть. Ни покоя, ни стабильности, ни тишины. Всегда сомнения, бесконечные поиски, переживания и страх. Всегда что-то незримо стоит между нами. Тогда – «усыновления», Шеминов и Выграновский. Сейчас – наркота и Вера. - Антон, Бога ради, веди себя нормально. Если Нурлан откажет – все пропало. Другого такого шанса уже не будет. Незаметно для самого себя я уже начинаю верить в удачу. То, что вчера казалось глупостью и игрой больного воображения, сегодня кажется пугающе-реальной мечтой, до которой уже почти можно дотянуться. - Я все понял, Арс. А если он заставит меня анализы сдавать? - Не заставит. Он все знает и готов помочь. Ему просто нужно увидеть тебя, провести чисто символический прием. - Ладно. Без проблем. Во сколько? - В десять. Как раз успеешь добраться, клиника далеко. - Хорошо. Я... Мне только с работы нужно отпроситься. Щас звякну, а потом буду собираться. Я даже не ожидал, что все будет вот так быстро. и так грязно Видимо, мысли все же отображаются у меня на лице. Потому что Антон, словно заглянув куда-то внутрь, мигом отсекает этот момент и берет мою ладонь уже двумя руками. - Арс, спасибо тебе! Правда, спасибо. И мне жаль, что пришлось втянуть сюда и Лешу и ... - Антон, - слышать о Щербакове от Шастуна сейчас особенно невыносимо, - не надо. Просто поезжай и получи уже эту справку. - Просто... Я хотел сказать, что без тебя я не справился бы. Я пиздец как благодарен!.. А я раздавлен. Морально – полностью. Без остатка. До дна допит вчерашним разговором, просьбой и глазами Лешки, когда он понял, о чем, а точнее, о ком пойдет речь. И если вчера адреналин от страха, что Щербаков может отказать, еще как-то притуплял совесть, то сегодня она развернулась полностью. Утром я предсказуемо проснулся один. Лешка уехал на работу рано, а я даже не услышал сборов. Просто молча ушел, что еще больше подпитало мою и без того дикую ненависть к самому себе. Последним гвоздем в крышку новенького гроба стало короткое смс от Щербакова, лаконично сообщающее о месте нахождения наркологической клиники и времени, на которое назначен прием Антона. Зачем я сейчас приперся к Шастуну - не знаю. Точно не за одобрением, и не за оправданием. Поступок мерзкий, других слов не найти и да и не нужно. Одним все сказано. И если Антон заражает меня, то я уже собственноручно тяну в этот токсичный омут и Лешу. И можно сколько угодно посыпать голову пеплом, корить себя, ненавидеть, но факт остается фактом – выбор уже сделан. - Вот адрес, - протягиваю Антону бумажку, на которую я дома предусмотрительно переписал местонахождение клиники, где практикует Сабуров, - выезжай заранее, не тяни. Не опаздывай. И приведи себя в порядок. Шастун секунду молча смотрит на меня, берет бумажку, опускает глаза на адрес и кивает. - Я не опоздаю, Арс. Ни за что на свете. Жаль, что ты не сможешь со мной поехать. Не жаль. Не жаль, потому что каждое лишнее касание сейчас, лишний взгляд только к черте подводит. Не помогает, а наоборот, путает. И сейчас, когда, кажется, мы на финишной прямой, пора бы уже начинать отпочковываться от него. Отстраняться, сживаться с мыслью, что очень скоро, если все получится, наши пути разойдутся окончательно. В моей жизни не остается ни Антона, ни Веры, воспоминание о которой приносит почти физическую боль. Иногда я думаю, как до сих пор не слег с каким-нибудь инфарктом или приступом. Для одного сердца многовато потрясений. Но только ведь трясет не меня одного. Мы все на грани, на этой пороховой бочке, которая еще не взорвалась, но фитиль уже попален, а пламя весело пляшет, приближая нас к заветному финалу. Когда рванет, мне хочется думать, что нас разнесет-таки на разные стороны. И я из кожи вылезу, но найду в себе силы не возвращаться. - Мне на работу пора. Позвони, как только все закончится. - Конечно, - его голос теплом вьется вокруг меня, хотя мне уже и так почти дурно от духоты и жара, - спасибо тебе еще раз, Арс. За все спасибо. Замкнутое пространство давит уже ощутимо. Стены словно двигаются, сжимаются вокруг меня плотным бетонным коконом, в котором вместо воздуха – выдохи Антона и мой личный яд, точно отмеренный и безотказный. Он травит безболезненно, бесшумно, осторожно и медленно. Ласковым медом льется по венам, только в нем не сладость, а тягучая горечь отвратительного вкуса. - Не меня благодари, - рука в перчатке уже находит дверную ручку, но я все еще остаюсь на месте, - и постарайся не оплошать сегодня. Это наш последний шанс. - Я знаю. Знаю, Арс. Он опять тянется навстречу. Кляну себя за эту секундную заминку, но не отворачиваюсь, продолжая по капле впитывать его. Благодарность поцелуем? Я уже где-то видел подобное. И ничем хорошим, помнится, тогда дело не закончилось. - Не надо, Антон, - пальцы упираются в его грудь как раз в тот момент, когда губы все же вскользь успевают коснуться друг друга, - не надо. В его глазах непонимание. Он не отстраняется, но замирает. Облизывает губы, неспешно гуляет взглядом по моему лицу и неслышно дышит. Я еще не настолько бессовестный. Не настолько, чтобы совесть позволила мне сейчас пойти ва-банк и наплевать на все. Она не дремлет, рычит в эту самую секунду внутри грудной клетки и скалит зубы, стоит только Шастуну приблизиться. Ее клыки не смертельны, и боль вполне терпима. С самой первой встречи с Антоном уже здесь, в Москве, она то и дело впивается в кожу, стоит мне лишь немного расслабиться. Но сейчас все иначе. И в ее глазах, полных презрения и отвращения к самому себе, я, почему-то, отчетливо вижу Лешино лицо. - Это не то, что ты подумал, - своим шепотом Антон, словно металлом по хрупкому стеклу ведет, не взирая на мерзкий скрежет, - извини. - Так лучше будет, - мне отвернуться хочется, и я чуть склоняю голову в сторону, лишь бы ухватить толику воздуха, - тебе собираться пора. - Да. Ладно, - соглашается Шастун и отходит на шаг, все же оставаясь непозволительно близко, - еще раз спасибо тебе, Арс. Правда, спасибо. Стены вокруг нас словно по крупицам рушиться начинают, когда он в который раз находит мою ладонь. Снова сжимает ее, прямо в кожаной перчатке, улыбается несмело и смотрит исподлобья. Взгляд в ответ дается мне на удивление легко, и, изучая лицо Антона будто впервые, я почти чувствую, как в старые шрамы впиваются нетерпеливые клыки. Телефонный звонок разрывает тишину комнаты слишком неожиданно и резко. Врывается в хрупкую паутину взглядов какофонией барабанов и непонятного воя какого-то зарубежного исполнителя, который прямо сейчас надрывает все свои голосовые связки на всю крохотную квартиру. Антон едва не отпрыгивает от меня. Секунду приходит в себя, а потом, виновато глянув на меня через плечо, спешно скрывается в комнате. А мне, определенно, пора. И, наверное, было бы время, я точно заскочил бы домой переодеться. Потому что рубашку на мне можно прямо сейчас отжимать. - Да, да это я. Да, узнал. Ну чего, говори быстрей!.. Зацепившись глазами за связку ключей на крючке для одежды, я мгновение рассматриваю непонятной формы брелок и зеленую «таблетку» домофона, отрешенно прислушиваясь к голосу Антона. Он выглядывает из комнаты и жестами просит меня подождать немного. Снова скрывается из виду и продолжает, судя по тону, весьма напряженный разговор. - Да, помню я всё. Да, в курсе. Вот только не надо тут... Да, знаю я! Знаю! Пошел ты нахуй! Завались!... Дверь открывается на удивление бесшумно, а в лицо ударяет приятный прохладный воздух подъезда. Давлю в себе любопытство относительно столь эмоциональной беседы Шастуна с кем-то. Оглядываюсь еще раз, отчаянно молясь, чтобы найти в себе силы уйти и не продолжать. Потому что знаю, что буду жалеть. И не до этого сейчас. сейчас и никогда - Всё, давай! Ой, отъебись, ладно?! Всё я помню, отвали! Я выскальзываю на лестничную клетку и почти бегом спускаюсь по ступеням. Наверное, в тот самый момент, когда Антон заканчивает разговор. Леша не звонит мне сегодня. Обычно мы перезваниваемся около десяти утра, когда он, если нет операции, выходит с совещания и идет в прибольничную кафешку. Сегодня у него как раз таки сложнейшая операция. И я, нужно признать, настроил его должным, сука, образом. Не зря говорят: с кем поведешься. Антон шагает через головы, и я прыгаю вслед за ним, добираясь до цели. Вместо того чтобы постараться вчера как-то подбодрить Лешу перед сложной операцией, я вылил на него все подчистую, заставляя беспомощно барахтаться рядом со мной в моем же собственном уже прогнившем болоте. Это ради Веры. Медлить нельзя, ибо каждый день приближает ее к отправке в детский дом, а Шастуна – к лишению родительских прав. Да и мы все уже достаточно вымазались, а скорбеть сейчас над замаранными ладонями, наверное, поздно. Нужен рывок. Последний шаг, который поможет преодолеть эту, как казалось бы, бесконечную пропасть. Но сейчас свет в конце уже виднеется. Антон сходит на прием, получит справку. Вера вернется домой, и Шастун завяжет с наркотой. Шашки разойдутся по своим позициям, и мы больше не будем смешивать черное с белым. Всего-то нужно отыграть последнюю партию и не налажать как обычно. В начале одиннадцатого мне звонит тот самый нарколог. Видимо, номер ему дал Лешка, посчитав себя ненужным посредником между нами, тем более что сегодня в виду грядущей многочасовой операции он точно не мог отслеживать телефон. Нурлан очень любезно извинился за беспокойство, хотя, по идее, это я должен извиняться за это же самое. Сказал, что Антон у него уже был и справка, в общем-то, готова. Однако на невысказанный вопрос, почему он не отдал ее Шастуну, он лишь мягко, но настойчиво сказал, что должен переговорить со мной лично. Я попытался было заикнуться о работе и занятости, однако Сабуров почти безапелляционно заявил, что разговор необходим и неотложен. Конечно, наличие справки обнадеживает. Если документ готов, значит можно прямо сегодня отвезти ее в опеку, чтобы Алла Ивановна запустила процедуру проверки и возвращения Веры. С этими воодушевляющими мыслями, я, призвав на помощь все свое красноречие и обаяние, которому, кстати, поддавались почти все, кроме Влады и Федункив, осмелился просить первую об услуге. Идти и отпрашиваться у Марины Гавриловны – дело гиблое. Тем более, свой лимит «прогулов» я уже использовал, когда сопровождал Шастуна в социальную службу. Сегодня мне уйти нужно позарез, и только Влада может меня спасти. После тихого часа просто объединить наши группы в одну. Такая практика, хоть и нечасто, но использовалась, тайком от заведующей, однако имела определенную популярность у воспитателей. Единственное, что напрягает – это странное желание Нурлана переговорить со мной лично. Что именно он мог мне сказать такого, чего я не знаю, сложно даже представить. Открыть глаза, что Антон наркоман? Так это и без него ясно. Хотя, Шастун божился, что с того времени, как забрали Веру, он больше не употреблял. А я сам был слишком загружен, морально и физически, чтобы отсекать еще и этот момент. Сейчас во главе угла – Вера. Уже потом вопросы реабилитации, хотя, разумеется, отметать их ни в коем случае нельзя. Именно поэтому звонок нарколога так заинтриговывает меня. Влада соглашается быстро, видимо, по моему лицу прочитав, что дело, действительно, важное и срочное. И кого я должен благодарить за столь понимающую, чуткую коллегу? Пообещав ей честно отработать все долги и вдобавок отблагодарить громадной шоколадкой, я пулей устремляюсь в раздевалку, на ходу прикидывая свой маршрут до наркологической клиники.
***
А я и не представлял, что казахи могут быть такими огромными. Нурлан возвышается надо мной на добрых десять сантиметров, а у меня в голове почему-то настойчиво рисуется обиженное лицо Матвиенко. В Сабурове добрых два метра, и ростом он, наверное, аккурат равен Шастуну. Только в отличие от тонкокостного, худого Антона, Нурлан обладает довольно крепким телосложением, широкими плечами и низким, басистым голосом, который я отметил еще по телефону, что вкупе с гигантским ростом дает просто ошеломительный эффект. Он доброжелательно жмет мне руку, предлагает чай, и что-то говорит о Леше, с которым они учились в старших классах и, по его словам, успели крепко сдружиться. Я терпеливо отвечаю на все вопросы, вскользь уходя от темы, относительно наших с Щербаковым отношений. Нурлан ставит передо мной чашку с чаем, одновременно сетуя, что давно не видел одноклассника. В итоге, когда мое терпение почти лопает, он поднимается на ноги, идет к столу и берет в руки голубую, пластиковую папку. - Вот то, за чем Вы пришли. Он протягивает ее мне, возвращаясь на маленькое кресло напротив. Упирается локтями в колени, цепляет длиннющие пальцы в замок и выжидательно смотрит на меня. - Проверять не будете? - В этом нет необходимости, - прохладный пластик у меня в ладони словно неоном отсвечивает, посылая в немного заторможенный мозг долгожданный сигнал: «Получилось!». - Как хотите, - пожимает плечами Нурлан, - там, в принципе, ничего необычного. Стандартная справка, карта с анализами, короткая характеристика и мое заключение. Единственное - я не стал заморачиваться с комплексным обследованием. Ограничились общим анализом крови, мочи и внешним осмотром. В принципе, придраться не должны. Под его взглядом становится жутко неуютно. И кресло подо мной, и папка в руках, и даже стены, выкрашенные в ненавязчивый бежевый тон – все вокруг словно дребезжит, бьется, отзываясь в сознании гулким отголоском ложь а я - лжец - Спасибо, - не поднимая глаз, потому что стыдно до безумия, - большое Вам спасибо. - Да не за что, - грубоватый голос Нурлана бьет по перепонкам своей столь непривычной тональностью, к которой необходимо привыкнуть, - Антон, в общем-то, парень неплохой. Понравился мне даже. - Он не плохой, да, - перехватываю папку со справкой, одновременно роясь в кармане пальто, - это Вам. Маленькая благодарность. В конверте, который я протягиваю Нурлану, всего-навсего, несчастные пять тысяч. Разумеется, я прекрасно понимаю, что подобные услуги стоят в десять раз дороже, если не больше, но это все, что у меня есть на данный момент. - Уберите. -... - Уберите, говорю, - сталь в голосе Сабурова придает ему еще большей убедительности, чем раньше, а сам он смотрит на конверт с нескрываемым презрением, - уберите, сейчас же. Даже не заикайтесь. - Но это... - Арсений, я правильно помню? Я достаточно зарабатываю, можете поверить. А Лешке мне помочь в радость. Ничего личного, я делаю это только ради него. Он, в свое время, выручал меня не раз, не два. Так что, уберите свои деньги и больше к этой теме мы не возвращаемся. Договорились? Не согласиться не получится. Сую конверт обратно в карман, и все же делаю один глоток из ароматно пахнущей какими-то травами чашки. Напиток согревающим ручьем тут же опускается на грудь, приятно обволакивая теплом. - Я с Вами о чем поговорить хотел. Вы – близкий друг Антона, так Леша вчера сказал. И кроме Вас, мне это сказать некому. Поэтому, говорю Вам. Лешка в разговоре про дочь Антона упомянул. Что справка только для этого нужна. Мое дело – спросить о реабилитации, разумеется. И Алексей заверил меня, что по возвращении дочери, Антон к ней незамедлительно приступит. Однако, после его сегодняшнего визита, я настоятельно рекомендовал бы не тянуть с лечением. И тем более, ни в коем случае не пренебрегать реабилитацией. - Что вы имеете в виду? - Понимаете, я практикую уже довольно давно, - осторожно продолжает Нурлан, доверительно придвинувшись вперед, - начинал с государственных приютов, стационаров. Потом сюда, в частную, перешел. Но везде контингент приблизительно одинаковый. Наметанный глаз сразу отсекает малейшие признаки зависимости, можете мне поверить. - Антон принимал, это не секрет. И я тоже видел некоторые из этих признаков у него. Так что... - «Принимал»? – Нурлан проницательно прищуривается, - я бы сказал, что он принимает. Вплоть до сегодняшнего дня. Не хочется верить в то, что он говорит. Не хочется, потому что это будет означать, что мой собственный самообман, в который мне так хотелось уверовать, дал обидную трещину. Но и не принять слов нарколога я не могу. Это ведь было ожидаемо, в принципе. Бывших наркоманов не бывает, так? Однако при мысли, что Шастун, возможно, колется прямо в эту секунду, в груди с новой силой скручивается злость. Та самая, которая и направляла мою руку, когда я только впервые узнал о наркоте и, не помня себя, примчался к Шастуну, чтобы выколотить из него всю эту дрянь. - До сегодняшнего дня?.. Я... Нет, думаю он... - Арсений. Можно без отчества, да? – Сабуров участливо смотрит мне прямо в глаза и с хирургической точностью подбирает слова, - выслушайте меня, пожалуйста. После сегодняшней беседы с ним, я на сто процентов уверен, что Антон до сих пор принимает. И даже безо всяких анализов все признаки продолжительной зависимости на лицо. Он, конечно же, все отрицал. Но у меня не осталось никаких сомнений в обратном. Как минимум – очевидно отсутствие характерной «ломки». Он был сегодня в прекрасном настроении, а если бы, как он меня заверял, не принимал бы с прошлой недели, Антон вряд ли смог бы и пару слов связать. Ломка – штука серьезная. И весьма очевидная, надо признать. Перепады настроения, бледность, агрессия, злоба, тошнота. Все это – сопутствующие признаки, одни из тысячи других. Антон же сегодня не демонстрировал ни одного из них. Что дает мне серьезный повод усомниться в его словах. как и мне Нурлан не скрывает фактов, говорит все, как есть, спокойно и понятно. Ему нет нужды обманывать меня, или клеветать на Антона. В это самое мгновение, когда я уже держу проклятущую справку в руках, которая далась мне такой высокой ценой, приходится затолкать поглубже уже бурлящую в глотке ярость, и, переступив через себя самого, согласиться с неутешительными доводами врача. - Я только знаю, что он точно принимал на прошлой неделе. Больше мне, к сожалению, ничего неизвестно. Поэтому, возможно, Вы правы. - Не подумайте, я говорю это не в укор. И мое решение, касающееся справки, от этого не поменяется. В конце концов – все мы люди. И можем ошибаться. Я говорю это, что бы Вы поняли, как важна реабилитация. Настоящая, действенная. Мало кто из заядлых наркоманов смог побороть зависимость самостоятельно. Это удавалось едва ли единицам. А в случае Антона – это практически невозможно, на мой взгляд. - Все так плохо? Нарколог поджимает узкие губы и качает головой. - Сказать Вам честно? - Да. - Все плохо. Он уже на той стадии, когда зависимость перерастает в хроническую. Организм настойчиво отторгает малейшие попытки прекратить прием наркотиков. В случае прекращения, у Антона могут возникнуть серьезные осложнения, вплоть до потери сознания и нарушений работы мозга. Ему требуется комплексное, длительное лечение. Реабилитация в таких случаях занимает не месяц, не два. И даже не полгода. Год, как минимум. И то, лишь в случае исключительно положительной динамики. - Но шанс все-таки есть? Он выжидает пару секунд, чтобы ответить. А я за эти секунды успеваю почти задохнуться от волнения. - Он всегда есть. Однако только лишь при одном неизменном условии. - Каком именно? Деньги? - Ну, как сказать, - усмехается Сабуров, снова делая глоток чая, - конечно, и они тоже. Но куда важнее – желание самого наркомана излечиться. Только в этом случае лечение будет иметь эффект. Спасти зависимого от наркотиков, неважно каких именно, можно только в одном единственном случае – когда он сам захочет этого. Все остальное будет погоней за призраком, в которой Вы точно проиграете. Как точно сказано. Ведь именно это я делаю все эти годы. Гоняюсь за фантомом, которого сам себе и придумал. Из сил выбиваюсь, стираю ноги и душу собственную в кровь, однако как только мне кажется, что я поймал его, призрак выскальзывает из пальцев, словно невесомый туман, утекая в неизвестность сизым сигаретным дымом. призраки не курят А мой дымит как паровоз, каждый раз этим самым дымом меня отравляя и подчиняя. - Он захочет. Захочет, я уверен. У Антона есть дочь, ради которой... - Это не то. Поверьте моему опыту, такие вещи делаются не ради кого-то. Не ради родителей, детей, друзей, денег. Это делается только ради и для самого себя. Только если он сам этого захочет. Понимаете? Это важный момент, которым многие ошибочно пренебрегают. Только ради самого себя можно излечиться. В других случаях лечение скорее перерастет в обузу, в нечто тяжелое и нежеланное. В настоящий ад, с таблетками, бесконечными уколами и капельницами. И, естественно, в этих случаях, все обернется неизбежным провалом. От его слов неприкрыто веет этим провалом. Он говорит, будто стараясь меня как-то приободрить, но вместо этого, словно уже предрекает финал. И, как бы я ни старался обнадежиться, неотвратимость неудачи все туже и туже затягивает на шее свою ледяную петлю. - Я Вас понял. Но я все же верю в счастливый исход. - Это правильно. Но наркотики – это испытание не для самого наркомана, а скорее, для его семьи. Поддержка близких невероятно важна. И, судя опять же по моему опыту, в подобных случаях она составляет едва ли не половину успеха. Люди, остающиеся один на один с этой бедой, почти безнадежны. - У Антона никого нет. Он воспитывался в детском доме. И сейчас из родных у него только дочь. Поэтому я и надеюсь, что только ради нее он сможет выкарабкаться. Уверен, что он сможет. - А как же Вы? Проницательный взгляд доктора его не подводит. И Нурлан, сам того не ведая, попадает четко в цель. - А что я? Сабуров тепло усмехается. - Антон сегодня часто упоминал Вас. Говорил, что Вы всегда рядом. Называл Вас лучшим другом. Даже семьей. Тишина обрушивается на меня слишком неожиданно. Несколько секунд молчания кажутся непозволительно долгими, но мозг почему-то упорно не желает реагировать на последние слова врача. семья Слишком смелое слово. Мы кто угодно друг для друга, но только не семья. Семья не бросает друг друга на амбразуру. Не топчет то, что с таким трудом возводили вместе. В семье нет лжи и предательства. Между нами много. Обман, горечь, тоска, безысходность, колючий холод и болезненная зависимость, которая уже мешает дышать. Между нами ничего. Ничего, что могло бы хоть как-то напомнить семью. Мы могли бы стать ею. Наверное. Однако то, во что мы превратились и продолжаем превращать друг друга, точно называется как-то иначе. - Это... неожиданно. - Он не солгал? солгал для него не в новинку - Ну... Я стараюсь помогать им, чем могу. Мы долгое время не виделись, потом опять встретились. И именно тогда я и узнал о зависимости. Потом, в скорости, Веру забрали, и началась вся эта кабала. - К сожалению, в таких случаях всегда страдают невинные. Дети, пожилые родители. Поверьте, это обычный сценарий. - Знаю. Но мы не можем допустить, чтобы Вера оказалась в приюте. Антон сам прошел через все это. Я тоже работал там одно время. И Вере туда никак нельзя. - Тем более, при живом отце? Что-то в его голосе заставляет меня остановиться. Не сарказм. Недоверие? - Антон... - Арсений, - Нурлан тяжело вздыхает, прежде чем продолжить, - я буду с Вами предельно откровенен. Наркотики, долгая и часто мучительная реабилитация, ломка – в этом списке места для ребенка нет. И не появится, как не ищите. Мне не сложно написать Вам липовую справку, но только подумайте хорошенько: нужна ли она? Девочка вернется, но где гарантия, что Антон завяжет? - Он... - Его слова? Едва ли ему можно верить сейчас. Или вообще принимать всерьез. Если, как говорится, он «под кайфом», то вполне может наболтать и пообещать все, что угодно. И даже если он, и правда, решится на лечение, куда вы денете ребенка? Вместе с ним в клинику отправите? Вы же сами сказали, что родни у них нет. - Хотите сказать, что ей будет лучше в детдоме? - Нет. Конечно, нет. Но не лучше ли все пройти по правилам? Не лучше ли для начала пройти реабилитацию, лечение, а уже потом возвращать ребенка? Зачем ей смотреть на все это? Поверьте, когда начнется ломка, настоящая, в самом начале лечения, Вы не узнаете его. Люди меняются до неузнаваемости. Он забудет кто он, где он. Не узнает родных, друзей. Может даже причинить физический вред, не говоря уже о моральной составляющей. И вы хотите, чтобы все это было на глазах у пятилетней девочки? - Конечно, нет. Я это не хочу. Но и в приют ей нельзя. Я работал там, и знаю, как система ломает людей. И до сих пор уверен, что именно детский дом стал одной из причин сегодняшней зависимости Антона. Сказать ему всей правды я не могу. Правды о продажности, о жути, творящейся подчас за стеной приюта. О моральных уродах, которые лишены даже понятия о морали и порядочности. О богатых извращенцах, которые покупают свою похоть за баснословные суммы в виде беспомощных подростков. Нурлан переводит дыхание и поправляет густые, смоляные волосы одним движением руки. В его голосе нет агрессии или стремления меня убедить в чем-то. Он искренне старается помочь, однако мы оба словно бьемся у черты, но сойтись никак не можем. И он, и я правы по-своему. - Думаете, жизнь с наркоманом лучше? Вы многих зависимых знали, Арсений? - Ни одного. Но я видел достаточно воспитанников и выпускников детских домов. - Речь ведь не идет о постоянном проживании Веры в приюте. Я просто хочу сказать, что ей неплохо бы переждать эту бурю там, где относительно безопасно. Горькая ухмылка, которая срывается с моих губ помимо воли, оборачивается, скорее, кривым оскалом. - К сожалению, детский дом – это не совсем такое место. Он прав. Конечно, пока Антон зависим, Вере с ним находиться нежелательно. Однако при одной мысли о приюте, меня пронзает колючим морозом. Перед глазами тут же ярко вспыхивают лица Шеминова, Выграновского и еще тысяч других, подобных им ублюдков, жадных до денег и лишенных даже толики простой человеческой совести. Конечно, в словах Сабурова есть смысл, и реабилитация, тем более длительная и сложная, которая и предстоит Антону – нелегкий период. Но всё лучше, чем оказаться сиротой при живом отце и попасть туда, откуда так мечтал выбраться в свое время Шастун. И он выбрался, вот только приют из себя выкорчевать уже не смог. Пропитался им до основания, заполнился, проникся мерзкой идеологией всеобщей продажности и первостепенности денег и лжи. Психика подростка – штука зыбкая. Сколько не дави – не прогнется. А вот сломается враз, стоит только выбрать нужный угол. Антон не хотел ломаться, однако напора не выдержал. И сейчас там у него внутри, где должны были быть заложены основные принципы, ценности и приоритеты – зияющая дыра и острые обломки, об которые и он, и даже я столько раз уже ранились. Для Веры этой участи не будет. И если придется, я заберу ее к себе, но точно не отдам в лапы социальных служб. Жаль, что нельзя рассказать обо всем Нурлану. Он располагает к доверию, и я вижу, как искренне и отчаянно он хочет помочь. Пытается убедить меня в том, что я и так прекрасно осознаю. Но на данный момент – других вариантов нет. Первостепенной задачей стоит возвращение девочки. Со всем остальным будем справляться по мере возможностей. - Что же, тогда мне больше нечего Вам сказать, - он коротко улыбается и протягивает широкую ладонь, - желаю удачи в этом непростом деле. - Спасибо, - рукопожатие выходит крепким и сильным, каким и видится сам Сабуров, - большое спасибо Вам. Знаю, как все это выглядит. Но мы в отчаянии. И не... - Бросьте извиняться. Моя профессия предполагает к помощи людям именно в безвыходных ситуациях. Конечно, ваша ситуация, мягко говоря, нестандартна для меня, но я рад помочь Леше. Давно не видел его и был бы безумно рад встретиться. Он провожает меня до двери, попутно что-то еще спрашивает о Щербакове, а потом, когда я уже оказываюсь на пороге, вдруг окликает меня. - И еще кое-что, Арсений. Примите это как дружеский совет – не давите на Антона. Он сейчас так нестабилен, что в любой момент может произойти срыв, который вполне способен привести к фатальным последствиям. Он сам себе не хозяин сейчас. Его организм ослаблен, почти истощен. Любой сильный стресс может стать катализатором. - Мы сейчас как раз в том положении, - снова закрываю уже приоткрытую дверь и оборачиваюсь к наркологу, - когда вся ситуация – один сплошной стресс. И не только для него. - Я понимаю. Но следите за ним. Наркоманы, особенно со стажем, так сказать, они почти безупречные манипуляторы и обманщики. И ради дозы подчас готовы на любые уловки. Вы всегда должны оставаться начеку. И сейчас, и даже первые полгода после реабилитации. Они самые тяжелые. Вам будет казаться, что он полон сил, полон энергии. Однако опасность срыва – и у настоящих, и у бывших – существует практически всегда. Мне остается лишь тоскливо усмехнуться. - Не очень обнадеживающе, доктор. - Да. Зато правдиво. Я просто хочу подготовить Вас. Потому что то, во что Вы ввязываетесь – настоящая битва. Придется положить немало сил, средств и терпения. Пока я спускаюсь к выходу из клиники, в голове снова и снова отзываются слова Нурлана. Он произвел на меня прекрасное впечатление. Сабуров кажется одним из тех людей, рядом с которым хорошо быть в трудных ситуациях. Крепкий, нерушимый, словно громадная стена, рассудительный и располагающий к себе. Все, что он сказал об Антоне, нашло отклик. И он прав – гарантий нет. Никаких. Мы просто опрометью бросаемся в очередной водоворот, не удосужившись даже проверить кислородный баллон за спиной. На улице снова идет дождь. Проклятая осень, со всей этой грязью, лужами и бесконечной слякотью. Скорей бы уже ударили морозы. Снег куда приятнее этой жидкой жижи под ногами. На остановке необычно для рабочего дня малолюдно – парочка, по виду студентов, стоящих в обнимку. Чуть поодаль - две абсолютно стандартные старушки, навьюченные не хуже самых выносливых пустынных верблюдов, и рядом круглый во всех смыслах мужчина, увлеченно роющийся в телефоне и периодически смачно сморкающийся в платок. Все они, словно промокшие воробьи, сбились под узенькую крышу остановки, однако даже это не спасает от сильного промозглого ветра и ледяных капель. На мое несчастье – зонта у меня нет, как и капюшона. Остается лишь поднять воротник пальто и максимально втянуть голову, молясь о скорейшем прибытии нужной маршрутки. Однако даже лютая непогода не может сейчас испортить мне настроение. Даже после тяжелой беседы с наркологом, я чувствую, что впервые за долгое время мы так близки к победе. Справка у меня на руках. Всего-то осталось отнести ее в опеку, и Вера будет дома. От мысли, что я скоро увижу девочку, внутри у меня, даже сквозь пронизывающий ветер, что-то тепло отзывается в глубине души. Я соскучился по ней. Даже сильнее, чем думал. Перипетии с Антоном, Лешей, этой справкой – все отвлекло, но не отстранило. И сейчас, держа в руках заветную папку, словно ценнейшую драгоценность, я чувствую, как помимо воли уже радуюсь предстоящей встрече с Верой. Как же она, наверное, соскучилась. Даже представить страшно, что творилось в крошечном сердечке все это время, с того самого вечера, как ее буквально выволокли из постели. В неизвестности, среди абсолютно чужих людей, совсем одна. Тугая пружина в груди начинает болезненно сжиматься от этих жутких видений, и мне приходится силой воли отогнать их от себя и сосредоточиться. Антон. Нужно позвонить ему и сказать, чтобы срочно ехал в опеку. Я передам ему справку, и дело будет запущенно в окончательный этап. С тем, что сказал Нурлан относительно наркоты, разберемся позже. Конечно, я осознаю, что слова врача могут быть правдой. Антон, и впрямь, может употреблять до сих пор. Сейчас это уже не бьет под дых, как несколько дней назад. Однако мне до ужаса хочется верить в обратное. Верить в то, что от Шастуна все же осталось хоть что-то человеческое. Разве мог он так искренне благодарить меня сегодня утром, чтобы потом снова получить мимолетный кайф, от которого все в любой момент может пойти прахом? От этих мыслей пальцы сами собой сжимаются в тугой кулак. Изнутри противоречивые чувства буквально надвое рвут: одна сторона кричит, что нужно сейчас же найти Антона и все прояснить. Но другая неистово бьется в истерике, напоминая о драгоценной справке внутри. Я вполне успею добраться до социальной службы. Позвонить Антону, встретиться с ним, отдать документы, а заодно и расставить все точки. Потом вернуться в сад к окончанию тихого часа. Не забыть, купить Владе обещанную шоколадку. Замерзшие пальцы еле-еле попадают по нужным иконкам на экране, который тотчас покрывается мелкими прозрачными каплями. Найдя в контактах Антона, я в ту же секунду замечаю приближающуюся маршрутку. Долгие гудки не прекращаются. Я успеваю забраться в теплый салон, заплатить за проезд и даже плюхнуться на чудом свободное место, но телефон все еще молчит. Когда вызов срывается, по истечении определенного времени, набираю снова. Потом еще, и еще раз. Шастун не отвечает. Это сейчас, когда он должен места себе не находить от волнения и с нетерпением ждать справку. Но бесцветные гудки лишь продолжают свою монотонную мелодию, изредка меняясь щелчком отключения вызова. Волнение, медленно, но верно, пробирается под кожу. Словно мерзкие, скользкие черви проникает внутрь, холодит, противно скользит по организму и неспешно травит, заставляя меня снова и снова сверлить глазами потухший экран в немом ожидании. Он перезвонит. Обязательно. Может быть, он в душе. Ведь с работы Антон должен был отпроситься на сегодня. Возможно, его вызвали. Но тогда почему он не позвонил мне? Ведь мы же договаривались, быть на связи сегодня. Перед поездкой к Нурлану я позвонил Шастуну и сообщил, что заберу справку. Антон говорил со мной в своей обычной манере, разве что был слегка подавлен. Он должен был ждать моего звонка. Ничего не меняется, когда маршрутка добирается до нужной остановки. Когда я выхожу на улицу, дождь прекращается, оставив после себя громадные, непроходимые лужи. Снова набираю Шастуна, направляясь к зданию опеки. Под аккомпанемент глухих гудков добираюсь быстрее, чем обычно. И неожиданно теряюсь, когда передо мной оказывается знакомое крыльцо и завядшая клумба с цветами. Антона нет. И один черт знает, куда он мог деться. Нехорошее предчувствие все сильнее холодит душу, а в голове громче и громче звучат слова Сабурова, который так старательно пытался меня предупредить. Антон не стабилен. Опасность срыва существует всегда. Но ведь не мог же он. Конечно, не мог. Не сейчас, когда мы так близки к цели. Так близки, что осталось лишь один единственный, последний шаг сделать. Когда протяни руку – и Вера вернется домой. Сегодня утром, всего несколько часов назад, он так горел этим. И я не обманывался, не тешился очередной ложью. Я точно видел это в его глазах. И сейчас нужно просто успокоиться, взять себя в руки и не дать нарастающей панике починить себя. В конце концов, его, действительно, могли вызвать на работу. Тем более, утром он с кем-то точно ругался по телефону. И это вполне мог быть его начальник, которому прогул явно придется не по душе. Безуспешно набрав Антону еще раз, я убираю телефон в карман и поднимаюсь по ступеням. Ждать Шастуна смысла нет. В конце концов, я сам отдам справку, а уже потом найду его и придушу за этот непонятный игнор.
***
- Не ожидала, если честно, что Вы справитесь так скоро. Алла Ивановна откровенно удивленно рассматривает документы, изредка стреляя в мою сторону пронизывающим взглядом из-под аккуратных очков. Она долго изучает каждый лист, вчитывается в заключение, поджимает губы, глядя на анализы и, наконец, поднимает голову. - Ну что же... Здесь, в общем-то, все, что нужно. Мои поздравления, Арсений Сергеевич. Неприкрытый сарказм в ее тоне режет слух, и мне приходится через силу заставить себя улыбнуться как можно дружелюбнее и коротко кивнуть. - Спасибо. Теперь, Вы запустите процедуру? - Разумеется, - директриса аккуратно складывает документы обратно в папку, - но у меня опять тот же вопрос к Вам: почему справки принесли Вы? Антон Андреевич снова слег? Разумеется, я знал, что она спросит. И глупо было бы не спросить, учитывая всю важность сего визита. Но здесь, кроме работы, причин достовернее я придумать не смог, сколько не пытался, пока битый час сидел перед дверью кабинета Аллы Ивановны. Предыдущий прием у нее слишком затянулся. И если в здание опеки я зашел в начале третьего, то в кабинет начальницы вошел уже половину четвертого, успев за это время миллион раз перенабрать Шастуну, проклясть его, и изломать голову над выдумыванием причины его отсутствия. - Антон на работе. Сами понимаете, ему сейчас необходимо держаться за работу. Он подрабатывает в нескольких местах, поэтому выбраться не получилось. Он попросил меня привезти документы. И я не вижу в этом дружеском жесте ничего предосудительного. - Ну, конечно же, нет, - взмахивает рукой Алла Ивановна, - в конце концов, моё дело – поинтересоваться. В интересах Веры, разумеется. И я рада, если все, наконец, разрешится. Она говорит, а меня словно тоннами цепей сковывает. От волнения даже ладони потеют, хотя ничего подобного я раньше не испытывал. Пока женщина неторопливо собирает бумаги, попутно говоря по стационарному телефону, я едва сдерживаю желание поторопить ее. - Так, тогда сейчас я отнесу вашу справку в отдел, где занимаются делом Веры. Подождите немного, потребуется некоторое время. Потом вы должны будете кое-что подписать, согласие на проведение проверки и ознакомиться с составом комиссии. Это чистая формальность, но подпись необходима. - Моя? Но ведь я не родственник. Она поднимается из-за стола и эффектно поправляет прическу. Женщина, несмотря на свой возраст, выглядит просто ослепительно, нужно признать. И держит, и подает себя соответствующе. В каждом движении, взгляде и жесте просто-таки фонтаном бьет исключительная уверенность в себе. - Это так, - взгляд на меня сверху вниз придает ее тону еще больше убедительности, - но других вариантов у нас нет. Или предпочтете подождать Антона Андреевича? Возможно, и предпочел бы. Если бы знал, куда подевался упрямый осёл. Но сейчас не до него. И я, естественно, подпишу все, что потребуется. - Нет. Спасибо. - За что? - За доверие. Алла Ивановна тепло улыбается в ответ, почти не поднимая уголков накрашенных губ, и жестом предлагает мне подождать в коридоре, пока сама удаляется на первый этаж. Я снова набираю Антону. Оставил ему уже, наверное, десяток голосовых сообщений. Беспокойство и липкая паника бьются в груди все сильнее и ощутимее, распаляя и так натянутые до предела нервы еще сильнее. Взвинченный, я продолжаю упрямо проверять телефон через каждые жалкие пять минут, все больше злясь на отсутствие новых вызовов или оповещений. Время тянется мучительно медленно. Но к четырем часам уже понимаю, что на работу я сегодня точно не попаду. Влада поднимает трубку сразу. Спокойно слушает меня, успокаивает, что моего отсутствия пока никто не заметил, а Марины Гавриловны вообще с обеда нет на работе, насколько она знает. Поэтому с чистой совестью, я могу прогулять день уже до конца. - Я твой вечный должник, Влада, - горячо благодарю отзывчивую девушку, старательно следя за то и дело срывающимся от напряжения голосом, - можешь потом эксплуатировать меня по полной программе, честно! - Ловлю на слове, - звонко отвечает Влада, - ладно, а то у нас тут намечается очередная ссора! До завтра! Так, ребята! Разойдитесь! Что не поделили?! Проходит еще долгих полчаса, прежде чем я, наконец, слышу цоканье шпилек Аллы Ивановны на лестнице. Вскакиваю на ноги и иду ей навстречу, теряя последние силы и терпение. - Простите, что так долго, Арсений Сергеевич, - она слегка запыхается после торопливого подъема, - зато, пакет документов уже полностью собран. Девочки распечатали и собрали всё, а я сразу подписала. Теперь дело за малым. Пытаясь отдышаться и незаметно стирая испарину на висках, она торопливо отпирает кабинет и снова приглашает меня внутрь. - И что теперь? – я уже не сажусь на предложенный стул, неловко перетаптываясь возле громадного сейфа в углу, - когда мы сможем забрать Веру? - Думаю, через несколько дней. Как только официальное заключение будет готово, девочка сможет вернуться. Но до этого, как я и говорила Вам раньше, понадобится дополнительный осмотр места проживания и беседа с соседями. - И когда этот осмотр состоится? Алла Ивановна, наконец, успокаивает разошедшееся дыхание. Снимает облегающий черный пиджак и аккуратно убирает его в небольшой шкаф. Потом бросает мимолетный взгляд на настенный календарь. - Послезавтра, наверное. У нас как раз запланировано несколько комиссионных выездов с утра. Заодно, бригада заглянет и к Антону Андреевичу. - Послезавтра? – это кажется непреодолимо долгим сроком, - а раньше никак? Знаю, что перегибаю. Я и так выжал из ситуации все, что можно, бессовестно пользуясь личной предрасположенностью начальницы ко мне. Я точно ей нравлюсь. Скорее, даже не в каком-то эротическом подтексте, а исключительно как человек. И ее симпатия ко мне сейчас только на руку, как бы это не выглядело со стороны. Нурлан верно сказал сегодня: мы в бою. Постоянном, изнуряющем, жестоком. А на войне, как говорится, все средства хороши. - Раньше? Имеете в виду осмотр? Алла Ивановна раскладывает на столе документы, указывая, где мне нужно подписать. - Да. Просто, я подумал, чем раньше все завершить, тем скорее комиссия приступит к рассмотрению. - Так и есть, - длинный ноготь кричаще алого цвета указывает мне последнюю строку для фальшивой подписи от имени Шастуна А.А., - однако... Давайте, знаете, как поступим? Я заинтересованно поднимаю взгляд, а Алла Ивановна с хитрой улыбкой складывает листы в объемную папку, завязывая допотопные веревки на ней. - Сделаем так. Вообще-то у нас на такие случаи выезжают рядовые специалисты. Но скажу честно – вы мне нравитесь. Вы так отчаянно стараетесь для этой девочки, что это подкупает. Поэтому для Вас я сделаю исключение. До конца рабочего дня всего час. Давайте я сегодня вечером заскочу к Антону Андреевичу? Чисто формально. А потом сама буду ходатайствовать на комиссии в вашу пользу. Что скажете? От искреннего удивления я не сразу могу подобрать слова благодарности. Небо благоволит мне, точно, посылая таких отзывчивых людей. Что Влада, что Нурлан, теперь Алла Ивановна – все они, словно сговорившись, изо всех сил стараются всячески помочь, при том, что часто эта самая помощь выходит за рамки их полномочий. И только отсутствие родного отца Веры во всей этой картине резко контрастирует с общим пейзажем. Даже совершенно чужие люди проявляют в этой истории куда больше рвения и участия, чем он сам. Возможно, стоило бы притормозить. Мне снова приходится напомнить себе, что Антон всё ещё недоступен. Наверное, нужно найти его сначала, а уже потом договариваться об осмотре квартиры. Однако вкус близкой победы пьянит сильнее, чем можно было представить. Нетерпение разгорается в груди синим пламенем, не оставляя места для разума и осознанного принятия решений. В конце концов, ведь не испарился же Шастун? У меня есть еще час, за который я вполне успею добраться до квартиры Антона. Уверен, к этому времени он точно будет дома. Произвести генеральную уборку мы, разумеется, не успеем, но у него и не то, чтобы завал. Да и Алла Ивановна вряд ли будет играть в официоз и заглядывать в шкафы. Раз она сама предложила помощь, значит настрой у нее явно благодушный. А раз так, то терять этот шанс никак нельзя. - Спасибо, - только и могу выговорить я от переполняющей меня благодарности и волнения, - было бы здорово. - Тогда – договорились, - с той же улыбкой отвечает мне женщина, - быть может, чаю, Арсений Сергеевич? Бросив взгляд на часы, я понимаю, что для чаепития уже поздновато. Теперь мне на всех парах нужно к Шастуну. - Нет, спасибо. Но мне уже пора, Алла Ивановна. Она понимающе кивает и провожает меня до двери. И уже на пороге я все-таки решаюсь задать ей последний волнующий меня вопрос. - Алла Ивановна, а можно мне Веру увидеть? Хотя бы на минуту? Просто взглянуть на нее, убедиться, что все в порядке? Начальница осекается и меняется в лице. Вряд ли это выгорит, но не попробовать я не мог, учитывая мое сегодняшнее почти феноменальное «везение». Мне бы просто посмотреть на нее, спросить, как дела. Она ведь знает меня, наверняка, обрадуется, учитывая, что последние дни Вера не видела ни одного знакомого лица. Моё собственное, конечно, тоже не входит в топ, однако, это все же лучше, чем ничего. - Алла Ивановна? Она быстро стряхивает с себя секундное оцепенение и ступор, возвращая себе свою обыкновенную твердость. - Я не могу, Арсений Сергеевич. Мы с Вами уже говорили об этом. Мозг решается на отчаянный поистине шаг прежде, чем я успеваю вообще что-то сообразить. - Пожалуйста, - ее рука под моей ладонью оказывается почти обжигающе горячей, - пожалуйста, Алла Ивановна, всего на минуту. Не больше. Она опускает глаза на мою руку, еще секунду не отдергивает ладонь, а потом неуверенно, медленно кивает. Тяжело вздыхает, возвращается к столу за ключами и, запрев кабинет, ведет меня вдоль длинного коридора. - Это против всяких правил, Арсений Сергеевич, имейте в виду. И пожалуйста, не обещайте ей ничего, не травмируйте подробностями. Ложные надежды только разбередят ее маленькое сердечко. Она в порядке, не бьется в истерике. Поэтому будьте предельно аккуратны, ладно? - Конечно! – я все еще не верю, что сейчас увижу Веру, - я не скажу ничего лишнего. Обернувшись на меня с обеспокоенным видом, Алла Ивановна заводит нас в небольшую комнату, из которой ведет еще одна дверь. - Подождите здесь, - она уходит, а я снова быстро, но без толку проверяю телефон. Комната, в которой я оказался, похожа на раздевалку или что-то вроде того. Пара шкафов, старых, громоздких, достающих почти до потолка, комод, несколько коробок в углу и маленькое окно, которого почти не видно из-за слишком плотной, непроницаемой шторы. От нетерпения я даже на месте стоять не могу, несколькими широкими шагами отмеряя узкую комнатушку. Антон все еще не отвечает. Снова мелькает мысль о переносе осмотра и визита Алла Ивановны, но предстоящая встреча с Верой, лишь усиливает мою решимость. Все получится. Все точно получится. Не может не получиться, потому что на карту в эту самую секунду поставлено уже вообще все, что есть. Карты сошлись именно для этого момента: согласие Леши на помощь, полученная чудом справка, благодушие Аллы Ивановны. Все будто и играло на руку точно для сегодняшнего дня. Интуиция, предчувствие и что-то еще, что пока объяснить не могу, истошно вопят и колотят во все колокола, что медлить теперь никак нельзя. Я упускаю момент, когда дверь отворяется. Просто оборачиваюсь в какой-то момент и вижу Веру перед собой. Девочка робко смотрит на меня из-под ресниц, держа за руку Аллу Ивановну. Личико немного осунулось, а две аккуратные косички слегка растрепались, отчего тонкие волосики смешно торчат в стороны. На Вере незнакомая зеленая кофточка и точно не ее штаны, которые заметно велики ей на пару размеров. Женщина мягко отпускает ее и отходит назад, тактично позволяя нам несколько минут побыть наедине. Сердце пропускает удар, когда я опускаюсь на колени и протягиваю руки вперед. Вера смущенно улыбается мне, а потом уже смелее идет навстречу. Заключаю ее в объятия, зарываясь носом в мягкие, светлые волосы и изо всех сил вдыхаю. вот оно мое сердце которое с каждым несмелым касанием тоненьких пальчиков моментально исцеляется Дышу глубже, в себя впитываю, потому что чувствую, как вместе с воздухом в организм льется такая сладкая надежда. Тягучим, мягким медом обволакивает, смазывает кровоточащие раны и согревает истерзанную в клочья душу. Вера обнимает меня в ответ, крошечными ручками цепляясь за шею, а меня вдруг накрывает ясное осознание, что именно этого мне так отчаянно не хватало последние дни. Да и все время вообще. Это похоже ни на что. Это не влюбленность, не болезненное влечение, которое столь долгое время испытывало на прочность мои нервы. Такое незнакомое, но от этого еще более манящее чувство. Придающее сил и заставляющее меня поверить в себя, увериться в собственных возможностях. Ни Антон, ни даже Леша не могли дать мне подобного, этого долгожданного покоя, который я вдруг, неожиданно для себя самого, нахожу рядом с Верой. Прижимая ее к себе еще сильнее и слушая тихое дыхание, я точно знаю, что теперь мне все под силу.
***
До квартиры Шастуна я практически долетаю на крыльях. Не замечая ни ветра, ни первого мороза, который незаметно сковывает воздух к вечеру, ни переполненной маршрутки и злобных попутчиков, которые скандалят всю дорогу, пока я еду до Антона. Я словно отключаюсь от всего, кроме основной цели – найти Шастуна. Найти его, встретить Аллу Ивановну и завершить-таки, наконец, эту бесконечную вакханалию. Невероятно воодушевление, которое ярким костром разгорелось в груди после встречи с Верой, заставляет меня снова и снова набирать Антону, сдерживать злость и не поддаваться нарастающей панике, пока я иду к его дому с остановки. На часах почти шесть. Совсем скоро должна приехать Алла Ивановна. На подходе к подъезду страх отпускает – подняв голову, я вижу в окнах Антона свет. Он точно дома. Но почему тогда не отвечает? Из подъезда кто-то выходит, и я пулей устремляюсь к двери, что успеть поймать ее и пройти внутрь. Пока бегу по лестнице, упорно, стоически давлю в себе все страшные догадки и невообразимые предположения, которые словно грибы после дождя, вдруг щедро и настойчиво лезут в голову. Он не мог. не смей, Антон только не так Когда я оказываюсь перед дверью квартиры, даже испуг смолкает, оставляя меня в звенящей от напряжения тишине. не ломай, Антон только не ломай меня опять От стука входная дверь податливо отворяется, а страх, скованный волнением, теперь свободно и быстро распространяется по окоченевшему телу в поисках легкой наживы. В прихожей свет не горит, но я и не включаю его. Делаю вдох и шагаю вперед. - Антон! Антон, это я! Ответа нет. Как и самого Шастуна. Только не опять на финише. Не сейчас, когда надежда уже не тлеет. Она горит так ярко, что пламенем заставляет уставшие от бесконечной тьмы глаза болезненно прищуриться. Надежда на солнце, на пресловутый свет в конце тоннеля. Он уже виден, уже манит, но почва вдруг снова предательски начинает уходить из-под ослабших ног. снова Гребаное дежавю ударяет точно в солнечное сплетение. Так ведь было уже. Я точно так же не хотел верить в реальность, неистово молясь про себя о пощаде. Точно так же на рубеже балансировал, планы строил, мечтал. Идиот. - Антон! Пока я оббегаю комнату и кухню, пальцы уже немеют. Сердце, нервы – все надсадно стонет в этом тугом безмолвии. Меня не хватит. Просто не хватит доиграть эту партию до конца и не развалиться. Разум отчаянно отказывается принимать неутешительную действительность, и мне приходится схватиться за голову, лишь бы успокоить бешеный пульс, который набатом колотится в висках. Шастуна здесь нет. Только сейчас замечаю царящий в квартире настоящий хаос. Вещи разбросаны, шкаф вывернут наизнанку, а небогатые пожитки разбросаны по полу. Кровати перевернуты, телевизор разбит, а занавески наполовину сорваны с карниза. Дыхание сбивается, когда сознание, наконец, начинает работать. Ванная. Я не проверил в ванной. Спотыкаюсь об перевернутую тумбочку, которую каким-то чудом не заметил на пороге сначала, и бегу в ванную. Там тоже горит свет. нет Антон лежит на полу. выдох Без сознания. С абсолютно неестественно вывернутой рукой, в напрочь разодранной футболке. Весь в крови. сломан Я не помню, как оказываюсь на коленях рядом с ним. В жуткой панике хватаюсь за его запястье, тщетно пытаясь нащупать пульс. Пальцы неловко скользят по окровавленной коже, лишь сильнее размывая ее. Наклоняюсь к лицу Антона, пытаюсь распознать дыхание, но из-за неистового гула в ушах я не могу услышать даже собственный крик, когда нахожу рану на боку Антона. Действуя скорее инстинктивно, молниеносно стягиваю с себя плотный шарф и быстро зажимаю ранение. Перед глазами смыкается абсолютно непроницаемый, бурый туман, перемешиваясь с мутным, желтоватым светом одинокой лампочки на потолке. он не дышит Взглядом нахожу телефон Антона, который валяется рядом с ним. Экран мигает, сообщая владельцу о тысяче пропущенных звонков и сообщений от меня. Я начал звонить ему с двух часов дня. Это значит, что он лежит здесь как минимум четыре часа. Снова наклоняюсь к лицу Антона, но ничего услышать не получается. Сквозь алую пелену какого-то первобытного страха, я еле-еле выуживаю из кармана свой телефон, одной рукой неуклюже набирая номер скорой помощи, даже не пытаясь унять крупную дрожь, охватившую меня. Все, что остается – это вязкая кровь на ладонях и безжизненное лицо Антона. Остальное расплывается, нещадно смазывается, словно написанное красками полотно, на которое неосторожно плеснули губительной для холста воды. Краски путаются между собой, сливаются, смешиваются, образуя вместо цвета сплошное грязное пятно, в центре которого лишь бледная кожа Шастуна и алые пятна на ней. сломан оба сломаны Именно в этот момент из прихожей доносится голос Аллы Ивановны.