Часть 1
Ты серьезно что ли? Понравился? Лешка что-то говорит у меня за спиной, пока мы в плотной, галдящей толпе народа медленно движемся к выходу из зала, но из-за гудящих вокруг нас голосов я не могу разобрать ни слова. Одновременно очень стараюсь не наступить ни на чью ногу, но идущая впереди меня длинноволосая девушка все-таки недовольно шипит и оборачивается, сверкая накрашенными глазами. - Осторожнее! - Простите! – вскидываю руки, слыша за спиной тихий смешок Щербакова, - это из-за тебя все! - А я-то тут причем? – Лешка семенит следом и тоже пару раз уже успевает отдавить мне пятки. Он цепляется пальцами за мою рубашку и движется, словно за ледоколом, в безумной толпе. Кто бы мог подумать, что второсортная отечественная фантастика про космос и пришельцев вызовет в массах такой небывалый ажиотаж. - По-моему отличный фильм, - неожиданно заявляет Щербаков, стоит нам только покинуть душный зал и выйти в просторный коридор, не заботясь о том, чтобы не налететь ни на кого в толпе, - и спецэффекты отличные, и актеры ничего. - Скажи, что шутишь, - кисло отзываюсь я, ища глазами спасительную зеленую табличку «EXIT». Мои-то личные впечатления от фильма как раз диаметрально противоположны. И спецэффекты, так называемые, фуфло недо компьютерное, и актеры никакие, способные вызвать у зрителя разве что жалость и нервный неконтролируемый смех. До конца сеанса я досидел лишь благодаря недюжинной выдержке, чем невероятно горжусь сейчас, и громадному ведру попкорна, на котором, кстати, настоял Леша. - Не шучу. Серьезно, понравилось. Хотя мне вообще редко наши фильмы нравятся. Но это кинцо ничего. Для нашего кинематографа вполне ничего. Не Голливуд, конечно. Но и не стыдно. - Воздержусь от комментариев, пожалуй, - хмыкаю я, ловя удивленный взгляд Леши, - ну блин, ведь говно же. Причем редкостное. Лучше бы дома в сотый раз «Армагеддон» пересмотрели, чем тащились сюда, да еще и кучу денег тут оставили. - Начинается, - смеется Щербаков, вскользь касаясь моей ладони, - бабка Сенька опять за старое! Справедливости ради нужно отметить, что денег, потраченных на это, так называемое кино, действительно жаль. Обычно мне не свойственно подобное скупердяйство, однако последние полтора часа в переполненном зале довели меня едва ли не ручки, заставив вспомнить каждую копеечку, потраченную за сегодняшний день. Поэтому «Бабке Сеньке» остается только фыркнуть в ответ, тяжело вздохнуть и посочувствовать товарищу, вкус на фильмы у которого хромает и, причем, очень лихо. На обе ноги прям. - Поедем домой? – Лешка останавливается передо мной, гораздо ближе, чем положено «обычным друзьям», коих мы старательно пытаемся изображать, и снова дотрагивается до моей ладони, - или поедим где-нибудь? Я отстраняюсь от него, скорее неосознанно, но все же достаточно резко. Леша улавливает это незамедлительно, бросая на меня странный, но понимающий взгляд. - Арс... - Сохраняй дистанцию, - ужасная шутка, но слова вылетают сами, на автомате, - в противном случае - столкновение неизбежно. На этот раз фыркает уже Щербаков, знакомо закатывая глаза. - Да всем плевать, Арс. Никто даже не смотрит. Всем абсолютно фиолетово, на сколько гребаных сантиметров я стою к тебе ближе, чем нужно, чтобы твои принципы и железобетонные предубеждения не пострадали. И все же идет вперед на почтительном расстоянии, позволяя мне незаметно выдохнуть. Я еще не готов к публичным объятиям и поцелуям на публике. Забывать о том, в какой стране и каком времени мы находимся, определенно, не стоило, если не хотелось оказаться в неприятной ситуации. Несмотря на толерантную Европу и целый мир, в России такая тема все еще воспринимается в острые, непримиримые штыки и агрессию. - Поехали домой, - я все же чувствую себя немного виноватым, поэтому, как только мы оказываемся в лифте одни, припечатываю Лешку к блестящей стальной стене. - Ты же блюдешь дистанцию, разве нет? – он недоуменно выгибает бровь, одновременно пробегая своими пальцами по моей спине. - Здесь, вроде бы, безопасное пространство, - хмыкаю я уже ему в губы, за что получаю очень чувствительный тычок под ребра, - эй! Береги свои драгоценные пальцы, иначе город не переживет потери ведущего нейрохирурга! - Зато я буду знать, кого привлечь к ответственности, в случае чего. Говоря это, он смешно задирает голову вверх. Между нами ровно полголовы, и каждый раз эта разница почему-то неизменно задевает Щербакова, слово рост имел хоть какое-нибудь значение. Однако, зная эту его слабую струну, я никогда не упускаю возможности лишний раз подтрунить на ней. Пока он старательно задирает подбородок, сверля меня взглядом, я лишь победоносно смотрю на него сверху вниз. - Ненавижу это, - с досадой выдыхает он прямо мне в ключицы, опуская глаза. - Что именно? Не мои ли сто девяносто сантиметров великолепия? - Скорее собственные несчастные сто семьдесят семь. - Коротышка, - смеясь, отвечаю я, уже склоняясь к его губам. Поцелуй выходит скомканным, быстрым, сорванный буквально за несколько секунд до того, как двери лифта распахиваются, немного ослепляя нас сиянием гигантского холла. Людская масса здесь кипит так бурно, что, кажется, будто весь город сосредоточился в этом несчастном торговом центре именно в эти выходные. Крики и смех детей, разноцветная какофония голосов, музыки и пестрой одежды, мелькание ярких витрин и манящие ароматы откуда-то сверху, с фудкорта – все это создает какую-то иллюзию нереальности. Позволяет ощутить себя крошечной щепкой в бушующем океане, которую вот-вот смоет надвигающейся волной. Но так же быстро, как эта атмосфера завораживает, столь же быстро она начинает и неумолимо раздражать. Во всяком случае, меня. Слишком яркие краски утомляют, от гула музыки и голосов начинает болеть голова, и вообще безумно хочется на свежий воздух. То ли мой консерватизм начинает обостряться, то ли старость все-таки настигает в неожиданные тридцать пять лет. На улице так свежо и спасительно-прохладно, что я на секунду останавливаюсь и позволяю себе глубоко вдохнуть, ощущая, как приятно свежеет в голове и в мыслях. К вечеру стало холоднее, но после достаточно жаркого для августа дня, эта прохлада кажется до безумия приятной и уместной. Плотный поток машин на шоссе ничуть не поредел, несмотря на вечер выходного дня, а парковка возле ТРЦ забита просто под завязку. Пока Леша, словно заправский богатырь, высматривает своего верного скакуна, вытянувшись едва ли не на носки, я отчаянно давлю в себе желание опуститься на ближайшую свободную лавочку. - Надо было на подземку заезжать, - бубнит Щербаков, рассматривая море из разномастных и разноцветных автомобилей, - отсюда сейчас хрен блин выедешь. - Найти сначала нужно, - перспектива поиска черной Тойоты, неброской и аккуратной, в этом океане кажется не самой привлекательной, но деваться, определенно, некуда, - по-моему, мы где-то на той стороне парковались. - Вроде да, - он снова бросает на меня обреченный взгляд и первым смело шагает в стальную массу. Резкий порыв ветра настигает неожиданно через пару шагов, заставляя меня запахнуть разлетевшуюся распахнутую рубашку, наброшенную на футболку, и поежиться. После теплого, даже душного торгового центра и первоначального кайфа от ветра, началась неизбежная акклиматизация. Волосы на руках и ногах мгновенно встают дыбом, и остается только пожалеть, что мы действительно не спустились на подземную парковку, где хотя бы нет пронизывающего ветра. - Блин, дубак какой, - шипит Лешка, складывая мускулистые руки на груди, и двигается неуверенно, постоянно оглядываясь по сторонам, - а так тепло было. - И не говори, - попытка пригладить растрепавшиеся волосы оборачивается полным фиаско, как только очередной порыв накрывает меня и заставляет плотнее прижать руки к телу, в попытке сохранить стремительно ускользающее тепло, - в следующий раз точно поедем на подземку. - Угу. Или надо установить-таки сигнализацию, чтобы только «пик», - Леша выразительно дёргает бровями и щелкает кнопкой на ключе от машины, - и она откликнется мне, где бы ни была! Я не успеваю ответить, потому что именно в этот момент мы буквально натыкаемся на черную красавицу Щербакова. Издав едва ли не торжествующий вопль, Леша оббегает машину и чуть ли не с разбегу плюхается на водительское сиденье. Я притормаживаю, потому что соседняя с моей стороны машина, новенький громадный «Ленд крузер» припарковался просто непристойно близко. Перспектива поцарапать этого гиганта явно не прельщает, учитывая, кто может оказаться его состоятельным владельцем. - Ну чего ты? – Лешка опускает стекло и недоуменно смотрит на меня из теплого салона, - не пролезешь? - Никаких шансов. - Погоди тогда, сейчас отъеду немного. Остается только посетовать на судьбу и крепче обхватить себя руками. Ветер усиливается, явно намекая если не на грозу, то на ливень в ближайшем будущем точно. Пока Леша с ювелирной точностью и черепашьей скоростью осторожно, словно сапер на задании, сдает то назад, то чуть вперед, пытаясь выехать из неожиданной ловушки, я смиренно отхожу в сторону. От ветра не укрыться, остается только лишь попытаться его игнорировать, но усиливающиеся холодные порывы не дают этого сделать. В это время в соседний ряд заезжает красная машина. Заезжает так лихо и быстро, что я даже не успеваю испугаться, не впишется ли она во что-нибудь. Однако мгновенная парковка проходит быстро и без осложнений, и оттуда вываливается целая толпа молодых людей. С водительского сиденья поднимается эффектная девушка с длинными смоляными волосами и звонко смеется, пряча ключи в сумочку на плече. - Отойди еще в сторонку, - раздается Лешкин голос, и через секунду он же добавляет, - готово. Прыгай, а то продрог уже, наверное. Не тратя драгоценное тепло на ответ, я молча быстро обхожу машину. Шумная компания в это время как раз равняется со мной, обдавая шлейфом разнообразных ароматов от дорогих духов до сигаретного дыма. В момент, когда я уже касаюсь пальцами гладкой ручки на двери пассажирского сиденья, меня вдруг ощутимо толкают в плечо. Приходится чуть шагнуть в сторону, чтобы сохранить равновесие, а чьи-то руки тут же подхватывают меня за плечи, замедляя неизбежное падение. - Блять! Извините! Голос раздается над самым ухом и бьет по барабанным перепонкам своей резкостью. Мне хватает секунды, чтобы развернуться, и какого-то жалкого мига, чтобы застыть окаменевшим истуканом и растерять слова. неужели? Высоченный светловолосый парень виновато улыбается и, кажется, снова извиняется, пока я медленно выплываю из неожиданно охватившего меня мощнейшего ступора. Таких совпадений, конечно, не может быть, но сходство просто ошеломительное. - Тош, ну ты идешь? – его окликает та самая красотка-водитель, остановившаяся через несколько метров впереди нас. - Иду! – тут же отзывается он, и мне не хочется думать, что похож даже голос, - все нормально? Не нормально. Совсем. Было очень и очень долго. Пока я жутко заторможено, медленно киваю в ответ, пытаясь разглядеть в нем не то человека, не то привидение, он снова улыбается такой знакомой улыбкой, пожимает плечами и разворачивается. Нога уже дергается, словно пытаясь сделать шаг за ним, но голос Лешки во время вырывает меня из дымки, так внезапно и плотно накрывшей сознание. Видение неизбежно рассеивается с новым порывом холодного ветра. - Арс? Ты садишься? это не он - Я...да. Чуть не сшиб меня, видел? Пока я негнущимися пальцами пристегиваю ремень, машина неторопливо трогается с места. Мы нагоняем ту самую компанию, и я усилием воли заставляю себя не смотреть на них. Это не он. И не надо задорить себя глупыми предположениями и сравнениями. Это просто парень. Похожий сам на себя. В конце концов, прошло уже слишком много времени, чтобы снова бередить это, тем более под конец такого отличного дня. Когда мы выезжаем с парковки, сумерки уже сгущаются. На горизонте показывается тяжелая, темная туча, виновница того самого ветра, и когда мы уже подъезжаем к дому в лобовое стекло ударяют первые крупные капли. Разбиваются с разбегу, с такой силой, что осколки разлетаются далеко друг от друга и потом лишь бессильно сползают вниз по холодному, безжизненному стеклу. Лешка что-то говорит про машину, про то, что нужно было заехать на заправку по дороге, а я, как одурманенный, только упрямо продолжаю пялиться на долбанные капли. это не он был Отомри уже, блять. И не вздумай скатиться снова туда, откуда так долго и отчаянно выбирался. Слишком долго для тоски по одному единственному человеку. Слишком долго для того, кто сам отпустил. Долго для того, кто так неосторожно поверил в чудо - и проиграл. Возвращаться не хочется. Ни при каких обстоятельствах, ни за что. Потому что мрак, поглотивший меня тогда, был не просто унынием. Не просто грустью или пресловутым разбитым вдребезги сердцем. Было что-то страшнее, темнее и холоднее. Там, за чертой, уже ничего нет – ни тоски, ни любви, ни книжных страданий. Гребаный покой и леденящая пустота, которые едва не утянули меня за собой несколько лет назад. - Идем? – заглушив двигатель, Леша берет меня за руку и только сейчас, видимо, замечает мое слегка заторможенное состояние, - ты бледный какой-то. Все нормально? - Да, все нормально, - не хватало сейчас только своим внезапным приступом меланхолии испортить прекрасный воскресный вечер, - задумался. Пойдем. Перегибаюсь через рычаг передач и коротко целую его. Он отвечает мне с готовностью, улыбается в поцелуй и нежно вплетает пальцы в волосы на затылке, посылая по спине целую волну приятных мурашек. - Это что, типа извинения? – отстранившись, бормочет Щербаков, пока я обвожу губами напряженные мышцы на него шее, - тогда, я пока еще не принимаю их. - Серьезно, доктор? – придвигаюсь ближе, но пространство жутко ограничено, поэтому мое продвижение на несколько сантиметров едва ли можно назвать существенным приближением, - тогда позвольте записаться к вам на прием? Он улыбается и тепло обнимает меня. Прижимает к себе своими сильными, одновременно нежными руками, согревает и щекочет дыханием кожу на лице. Он весь такой – уютный, теплый, надежный. Любящий. И сидя сейчас в его объятиях, под оглушительный звон ливня снаружи, я с облегчением чувствую, что объявшая меня так внезапно тревога начинает, наконец, отпускать. Нельзя жить прошлым. Особенно неприятным, ледяным, медленно вытягивающим твою душу, капля за каплей, пока ты сам, неосознанно, собственными воспоминаниями подкармливаешь его снова и снова. Но только оно не насытится никогда. Пока все не заберет, не распустит на нити, до молекул, до самых ничтожных атомов не разберет. И не оставит тебя однажды, опустошенного и обессиленного, в оглушающей своей тишиной пустоте, которая пронзительно смотрит такими знакомыми зелеными глазами. Когда захочешь вздохнуть – а не сможешь. Когда захочешь выбраться, но ступени под ногами окажутся лишь незримым бестелесным миражом, который ты сам и выстроил своей непреодолимой тоской и апатией. Когда уже не сможешь отличить реальность, пусть горькую, пусть опостылевшую своей несправедливостью и ложью от фантомов. Пускай манящих, пускай таких желанных, таких необходимых, но всего лишь призраков – туманных, безжизненных и безжалостных. Они не щадят и не берут пленных. И пока ты можешь противиться им – ты жив. Я же провалился туда, где уже успел почти сродниться с ними. Они стали частью, нужной частью меня самого. Казалось, что без них уже невозможно, без них уже никак. Воспоминания стали болотом, которое тянуло меня все глубже, а собственный разум превратился в клетку, из которой не было выхода. Я стал наркоманом, который ловил кайф от собственных страданий, от того, что моя же память тянула меня все глубже и глубже, заставляла захлебываться, рвала на части, резала по живому и методично выкручивала вену за веной. Я выбрался. Со временем, с трудом, через тернии, через боль и обжигающее осознание неизбежного. Через удушающее чувство предательства, смыкающееся на горле тугой петлей, через обиду и мерзкую жалость к себе самому. Однако былые раны все еще белеют на коже тонкими, но заметными шрамами. Не сливаются, не исчезают совсем. Слишком глубокие, чтобы исчезнуть, и слишком важные, чтобы о них забыть окончательно, раз и навсегда. В квартире тихо, но только на первый взгляд. Буквально через секунду слышится шум, возня, а потом топот и хриплое, шумное дыхание. Он едва не сбивает меня с ног, налетая лохматым радостным вихрем с хриплым поскуливанием, лихо встает на задние лапы и облизывает лицо толстым шершавым языком. - Ну, ну, мальчик! – моя рука почти полностью скрывается в длиннющей, густой шерсти громадного пса абсолютно неопределенной породы, в которого превратился Месси за прошедшие восемь лет, - соскучился? И я по тебе. Мальчик вообще-то уже далеко не мальчик, а взрослый мужчина в самом расцвете сил. Восемь лет для собак не шутка, но Месси ничем не показывает своего уже приличного возраста, оставаясь тем же веселым и активным псом, точно таким же, как и в первые дни своего появления здесь. Пока я обреченно принимаю все причитающиеся мне обязательные облизывания и едва держу на себе далеко не малый вес этого черно-белого теленка, к тому же активно размахивающего длинным хвостом, Щербаков, как всегда начисто обделенный вниманием Месси, стягивает обувь и юркает на кухню. - Как будто ты улетал на Луну, - доносится оттуда, - нас не было от силы полдня! Тоже мне – великий скучалец. Просто выпрашивает что-нибудь вкусное. - Не слушай его, - ласково шепчу я на ухо псу, который, словно понимая, замирает и горячо дышит мне в шею, - он просто нам завидует. Когда Месси, наконец обласканный и исправно почесанный за каждым ухом, отлипает от меня, я могу начать раздеваться. После долгой прогулки и замерзания на парковке есть хочется жутко, а живот уже заворачивает громкий кульбит, требуя пропитания. - Надо было все-таки поесть там, - говорит Лешка с кухни, увлеченно роясь в холодильнике, - знали ведь, что дома ничего нет. - Можно пиццу заказать. Готовить сейчас жутко лень. - Ага. А есть-то охота, - с тоской тянет Леша, - в принципе, есть целая упаковка корма. А там такая цена и состав, что не грех и самим съесть, не то, что собаку кормить. Тяжелый, неодобрительный взгляд Месси из коридора становится ему молчаливым, но вполне ясным ответом.
***
Лешка прижимается ко мне всем телом и тихо стонет куда-то в шею, пока я медленными, дразнящими движениями путешествую по его груди, животу, пробегаюсь кончиками пальцев по скованным мышцам и плавно оглаживаю кожу на животе над кромкой спортивных штанов. Знаю, как именно на него это действует, знаю, как сильно ему хочется продолжения, но позволяю себе насладиться его беспомощным сопением мне в плечо еще несколько секунд. На каждое мое касание Лешка подается вперед, мажет губами по шее и плечам, заводится, ерзает бедрами и притирается ближе и ближе. Упрямо молчит, но через несколько секунд система дает-таки сбой, он резко толкает меня назад и срывает несчастную футболку. Он не медлит сегодня. Не осторожничает, не нежничает. Действует быстро, рвано, словно торопится, боится не успеть. Рывком стягивает с меня штаны, подхватывает за пояс, гладит, сжимает уже наливающийся член и оставляет цепочку поцелуев по позвоночнику. Обводит губами линии лопаток, ладонью чуть давит на полоску кожи под ребрами, зная, что меня прошьет разрядом тока от прикосновения именно там. Он вообще знает про меня многое. Словно телепат, Лешка каким-то странным образом с самых первых наших свиданий и встреч наедине делает все так, как нравится мне. Так, как хотелось в тот или иной момент, грубее и жестче, до синяков на боках и ягодицах. Или наоборот, нежно, неторопливо, растягивая удовольствие до предела, когда желание уже едва не искрится в глазах, а наслаждение волнами проходится по заведенному до грани телу. Сейчас хочется грубости. Чтобы без слов, быстро, на выдохе, едва касаясь. Чтобы задохнуться в собственном хрипе. Он снова считывает это и действует резко, почти до боли сжимая в широких ладонях мои бедра. Краем уха я слышу звук открывающегося тюбика со смазкой, и практически в следующее мгновение воздух из меня вышибает грубый, быстрый толчок. Рукой упираюсь в изголовье кровати, чудом успев подставить ладонь, чтобы не влететь головой в стену, а Щербаков начинает наращивать темп. Я едва могу подстроиться, привыкнуть к темпу, как Лешка, рыкнув что-то нечленораздельное, вдруг переворачивает меня на спину и наваливается сверху. - Что так? – попытка скептично выгнуть бровь проваливается, потому что с каждым новым толчком моя голова дергается и вся выразительная мимика летит сейчас к самым дальним чертям. - Хочу видеть тебя сегодня, - он наклоняется и кусает меня за ключицы, цепляет зубами кожу над ними, мажет языком за ухом, и тянет носом отяжелевший воздух. Следующая фраза теряется в моем собственном протяжном стоне, которым я едва не захлебываюсь, когда горячие пальцы смыкаются на члене и начинают быстрые, ритмичные движения вверх-вниз. Откидываюсь назад, полностью отдаваясь головокружительным ощущениям, а внизу живота постепенно скручивается знакомая, изнывающая пружина. Становится горячо и приятно одновременно, и от этой сумасшедшей симфонии едва не закладывает уши. Лешка чувствует мое напряжение, знает, что я уже на грани, и вдруг умело, не сильно пережимает член у самого основания. - Не так быстро, скорострел. - Это месть за коротышку? Щербаков победно ухмыляется, проходится губами по моей груди, оставляя влажные поцелуи, специально задевает чувствительный сосок языком и чуть прикусывает его. Тело тут же помимо воли выгибается в струну, а пальцы впиваются в его напряженную спину слишком сильно и глубоко. Ногти короткие, так что царапать его нечем. А вот синяки останутся, это точно. Я приподнимаюсь, тянусь вперед и теряюсь в неожиданно нежном, таком глубоком поцелуе. Леша ускоряет движение, вбивается ритмично, глубоко, входя полностью до самого основания. Цепляется за мои плечи, тяжело дышит и, наконец, разжимает пальцы. Перед глазами у меня тут же вспыхивает, и оргазм накрывает моментально с очередным сильным толчком.
***
Я рассказал Леше про Антона полгода назад. Тогда, когда наши отношения уже перешли границу от свиданий и неловких молчаний после очередного секса к совместному проживанию и долгим, откровенным разговорам. Он не удивился и лишь сказал, что догадывался еще тогда, восемь лет назад, когда пригласил меня на ужин, который потерпел жуткий крах и после которого мы не виделись почти целый год. Однако работа в одном учреждении, пусть даже и в ролях ведущего врача и простого сторожа, все-таки сталкивала нас периодически. И та неудобная неловкость после неудачного свидания постепенно все же сошла на нет со временем. Я тогда вообще словно плыл в густом, непроглядном тумане, чудом не потеряв работу и не растеряв окончательно и так немногочисленных знакомых. Спасибо Оксане – звонкому, светлому человечку, который своей энергией и неиссякаемым оптимизмом едва ли не на себе выволок меня из затяжного, болезненного забытья. Она чуть ли не силком таскала меня на дни рождения, корпоративы, какие-то посиделки и просто долго и откровенно говорила со мной, терпеливо и внимательно выслушивая всю ту ересь и околесицу, которую я в порыве злости нес подкошенный неожиданным уходом того, кого так сильно полюбил. И то ли по случайности, то ли по чьему-то высшему умыслу, почти всегда на подобных гулянках я встречался с Лешей. Сначала мы подружились, обоюдно решив забыть неловкое свидание и все, что было с ним связано. Он оказался прекрасным человеком, добрым, отзывчивым и искренним. Его врачебная карьера стремительно шла в гору, и теперь Алексей Щербаков был едва ли не живой легендой нейрохирургии, причем не только в нашем городе. К нему часто приезжали люди с других областей, записывались на приемы за месяцы вперед. Коллеги очень ценили такого высококлассного специалиста, а пациенты неизменно были благодарны участливому, прекрасному доктору и хором соглашались с тем, что он, как говорится, настоящий врач от Бога. Я также имел честь убедиться в этом. То, с какой внимательностью и участием он отнесся ко мне тогда, много лет назад, еще совершенно незнакомому человеку, запало глубоко в душу. Проводить с ним время мне нравилось все больше и больше. Правда, говорить с ним сначала было немного странно – первое время мы оба все еще помнили то его пьяное признание в кафе, поэтому полной откровенности не получалось. Потом постепенно встречи участились, а разговоры затягивались. Через год мы уже были если не лучшими, то очень хорошими друзьями. Именно тогда я, наконец осознав, что могу сделать полноценный вдох, решил кардинально пересмотреть свою жизнь. И первым делом уволился из опостылевшей больничной сторожки. Связывать свою жизнь с подростками мне больше не хотелось, поэтому я устроился в местный крупный магазин бытовой техники, где уже через полгода работы менеджером дорос до администратора с весьма неплохим заработком. Я продолжал поддерживать связь с Димой Позовым и Матвиенко, исправно отгулял на безумной свадьбе Оксаны и Журавлева, а через полтора года уже праздновал вместе с ними день рождения их первенца – прелестной круглолицей девчушки Вероники. Время текло сквозь пальцы, когда-то - быстро и незаметно, а иногда растягивалось ледяной патокой, сковывая движения и мешая дышать. Я старался не оставаться один в такие моменты, шел в бар с Димой или Лешкой, звонил Серому. Но временами странная апатия все-таки настигала меня в одиночестве, и тогда все, что мне оставалось – это отчаянно пытаться не утонуть в собственной памяти, ставшей за много лет насквозь токсичной. Воспоминаний было немного – смешно, но не осталось даже его фотографии - однако пугало то, как четко он отпечатался и сохранился в моих мыслях даже спустя годы. Лицо стояло передо мной так четко и ясно, словно бы я видел его только вчера. Я гнал от себя подобные мысли. Ни к чему хорошему они привести не могли, а тонуть в них дальше мне не хотелось. Что бы там ни было – выбор сделан. И пусть было больно, мерзко, пусто и тяжело. Но, спустя время, я чувствовал, что рваные края раны начинают постепенно стягиваться. Мне становилось легче. Медленно, с какой-то непонятной опаской я делал первые неуверенные шаги вперед, одновременно гадая, как же могло меня, взрослого человека, так серьезно подкосить. Я не искал его. Телефон стал вечно недоступен, а за вещами он, разумеется, не вернулся. Я запретил себе думать, запретил углубляться в воспоминания, запретил себе неосознанно искать в толпе глазами знакомое лицо. Просто наступил на хребет собственным желаниям и чувствам, стянув их в тугой пучок, пока они не иссохли и не выцвели окончательно. Любовь, когда-то давно согревающая сердце, превратилась в сильнейший яд, который только чудом не добил меня. Он пропитал организм насквозь, распространился, проник под кожу, впитался в самые потаенные углы и застыл расплавленным свинцом где-то глубоко внутри. Не исчез, не испарился. Избавиться от него окончательно никак не получалось, поэтому я просто предпочел забыть. Сегодняшний инцидент на парковке едва не выбил меня из колеи. Тело и разум среагировали на знакомый силуэт мгновенно, без моих подсказок и полностью автономно. И позже, когда способность размышлять адекватно вернулась, это испугало меня не на шутку. Потому что нельзя возвращаться туда. Ни за что нельзя, потому что там, за спиной, давно ничего нет. А гнетущая пустота в тысячи раз страшнее самой безумной агонии. Но временами выдержка все-таки давала иногда обидный сбой. Это случалось не часто, раз в полгода, да и то еще до романа с Лешей. В те дикие моменты, когда напившийся в хлам я едва мог утащить ноги из какого-нибудь прожженного клуба. А на утро просыпался с жуткой головной болью и даже не пытался вспомнить имя того, кто лежал рядом. Конечно, ни о каких чувствах речи не шло. Это просто была необходимая телу и разуму разрядка, когда все принципы и морали задвигались подальше, а быстрый секс в туалете или у меня становился почти физически необходимым. Были и девушки, были и парни, неизменно высокие и худые. Это стало каким-то скрытым фетишем, позорным секретом, который я старался отчаянно спрятать и от себя самого, стыдился в нем себе признаться. Потому что не хотелось даже допускать мысли, что все еще скучаю. Что где-то внутри все еще что-то тлеет. Пускай обида, может быть злость или даже ярость. Но не пустота. Поэтому гораздо проще было списать все на пьяный порыв, быстро трахнуться в каком-нибудь углу, и потом забыть все на утро, словно жуткий сон. А потом появилось что-то странно напоминающее привязанность. После стольких лет нездорового забытья в сердце вдруг что-то снова неуверенно шевельнулось. Сначала эти чувства пугали. Пугали жутко, даже мысль о них казалось какой-то ненормальной и сумасшедшей. Потому что испытать боль снова, когда раны только-только зарубцевались и перестали ныть, не хотелось. Но встречи с Лешей упрямо продолжались, и что-то ледяное внутри постепенно подтачивалось и начинало рушиться от каждого его неосторожного касания. Мы были такими разными, и такими одинаковыми одновременно. Он, серьезный доктор, нейрохирург, умудрялся сочетать в себе талантливого врача и мальчишку, который мог рассмешить меня или уломать вдруг прокатиться на колесе обозрения в дождь. А потом, стуча зубами от холода, греться в какой-нибудь кофейне и переплетать пальцы под столом. Мне было страшно, и он видел это. Словно рентгеновским зрением прочел все безошибочно и верно. Не давил, не настаивал. Даже когда я сам впервые поцеловал его, Лешка отшатнулся от меня едва ли не с испугом. Он лечил меня, долго и неутомимо, был рядом, говорил, обнимал. Стал тем, по кому я вновь научился скучать и ждать встречи. Тем, с кем смеяться и молчать было одинаково комфортно. Тем, с кем снова стало тепло и даже уютно. Тем, кого я видел по утрам последние месяцы с неизменной широкой улыбкой. И тем, с кем изредка, молча и без жалости, давил в себе тусклую, едва заметную, но все же еще тлеющую искру разочарования от мелькающего внутри, эгоистичного напоминания о том, что рядом не тот. Телефон жужжит под самым ухом. Я просыпаюсь от мелкой вибрации и едва не слепну от слишком ярко светящегося экрана. Негнущимися со сна пальцами пытаюсь убавить яркость, но трубка подло выпадает из рук и шлепается прямехонько мне на лицо, окончательно сгоняя всю сонливость. -Блять!.. - Что там? – не отрываясь от подушки, глухо бурчит Щербаков, пока я тщетно пытаюсь сощуриться, чтобы не ослепнуть окончательно. Он, в отличие от меня, давно привык к ночным звонкам. Один или два раза в месяц его вызывали прямо среди ночи. Его специализация – нейрохирургия - не терпела никаких задержек, поэтому, как только звонил телефон, с Лешки каким-то чудесным образом мгновенно слетал весь сон даже в два часа ночи, как сейчас. - Это мой, - наконец, я соображаю, что был не звонок, а сообщение, даже несколько сразу, - погоди. Внезапно на экране загружается фотография. Я несколько раз быстро моргаю глазами, чтобы рассмотреть фото лучше, и чувствую, как губы расползаются в улыбке. На снимке улыбающаяся, растрепанная, хотя порядком уставшая и бледная Оксана. Она держит в руках крошечный кулек, а с левого верхнего угла высовывается довольная, горделивая мина Журавлева, который, видимо, и сделал это семейное селфи. Сразу под фотографией несколько сердечек, а еще ниже отдельное сообщение.«Знакомьтесь, это Антоша Журавлев! 4 августа. 01:16. 3200 г, 53 см. » - Ну вот, а говорила через две недели, - Леша с улыбкой перегибается через мое плечо, стараясь лучше рассмотреть фотографию, - посмотри на Диму. Оксанка все-таки уговорила его на совместные роды. - А гордый какой. Будто сам родил, - бормочу я в ответ, снова и снова вчитываясь в имя новорожденного мальчика. Сегодня оно всплывает уже второй раз. Гораздо чаще, чем за последний год в моей жизни, если не дольше. И никакой радости или других положительных эмоций я от него не испытываю. Леша мгновенно замечает мою внезапную настороженность и заминку. Он трогает меня за плечо, потом целует и осторожно продолжает. - Сам же говорил, что они долго дружили. И Журавлев долго переживал. Да и потом, это хорошее имя. - Хорошее, - на автомате отвечаю я и отправляю Оксане с Димкой поздравление, обещание завтра обязательно позвонить, и стараюсь добавить в голос как можно больше безразличия, - я-то вообще-то рассчитывал на Арсения-младшего. Оксанка говорила об этом мне и не однажды. Я уже успел размечтаться. Мы засыпаем через несколько минут. Дима, действительно, очень переживал. Они дружили долго, и внезапное исчезновение подкосило и озадачило Журавлева немногим меньше, чем меня. И, в отличие от меня, он совсем не гнушался в выражениях и своем возмущении, когда долго и упорно покрывал трехэтажным матом всё и вся, что связано с детским домом, Выграновского, Шеминова, а заодно и сотовых операторов, упорно отказывающихся отследить один единственный телефон. Он порывался начать поиски, подбивал меня, даже хотел идти в приют или полицию, но со временем перегорел. Только в фильмах главные герои смело проводят собственное расследование, без труда находят пропавшего через хакерские компьютерные сети, едут через полстраны и наступает момент слезливых объяснений и счастливых воссоединений. В реальности же не было ни хакеров, способных найти сигнал телефона, ни времени, чтобы колесить по стране в поисках пропавшего, потому что нужно ходить на работу. Не было вообще ни единой зацепки, куда он мог отправиться. Наличие больших денег у Выграновского предполагало миллион возможных сценариев, а отсутствие хоть каких-нибудь сигналов от Шастуна говорило лишь о нежелании их отправлять. Поэтому через некоторое время затих и Журавлев. Пока я выкарабкивался из собственного омута, он решил выместить обиду в злости. Он злился долго, и даже сейчас, когда речь неосторожно заходила о прошлом, Дима предпочитал либо менять русло разговора, либо вообще уходить, оставляя нас в неловком повисшем молчании. Однако то, что он назвал сына в честь Шастуна, говорило лишь об одном. Несмотря на всю его показную злость, ярость и обиду, которую он так тщательно старался скрыть. Он тоже скучает.