Часть 10
Кровь не отрезвляет. Глаза почему-то упрямо цепляются за алую полосу на разбитых губах Антона, когда я со всей дури впечатываю его в противоположную стену. К ногам летит чашка, которую Шастун держал в руках. Она звонко бьется об пол и разлетается на несколько осколков, один из которых противно хрустит под моим ботинком, когда я снова бью Антона об стену. Меня несёт. Несёт так сильно, так стремительно, что не остановиться. Не выдохнуть. Голова тяжелеет, а взгляд словно накрывает густой алой пеленой. Сквозь этот ядовитый дурман не слышно ничего, кроме собственного хриплого, рваного дыхания и клокочущего где-то в горле сердца. В крови плещется адреналин, перемешиваясь с яростью, с этой абсолютно неконтролируемой, исступленной злостью. Организм отторгает ее, упрямо не принимает, но она лишь сильнее пенится, бурлит внутри, заполоняет вены, разливается по артериям и травит, травит, травит. Мышцы в канаты вытягиваются, словно стекленеют от этого яда, который для меня еще в диковинную новинку. Ведь я привык терпеть. Привык глотать. Покорно мириться и не давать сдачи. Но слепящее, извращенное наслаждение от выхода накопившегося заполоняет тело мгновенно, манит новыми ощущениями, заставляя захлебываться в них, терять самого себя и лишь сильнее сжимать кулак, который летит в солнечное сплетение Антона. - Ублюдок!.. Сволочь! Новый выброс – и новый удар. Я сильнее его. Сильнее в десятки раз. Осознание пьянит и заставляет почти наслаждаться им. - Арс!... Арс, подожди! Антон уже на коленях. Съезжает по стене, стекает, словно бесформенная груда одежды, оседает на пол, поджимая колени к груди, и прикрывается от нового удара. Рука уже заносится, когда я на миг, на какое-то мгновение, снова обретаю зрение. Воздух толкается из раскаленной груди, вылетает порывами, обжигающим паром, сушит губы и легкие, заставляя дышать быстрее и тяжелее. Зацепиться бы за что-нибудь, перестать падать. Но почва из-под ног уже ушла, а руки лишь беспомощно хватают воздух. прямо в пропасть Пальцы разжимаются в тот момент, когда искра, наконец, гаснет. Огонь затухает, тлеет, постепенно оставляя после себя лишь напоминание, лишь обманчивый отсвет. Тонет в наступившей тьме, выжигает последний кислород, закрывает окна, изолирует и оставляет меня абсолютно одного в кромешной темноте. В ней страшно. Настолько, что даже черти внутри и те притихли. Настолько, что меня едва не тошнит, когда на костяшках своих пальцев я вижу кровь Антона. Красную, размазанную по моей коже. Темнота не помогает. Она приглушает звуки, топит в себе отголоски разума и заставляет снова и снова смотреть прямо на нее. Если долго смотреть в бездну – бездна ведь начинает смотреть на тебя?.. Я смотрел в свою слишком долго. Успел привыкнуть. Успел прикипеть. Сейчас же моя бездна проглатывает меня. Туманит, заполоняет, отравляет и капля за каплей разбавляет кровь. - Арс... Его голос выхватывает меня. Не помогает, от него не легче. Просто напоминание, что я не один. И что ярость моя теперь разделена поровну, наконец. Честно распределена без остатка, до последней капли. Ведь мне одному не справиться ни за что. А Антона она просто добьет. От него и так почти ничего не осталось. Тонкие, по-девичьи узкие пальцы неловко стирают кровь с губ, размазывая ее по подбородку, глаза – напуганные, стеклянные – мечутся по моему лицу, он что-то говорит, пытается подняться на ноги, но лишь охает, хватаясь за бок левой рукой. Адреналин отступает, оставляя после себя гнетущую тишину и озноб. Мне хватает сил только на то, чтобы развернуться и уйти в комнату. Меня шатает, я пару раз налетаю на углы, хватаясь онемевшими пальцами за прохладное дерево. Падаю на кровать, роняя голову на руки, и до боли впиваюсь пальцами в виски, на которых крупными каплями собрался пот. Вспышка прошла и теперь мне остается лишь горькое послевкусие, ноющий кулак и тупая боль в затылке. - Арс, я... Антон стоит в дверях. Мое лицо скрыто в собственных ладонях и я не вижу Шастуна. Но могу ясно представить: он немного морщится, смотрит обеспокоенно, обхватывает себя за бок тонкой, бледной рукой, опираясь плечом на косяк. Когда я поднимаю голову, то краем глаза замечаю, что он уже закрыл входную дверь, в которую я влетел пару минут назад. Одного взгляда на Шастуна хватает, чтобы в перевернутых мозгах все встало на свои места: и Вера, и разговор с Аллой Ивановной, и наркота. - Ты... Ты был в опеке? Голос Антона неуверенный. Почти шепотом, почти неслышно. И так разительно иначе, чем вчера. Когда он был, вероятно, обдолбан и взведен до крайности. Сейчас от всего этого не осталось и следа. Сейчас передо мной почти что напуганный мальчишка, которого я чуть не прибил. - Был. Господи, неужели это мой голос? Какой-то ломаный хрип на выдохе, бесцветный и абсолютно пустой. Антон тупит глаза в пол и молчит. Словно сказать ему больше нечего. Словно и речь не о его ребенке, а моей дочери. Алла Ивановна была права – на моем месте должен был быть Антон. Он должен обивать пороги и выяснять обстоятельства. Но вместо этого, он беспомощно молчит и смотрит на меня вымученным взглядом, от которого хочется взвыть в голос от тоски и бесконечной безысходности. - Ничего больше не спросишь? Его взгляд исподлобья говорит за себя слишком красноречиво. Он уже все понял. Знает, о чем я говорю. И знает, за что получил. - Я... - Почему ты мне соврал? - ... - Почему ты мне соврал?!! Отвечай! - Арс, я не врал... Боль в затылке усиливается. Чтобы выдержать этот разговор мне, вероятно, нужно выпить. А лучше – нажраться в хлам. Потому что иначе вынести до конца эту пытку, наверное, не выйдет. Во всяком случае, не покалечив Шастуна. - Не врал?.. Ты, блять, издеваешься надо мной?! - Арс, я не... - Заткнись! Заткнись! Даже не думай сейчас оправдываться и юлить, понял! Ответь только на один вопрос – ты все еще сидишь на этой дряни?! Секунда. Две. Три. Они тянутся слишком мучительно, словно каждая за собой тянет из меня по жиле. Антон стреляет глазами в сторону, кусает губы, будто провинившийся ребенок, которого ждет неизбежное наказание от родителей. Им он и является, по сути дела – ребенком, который так и не смог повзрослеть. Он ломался, гнулся, падал, но вот подняться и выпрямиться окончательно ему так и не удалось. - Отвечай! - Арс, я... Будто заевшая пластинка в старинном граммофоне. Повторяет одно и тоже. Антон ведет плечами. Мнется, перетаптывается. А меня какая-то невидимая сила будто подбрасывает на ноги с кровати и несет к нему. Антон отшатывается от меня, он боится меня, несмотря на то, что он выше ростом. Однако сейчас эта незначительная разница заботит меня меньше всего. Я сильнее, и я точно знаю это. Во всех гребаных смыслах. - Отвечай, Антон, - шепотом, выдохом, прямо в лицо. Он сглатывает и поднимает глаза. Что в них сейчас – непонятно. Да я и не пытаюсь разглядеть, как когда-то. Разгадывать уже нечего, а игры в молчанку давным-давно потеряли всякую актуальность. Ничего кроме лжи не увижу, как ни старайся. Ложь, жалость, отчаяние, страх, тоска и ебучая безысходность. Вроде и незаметно, но я точно знаю, что они внутри. Щедро разлиты по нам обоим. - Ну!.. - Да, - он снова отшатывается в сторону, - да. Горечь больше не жжет. Больше не плавит. Даже злость отступает, будто испаряется в разрядившемся воздухе. Она покидает тело так внезапно, что ноги чуть не подкашиваются, лишившись единственной опоры. Батарейки садятся окончательно, словно это признание разом вышибает электричество внутри меня, будто грозовой разряд. Не знаю, чего я ждал. Наверное, отрицания. Наверное, того, что Шастун уставится на меня как на идиота, и скажет, что я несу чушь. Что все доказательства опеки не больше, чем вымысел и беспочвенные догадки. Наверное, я ждал пощады. А получил эшафот и тупой топор в придачу. - И давно? – впервые за долгое время взгляд прямо ему в глаза дается мне так удивительно легко. - Не знаю. Год, примерно. Ему стыдно. Даже смешно от этого сейчас. И я рассмеялся бы, но каждый лишний вдох причиняет уже физическую боль. Сердце все-таки не выдерживает, бьется о ребра, ранится и вновь летит ссадинами на острые углы. выдыхай, Арс Дыши, потому что спектакль еще не закончен, а гул не стих. Небо над головой не яснеет, зато грозовые разряды скоро добавят в воздух благодатный озон, от которого становится так легко. Теперь, когда все выясняется, этим озоном уже не надышаться. Теперь уже ничем не надышаться. Мы словно спускаемся, ниже и ниже идем, гадая, когда же уже, наконец, коснемся блаженного дна. Когда ниже будет просто некуда. Но ниже можно всегда. Слабый вопрос морали, совести и личных приоритетов. - Они знают, - я говорю это едва не касаясь носом шеи Антона, потому что голова едва держится на плечах прямо, готовая вот-вот упасть от нечеловеческого перенапряжения за весь сегодняшний гребаный день, - опека всё знает. У них доказательства есть. И раз ты, действительно, наркоман, то Веру тебе больше не увидеть. слова могут ранить - Арс, я... Мне это... это реально нужно было... Нужно. Странное слово. «Нужно» – это объятия по утрам и детские поцелуи в щеку. Это совместные прогулки, походы по магазинам, честность и фантомное «всё будет хорошо». «Нужно» – это любовь и преданность во всех их проявлениях, в том числе и родительских. Но «нужно» – это не грязная игла и детский дом. - Нужно?.. – меня от собственного же голоса коробит, - нужно? Антон ежится, вжимается спиной в стену, старается отстраниться, но я словно врастаю в землю, не отходя ни на сантиметр. Будто бы эта близость позволит мне хотя бы теперь рассмотреть несуществующую честность. Хотя бы так попытаться избежать очередной лжи. Даже дыхание готов перемешать сейчас, лишь бы не обман, не очередное лезвие в незащищенную спину. - А теперь? Вопрос повисает в воздухе. Вот только мы все еще падаем. Все еще летим навстречу пропасти, в которой дна не разглядеть, как ни старайся. Все, что остается, это цепляться за слова, однако и те постепенно теряют всякий смысл, каждый раз оказываясь обидным враньем. - А теперь, Антон? Теперь тебе это нужно? Или ты уже на той стадии, когда становится все равно? Опять молчит. Опять тянет, снова заставляет гадать, угадывать, подбирать, искать подход. Выколачивать из него букву за буквой, выдох за выдохом, взгляд за взглядом. - Нужно?! Терпение по всем швам уже трещит. Как и выдержка. Как и все, что еще каким-то чудом удерживает меня на ногах. Слишком много всего за сегодня – волнения, открытий, откровений. Разум переполнен, уже кипит. Переизбыток дает о себе знать, и в следующую секунду я снова предсказуемо взрываюсь. - Говори, твою мать! Говори уже!!! Говори со мной! От крика мы оба вздрагиваем. Мне вновь хочется ударить его, хотя бы так растормошить его, выбить хотя бы одну эмоцию, хоть что-то, что напомнило бы о том, что он все еще жив. Что там, за этой синей бледностью, за этими стеклянными глазами все еще он. Все еще Антон. Тот мальчишка, который так меня в себе утопил когда-то. Он горел, и был рад сгорать вместе с ним. Лишь бы в одном пламени, лишь бы ближе. А сейчас мы просто тлеем рядом. - О чем?! Что говорить?! Что ты услышать хочешь, блять?! Что я торчок?! Да, Арс, да! Я – ебаный торчок! Гребаный наркоман, доволен?! Это ты хотел узнать? Это?! Не получается. Удержать гнев не получается. Тремор охватывает все тело, сотрясает крупной дрожью, колотит, будто озноб в зимнюю простуду. Однако рука успевает обратиться в кулак, прежде чем я понимаю это. Антон пытается оттолкнуть меня, тоже злится. Но мое тело реагирует раньше. От этого удара Шастун складывается напополам и отрывисто кашляет. Потом выпрямляется, но смотрит гораздо смелее, чем минуту назад. Карты уже раскрыты. И мы оба в очередной раз проиграли. - Давай! Ебани еще раз, Арс! Может быть хоть сейчас – наверняка! Думаешь, мне это нравится? Думаешь, это от заебись какой хорошей жизни, м?! - Ты хоть понимаешь, что несешь?! Ты хоть понимаешь? – снова хватаю его за грудки и изо всех сил припечатываю к потрескавшимся обоям, - что ты натворил, понимаешь?! - А думаешь, что нет?! – он уже кричит мне прямо в лицо, и от этого едва не закладывает уши. Ноги все-таки подводят. Я бессильно падаю на пол, больно ударяясь плечом. Эта боль отрезвляет, но воли не придает. Она меркнет с тем, что творится внутри. Слова опустошают окончательно, рвут системы, ломают ограды. Все мои замки дают сбои, а петли беспомощно слетают одна за другой. Ничего между нами не остается. Теперь можно и приблизиться. Теперь, когда все нараспашку, можно и на лезвие. Вот и рвутся нити. Рвутся с хлопком, оглушительным треском и мерзким хрустом, похожим на переломы позвонков, кость за костью, поочередно и выверено. Это нервы, вместе с тем хрупким, чем-то новорожденным, тонким. Тем, что еще недавно напоминало доверие. Оно лопается, словно мыльный пузырь. И то самое «ничего» вдруг обрушивается на меня всей своей массой, погребая под обломками, словно громадными могильными плитами. Пыль забивает легкие, песком оседает в горле, забивая рецепторы и бронхи. Будто битое стекло, которое теперь вместо воздуха. - Ты... Ты лжец, Антон. Наркоман. И лжец. Тебе нужна помощь. Потому что ты... Не знаю, сколько проходит времени. Мы просто сидим на полу, друг напротив друга. Молчим. Но молчание это не то, когда слов и не нужно вовсе. В этой тишине все колючее, все промозглое, холодное и мерзкое. Как та самая погода, что за окном. Ебаный октябрь. И почему нас не сталкивает июль? Почему не солнце и тополиный пух вместо этого свинца над головой и ледяных проливных дождей? Почему-то думается, что летом было бы проще. Летом этого ветра пронизывающего до костей нет. Нет этих капель холодных, от которых не укрыться ни под одним зонтом. Нет морозного дыхания и замерзших пальцев, которые так хочется согреть. Никакого сожаления, никаких сомнений и серости. Только солнце и сумасшедшая зелень в глазах. - Я, правда, все бросил, когда Верка родилась. Честно завязал. Тогда думал, что все получится. Что смогу жить, как все. Нормально. Только хуй там. Антон приподнимается и облокачивается на стену, подбирая под себя острые колени. Его голос морозом сковывает, безысходностью. Тоской, в которой если завязнешь – не выкарабкаешься. Не болото – трясина, которая так искусно замаскирована под омут. Захочешь окунуться – считай пропал. - Мне было так сложно. Просто пиздец, Арс. Я столько раз думал, что проиграл. Столько раз думал, что не вытяну, не смогу больше. Это... Это ведь пиздец, а не жизнь. Так не должно быть. Вообще, блять, нигде. Я насквозь этим морозом пропитан. Он под кожей уже. Колет где-то там, глубоко и далеко, что ни один скальпель не достанет. Пока не режет, но это вопрос времени и новых слов. - И где-то год назад я опять начал. Сначала один раз. Думал, просто так, просто по кайфу. Потом опять, и опять. И опять. И опять. Мне становилось легче. На час, на полтора. Но сука, мне так легчало. Потом заново, вся ебанина по кругу. Но теперь я точно знал, что могу расслабиться. Отпустить эту ебучую лямку хоть на время. Просто забыть обо всем. О работе за ублюдские копейки, о том, что каждый гребаный месяц мы стабильно не доедаем. Что Верке опять нужны сапоги или куртка, или шапка. Или очередная ебучая справка в сад!... Его костяшки белеют, когда он хватается за лицо. Тонет в ладонях, громко сопит носом, шмыгает, дышит тяжело и хрипло. Плечи вздрагивают на каждом вдохе, а мне так хочется отвернуться. - Просто пара часов, Арс!.. Пара часов! Мне просто становилось на все похеру. Потом – да! Потом опять, сначала. Но у меня просто сил уже не было!.. Я – один. И Верка одна тоже. Никому дела нет! Никому! Покрасневшие глаза на сером лице Антона смотрятся странно. Он жадно хватает пересохшими губами воздух, словно рыба, выброшенная на берег слишком бурной волной. Так и не научился плавать. И теперь вместе с собой тянет на дно и Веру. - Когда последний раз? - Чего? - Последний раз. Когда ты принимал последний раз? Не знаю, зачем мне это нужно знать. Какая, в сущности, разница, если итог все равно единый. Стоило бы попытаться себя в кучу собрать, но сейчас ситуация кажется абсолютно безвыходной. - На той неделе. В четверг. Мне аванс тогда дали. Выстрел достигает цели. В тот самый миг, как и премерзкое осознание: поцеловал он меня именно в четверг. Сжимаю кулаки, вонзаясь ногтями в кожу ладоней, и прикрываю глаза. Помню, каким он казался мне тогда: удовлетворенным, расслабленным, довольным. Я всё отпустил в тот день: сомнения, собственные догадки, дистанцию, приличия. Поплыл по течению, на какую-то секунду позволив себе насладиться теплой водой и ласковым ветром. Но обманчивый штиль обернулся жестокой бурей. Шастун был просто обдолбан тогда. Вот и вся правда. Грязно. И я уже весь в этой грязи. По локти самые, по уши, что уже не отмыться. Эта грязь тянется за мной все эти годы, вместе с памятью об Антоне. Тогда мы измазались в дерьме, в которое нас против воли окунул Шеминов. Теперь Шастун ныряет в свое собственное. И я лечу за ним, прямо вниз головой. Знал ведь, что так будет. Знал, но так старательно глушил в себе все предостережения, все догадки и интуицию. Она предупреждала меня, подбрасывала сомнения в топку, указывала на знаки, постоянно подводила к этому. Что не все в порядке, что нужно тормознуть, что вожжи надо сжать покрепче, потому что за поворотом-то обрыв. И я держал. Послушно держал, до того самого момента, пока не вляпался. Только в этот раз уже не Антон на первом месте. Не его беды, не его судьба. Сейчас я целиком и полностью в Вере. Не думать о ней не могу. Встать, просто уйти прямо сейчас – тоже. И чем больше я погружаюсь, тем отчетливее понимаю, что если отпущу ее – она утонет. - Арс. Голос бритвой проходится по оголенной коже. Но собственная кровь уже не страшит, после того, как я увидел чужую. - Арс, что они сказали? - А ты как думаешь? Сказали, что с тобой ребенку находиться опасно. И я с ними полностью согласен. - Хуйня это все... - Неужели? Или, может, когда тебя торкает ты становишься пиздец каким папашей? Ядовито. Но так нужно сейчас. - Может я и не отец года, - Антон кривит губы, однако взгляд его твердеет, - но я Верку люблю. И я никогда, слышишь, Арс, никогда не обижал ее. Можешь саму ее спросить. Я ни разу руку не поднял. Да, орал бывало. И не слабо. Но черту не переходил. Так что засунь свой сарказм себе обратно. - Засуну. Как и многое другое засуну. Вообще все, что с тобой связывает. Давно пора. - Я не выбирал это. Не выбирал становиться таким. Не выбирал расти в ебучем приюте, трахаться со лживым ублюдком, а потом ради него, блять, ложиться под старых, потных извращенцев! Не выбирал, понятно?! Не хотел вот так! Ничего такого не хотел. - Как здорово, наверное, да? – чуть подаюсь вперед, набирая в грудь воздуха, - винить в своих бедах кого угодно, но не себя. Ты, может, и не хотел. Но именно ты сделал выбор. - Да с чего бы, Арс?! Становиться шлюхой детдомовской я никак не планировал. - А я и не об этом говорю. Вот и Рубикон. Снова подошли к черте. Перешагнем – обратно дороги не будет. Точка не возврата, на которой однажды мы споткнулись, летя на слишком высоких скоростях. Забавный парадокс – каждый шаг вперед толкает нас все дальше назад, в прошлое, которое насквозь пропитано токсином и отравой. - Они меня сломали. - Ты сам... - Нет, Арс!.. Нихуя! Эд, потом Шеминов... Они... Это въедается. Не отмывается, не проходит. Это постоянно внутри меня. И жить с этим ублюдским осознанием собственной паршивости, пиздец как трудно!.. Сколько бы ни забывал, все равно туда возвращаюсь. Вспоминаю заново, окунаюсь. И опять по кругу. - Это просто прошлое, Антон. - Это мое прошлое. Мое ебаное прошлое, которое превратило настоящее в сплошной ад! Ведь это было всё, Арс! Правда, было! Не сон, не кошмар, а гребаная реальность. В который раз ярость снова набирает обороты. В который раз мне хочется то ли опять ударить его, то ли уйти подальше. То ли обнять. Он не просто сломан. он разбит - Ты прав. Это было. И я тоже был там, с тобой. И мерзость эту вместе переживал. И тоже за собой по сей день тащу, поверь мне! Тоже вспоминаю, тоже уже не смою никогда! Ты не один такой на планете! И судьба у тебя тоже не у одного паршивая! Да, тогда тебе досталось! Да, это пятно, которое въелось! Но ведь никто не знает о нем, Антон! Никто! А могли бы узнать! И, наверное, должны были узнать! Но ради тебя я промолчал, это не получило огласки, хотя должно было по всем правилам. И Шеминов, и все остальные, возможно, получили бы по заслугам! Но ты, именно ты, захотел все закончить! Именно ты решил молчать и я снова поддержал тебя, хотя в глубине души понимал, что так неправильно. Уже тогда знал, что такой груз не испарится. Его придется тащить за собой. Но ты не захотел. И сейчас совершенно никто не знает о том, что было! Все так. До последнего слова - правда. Мы сами решили молчать, сами выбрали. Меня совесть тоже мучает, тоже опрокидывает с ног на голову внезапными флешбеками и фантомными призраками прошлого. Сколько еще человек пострадало после Шастуна? И сколько, вполне возможно, страдает сейчас? В покрасневших, уже влажных глазах Антона я вижу те же мысли, те же терзания. Мало того, что он и сам побывал в мясорубке. Так его до сих пор режет постыдное осознание факта собственной трусости. - Я знаю, - голос его уже нескрываемо дрожит, а глаза наполняются слезами, - знаю. Знаю, Арс. И я пытался выбросить, не думать старался. Не вспоминать. Но никак. Это внутри меня! Навсегда уже. И никогда не отпустит. - Я знаю. И понимаю тебя лучше, чем ты думаешь. И ты даже не представляешь, как мне хотелось бы сейчас разделить это с тобой. Как раньше. Хотя бы попытаться помочь. Но я не могу. Знаешь почему? - ... - Потому что теперь на кону – жизнь Веры. Теперь не ты главный герой, Антон. Не твои беды, не твои внутренние метания. Не твоя жизнь. А её. Сейчас она во главе угла. Во главе вообще всего. Что бы ни было с тобой тогда – это всего лишь прошлое. Да, паршивое. Постыдное, грязное. Но прошлое. А прямо сейчас вершится ее настоящее. А самое главное – и будущее. Неужели ты хочешь, чтобы она тоже во всю эту грязь детдомовскую окунулась? Антон столбенеет. Не двигается, не дышит. Будто обращается огромной, правдоподобной до ужаса куклой, которая абсолютно безвольна. Нужно лишь за нити нужные подергать и конечности заработают. Он не шевелится и тогда, когда я поднимаюсь на ноги. Мир вокруг приходит в движение, начинает входить в свой обыкновенный ритм, после полной остановки вместе с моим разумом. За окном снова колышутся голые ветви, мелькают редкие птицы, которым не повезло остаться зимовать в промозглой Москве, слышится приглушенный гул бесконечного потока машин. Все входит в свою колею, кроме моего развороченного яростью и Антоном сознания. Тяжело думать сейчас, трудно даже прикинуть, сколько вообще времени и не пора ли мне на работу. Сейчас мне необходима тишина. Побыть одному, собраться с мыслями, расставить приоритеты. Позиции размечены, стороны определены. Теперь осталось принять одно, но самое важное решение – шагать ли дальше? Потому именно теперь наступает тот самый момент, когда или назад и уже без возврата. Или вперед, но до конца. - Арс, - Шастун приходит в себя, стряхивая с себя оцепенение, и тоже встает, - подожди. Смотреть на него сейчас больно. До рези в глазах. Но не той, когда смотришь на ослепительное солнце. а я ведь смотрел на него когда-то именно так Сейчас он – тьма. Такая густая, такая мрачная, непроглядная, темная, что взгляд на нее приносит не меньше боли, чем взгляд на самое слепящее пламя. - Что тебе еще в опеке сказали? Как Вера? Он снова делает это. Снова перевоплощается, снова иголками под кожу и по венам вместе с остывшей кровью. - А ты как думаешь? – мой тон полон сарказма, но Антон упрямо не отводит взгляда, преграждая собой путь к выходу, - сказали, что ты должен прийти. Сказали, что не отдадут ее до полного выяснения всех обстоятельств и окончания проверки. И если им удастся доказать, что ты наркоман... - Я понял. А ты... Ты видел ее? добей уже меня - Нет. Я ведь чужой человек. - Это не так. добей, чтобы не мучиться чтобы не чувствовать вообще ничего - Они смогут забрать ее? – в какой момент Антон переходит на шепот, я понять не успеваю, - это реально? - Вполне, - тоже вполголоса, не отводя взгляда, - если смогут доказать, что ты наркоман, шансов не останется. И знаешь, сегодня, в опеке, я так старательно выгораживал тебя. Пытался обелить, сказать, что это все ужасная ошибка. Там я еще верил в этот шанс. Пытался найти тебе оправдание, хотя ты не заслуживаешь. - Извини. Хриплый выдох оседает на моем лице зимним ветром. Касается замерших в оцепенении рецепторов, импульсами по коже проходится, но не бередит. На мое счастье, не бередит. - Извини, что не сказал тебе сразу. ты уже убивал меня Мне нечего больше сказать ему. По крайней мере, сейчас. Все высказано, выплеснуто, вывернуто наизнанку и выпотрошено нещадно. Все, что еще теплилось, что давало робкую, хрупкую, но такую нужную надежду. Все ложью оказалось, ловушкой, которая спрятана за поворотом так искусно, что не заметить ни за что. С разбегу – и прямо в капкан. Ноги - в кровь, сердце – в щепки. Зато сам прыгнул, сам разбежался и шагнул пошире, чтобы наверняка. И сейчас винить одного Шастуна невозможно, как бы ни хотелось. Он – мой личный наркотик, мое насквозь больное «я», от которого никуда не деться. Всего лишь тень, что увлекла меня за собой заманчивым переливом призрачного видения. Мелькнуло неярко, почти незаметно для чужого глаза, но я не смог пройти мимо. Однако свет на пробу оказался всего лишь игрой моего воображения, а тугая реальность успела-таки затянуть на шее добротную петлю. Поздно барахтаться. И помощи ждать неоткуда. Нужно выбор сделать. - Арс, я знаю, что в дерьме. Знаю, что наворотил дел. Но мне не справиться без тебя. Нам с Верой не справиться. Он не просто вонзает кинжал. Он проворачивает его в ране, с завидным упорством пытаясь еще сильнее разорвать края. - Мне подумать нужно, Антон. Обо всем этом подумать. Я... - вокруг тишина, а внутри одна за другой рвутся ядерные бомбы, - мне пора на работу. Он кивает. Даже в этом жесте столько тупой безнадежности. От него ею веет, разит, как вчерашним перегаром. Конечно, не справятся. Никогда. Или же я просто слишком привык внушать себе, что нужен ему. На улице снова дождь. Как прозаично, и как ожидаемо. Другой погоды быть не могло. Но после такого пожара прохлада и холодные капли даже отрезвляют. Хочется постоять под ними, охладиться, остыть немного. Но одного взгляда на время хватает, чтобы пуститься на остановку быстрым шагом. Через пятнадцать минут мне нужно быть на работе. Не верится, что вчера вечером я почти предложил Леше уехать. Не верится, что я был так уверен в своем решении. Сейчас оно кажется таким далеким и почти что нереальным. Конечно, это выход. И, наверное, единственный. Остаться в Москве – это постоянно знать, что они здесь. Искать взглядом в толпе, оборачиваться на каждого высокого мужчину, цепляться взглядом за маленьких девочек в бесплотной надежде увидеть знакомое личико с веснушками. Зато отпустит. Точно отпустит. Пусть не сразу, пусть через время, тоску и боль. Это мой любимый мотив, и он уже почти не ранит. Зато буду точно знать, что не встретимся. Смогу, наконец, исцелиться. Это не любовь ведь уже. Я точно знаю, как она выглядит, как звучит. Как ощущается. Восемь лет назад я магическим образом успел сполна напитаться ею за смешно короткий срок. Успел так подсесть, что ломка потом чуть не добила одурманенный обманчивым кайфом организм. А сейчас - нет. Не любовь. Я ведь искал ее внутри. Искал с того вечера, как впервые увидел Антона в саду. Хоть и не признавался себе, но искал. Пытался уловить отголоски, какие-то признаки, малейшие эмоции. Иногда казалось вот, нащупал! Но через мгновение понимал, что нет. Не любовь. Уже нет. Перерос, наверное. Переболел, переждал, перескучал. задавил в собственной же душе Она не испарилась, не исчезла. Словно переродилась внутри, образовав болезненное, инородное образование. В медицине такие вырезают, чтобы метастазы не пошли дальше. Они называются злокачественными и не несут за собой ничего хорошего. Такая и во мне растет. Злокачественная. Лучшего определения не придумаешь. Ничего с собой не несет, кроме очередной порции боли и мучительных сомнений, от которых так и хочется в петлю. Не любовь. болезнь И лекарства нет. Не придумано еще. Только расстояние и неизвестность. Да и то это не панацея, а всего лишь анестезия. Замедляет, туманит, усыпляет на время, но исцеляет до конца. Однако сейчас я готов и на это. На обманчивое ощущение покоя и тишины. Хочется отдохнуть, прекратить этот марафон. Эту бесконечную гонку, в которую я вступаю, стоит только Антону появиться на горизонте. Я всегда догоняю его. Из сил выбиваюсь, себя в узел скручиваю вместе с переживаниями, метаниями, вопросами без ответов и постоянным чувством долбанной вины. Не знаю, за что. Наверное за то, что он все-таки упал. Что ушел тогда, когда наше «вместе» так отчетливо вдруг предстало перед глазами. Я всегда знал, что именно ждет его за дверью. Не мог не знать. И отчасти вина гложет меня, что не лег костьми тогда, не запер, а позволил так безрассудно шагнуть в неизвестность. Антон сделал шаг, но ступени оказались всего лишь обманчивым фантомом, а под ногами ничего не оказалось. Знаю, что глупо. И, спустя столько времени, все это теперь едва ли имеет хоть какой-то смысл. Выбор был сделан тогда, и пешки в игре расставлены. Я проиграл партию, сполна заплатил на поражение. И сейчас судьба дарит мне новый шанс. Новая партия, новые игроки. Жаль, что правила те же, однако сейчас у меня гораздо больше шансов на успех. Лешка не предаст. Не отвернется, не оставит. Чувствую это с почти эгоистичной уверенностью. И совсем не хочется думать сейчас о том, как я поступаю с ним. Не хочется, потому что знаю – отвратительно. Нечестно, неправильно. Он не заслуживает, так не должно быть. У нас ведь все было. Есть. Осталось просто руку вытянуть и взять. Забрать себе, с головой окунуться в заветное «вместе» и начать строить новую, совместную жизнь. Она была рядом. Она и сейчас рядом. На чаше весов, которая неторопливо и покатисто раскачивается из стороны в сторону, словно шлюпка на морских волнах. На другой же – Антон и Вера. Несчастный ребенок, который, если я откажусь и сдамся, пропадет, потеряет шанс, не выкарабкается ни за что. Окажется в детском доме, а ведь я не понаслышке знаю, каково это. Знаю, что там творится. Знаю, как ломаются судьбы и хрустят вывернутые суставы. Успел выучить, как выглядит абсолютно глухая безнадежность и тоска. И оказаться там, тем более при живом отце, ей никак нельзя. Чаши на равных пока. Так обидно равны и неподвижны, словно сдвинуть их с места не под силу и самому мощному урагану. Они тянут меня, душу на равные, важные части рвут безжалостно, заставляя надсадно хрипеть, но не разрываться окончательно. Однако гибкости не хватает. Уже сейчас приходится склониться, сдвинуться чуть в сторону Веры, сконцентрироваться. Но чаша моих отношений с Лешей, с моей такой желанной, но недосягаемой тихой гаванью, мгновенно приходит в движение. Пока это не ветер. Это лишь шевеление воздуха. Но скоро он обратится вихрем. Самое странное и пугающее одновременно это то, что я уже сейчас знаю, что не отступлю. Отказаться от Веры не смогу ни при каких обстоятельствах. Ни за что не найду в себе сил просто уйти и оставить все, как есть. Антон не потянет эту битву. Он слишком слаб, чтобы бороться, чтобы стоять твердо на ногах. А ему понадобится твердость. И еще много того, чего у него нет – выдержка, терпение, сила воли. Как жаль, что их нельзя просто упаковать и подарить человеку. Как книги, или сувениры. Они пригодились бы гораздо лучше, чем бесполезные фарфоровые статуэтки, которые пылятся в стеллажах. Но вложить их в Антона мне не под силу. Однако если понадобится, я потащу его в опеку и на реабилитацию силком, лишь бы заставить бросить всю дрянь. И доказать социальной службе, что Вера может вернуться домой. Это сейчас первоначальная цель – вернуть ее. Вернуть, во что бы то ни стало. Девочка не заслуживает такой неблагодарной участи. Не заслуживает, как и Леша. И разорваться между ними не получится. Уже понимаю, что нет. Компромисс. Вот, что нужно сейчас. Собраться. Волю всю в кулак стянуть и добиться возвращения Веры. Я ведь плавал в тех водах. И даже сквозь туман злости на Антона и отчаяния понимаю, что если из доказательств у опеки только видео и показания соседки – этого мало. Мало для того, чтобы лишить Шастуна прав. И если получится доказать, что он не наркоман, Веру получится вернуть. Внутренний голос тут же противится, кричит, что ведь Антон зависим. Он нездоров, ему, действительно, помощь нужна. Однако желание выдернуть Веру из лап социальных служб перевешивает все остальные аргументы. Как только она будет возвращена домой – Антон одумается. Не может не одуматься. А если нет – вопрос будет ставиться кардинально иначе. И в таком случае, помочь ему уже не сможет никто, как и оградить Веру от перспективы жизни в детском доме. Вот и решение. Оно окончательно оформляется во мне, когда я, насквозь промокший, захожу в ворота детского сада. Как только Вера вернется к Антону, я исчезну из их жизни уже навсегда.