Пролог
«Монстры реальны, привидения тоже. Они живут внутри нас и иногда берут верх.»
Стивен Кинг.
Двадцать лет назад
Пепел, смешиваясь с тлеющими искрами, обжигал, ослеплял и, словно кислотный дождь, осыпал расхаживающую перед зданием тень. Как свежевыпавший снег, он устилал землю, сохраняя отпечатки ботинок после каждого нервного шага.
Грейсон попытался вдохнуть, но его легкие вместо свежего кислорода наполнились огнем, иссушающим мягкие ткани, как будто он открыл дверцу раскаленной духовки. Воздуха катастрофически не хватало, ему стоило поскорее найти укрытие, иначе он потеряет сознание прямо тут.
Но даже страх собственной гибели не заставил его покинуть это место. Он посмотрел на высокое здание из серого кирпича и подавил всхлип.
'Нет... нет, я не могу его бросить.'
— Лайкос! — крикнул Грейсон и продолжал расхаживать, не зная, что еще предпринять. Понимал, что ходит кругами, но оставаться на месте не мог.
— Лайкос! — пустынник почувствовал, как его кулаки ударили по кирпичной стене, как будто это отчаянное проявление эмоций могло вернуть его парня обратно, но нет ведь. Лайкос сгорит внутри. Эта лаборатория станет его могилой.
Они были так близко.
Внутри громыхнул еще один взрыв, и новый поток слез хлынул из опухших уже, красных глаз. Сдавленное рыдание без всякого смущения сорвалось с его губ, хотя при следующем вдохе он согнулся пополам в резком приступе кашля.
Так много дыма, густого и черного, словно нефть. Грейсон видел лишь свои собственные кисти, клешнями впившиеся в дверной косяк, обожженные настолько, что кожа облезала, как старая краска, обнажая красную воспаленную плоть под ней.
Он поднял голову и прислонился лбом к деревянной доске, теряя последние крупицы надежды. Закрыл глаза и в следующую секунду, безудержно разрыдавшись, сполз по косяку вниз, на колени.
'Лайкос мертв, Лайкос мертв.'
Новый взрыв сотряс здание, вызвав звон в ушах и дрожь кирпичей под руками. Вся лаборатория, вероятно, рушилась прямо в этот самый момент, охваченная адским пламенем.
— Грейсон? Где он? — раздался холодный голос позади.
'Как он может быть таким чертовски спокойным!'
Грейсон развернулся к высокому блондину и поднял на него взгляд, запустив по щекам новые дорожки слез.
— Внутри, блядь! Где ему еще быть?! — закричал он, обхватил голову руками и закрыл глаза, стиснув зубы так сильно, что услышал, как они заскрипели. Илиш уставился ему за спину, фиолетовые глаза казались раскаленными аметистами на фоне белой кожи.
— Иди к самолету. — Со свойственной только ему грацией, Илиш снял свою мантию, накинул на пустынника и исчез в густом черном дыму.
— Илиш? — заорал Грейсон ему вслед, но так и не определился, чего хотел от холодной химеры сильнее всего. Замолчал, вцепившись пальцами в полы мантии, словно в защитное одеяло.
В итоге, выплеснув разочарование от собственного бессилия в отчаянным крике, повернулся и побрел к самолету — ноги дрожали, каждый шаг грозился обернуться падением прямо на горячую землю. Самолет стоял в полукилометре от лаборатории, но пепел добрался и до него, припорошив тонким слоем. Грейсон оглянулся на горящее здание, задаваясь вопросом, не расплавит ли этот огонь весь город. С высоты по всему Крейгу виднелись проплешины из-за вот таких пожаров...
Он глубоко вздохнул, игнорируя облегчение в легких от глотка прохладного воздуха. Смотреть уже не на что, здание превратилось в руины. Черный дым валил через дверь и вентиляционные отверстия. У них нет ни единого шанса выжить, даже у Илиша. Пусть он и бессмертный, но даже ему приходится дышать, и его мясо горит, как у любого человека. Потребуются месяцы, чтобы обуглившееся тело восстановилось.
'А ребенок — что будет с ребенком? '
Грейсона затрясло так, что с раненных рук на землю полетели ошметки кожи.
'Что теперь делать, что...? Мое сердце... оно осталось там.'
Прав был отец Грейсона: пустыннику не следовало связываться со скайфольцами. Они не жили в Пустоши и были совсем другого сорта.
'Я всего лишь сын мэра, который надеялся сделать немного больше для этого мира, чем просто жить и умереть в нем. Я просто хотел сделать лучше для всех, и посмотрите, к чему это меня привело? Отец был прав, надо было заботиться только об Арасе и ни о чем другом.
Но я ведь не такой... Хотел геройствовать, добиться большего — лучшего будущего для всех. Чанс был нашим... шансом. Крошечным, как он сам сейчас, но если бы мы все сделали по уму... он мог бы положить конец диктатуре короля Силаса.'
Глупая мечта глупого юного пустынника.
Сердце Грейсона замерло, когда сквозь дым показалась высокая фигура. Рыдая от облегчения, он бросился к ней.
Подбежал ближе, и до его ушей донесся душераздирающий вопль младенца, казалось, он в непостижимой агонии. Новорожденный кричал так громко, что задыхался каждый раз, когда прерывался перевести дух.
— Лайкос! — закричал Грейсон. Он бежал до тех пор, пока силуэты не обрели очертания, но присмотревшись, остановился и обмер.
Светлые волосы Илиша почернели от сажи и пепла, молочно-белая кожа на лице обгорела и покрылось пятнами вздувшихся ожогов. Ужасные раны покрывали все открытые участки тела, на воспаленных руках и груди уже появились волдыри.
Но он нес...
Грейсон отступил, когда химера пронеслась мимо него. Илиш нес на руках Лайкоса, а тот держал жутко обгоревшего малыша Чанса. Грейсон попытался заглянуть в полузакрытые глаза своего парня. Почти все светло-русые волосы его любимого мальчика сгорели, жидкие пряди облепили лицо выжженной соломой. Одежда его тоже почти полностью истлела, и клочья лабораторного халата слиплись с лохмотьями кожи. Но он был жив, как и младенец.
Увидев любимого, Лайкос болезненно поморщился:
— Ребенок... ребенок обгорел. Грейсон, возьми ребенка! Помоги ему! — взмолился он, попытался поднять голову, но снова уронил ее на плечо брата со сдавленным стоном.
Илиш запрыгнул в самолет и опустил Лайкоса на скамью в грузовом отсеке. Когда тело молодой химеры расправилось, Грейсон увидел маленькое ободранное и обожженное личико с вздувающимися волдырями. Не сдержав отчаянного стона, он опустился на колени перед Лайкосом, когда дверь самолета закрылась, осторожно взял малыша Чанса из рук молодого ученого и почувствовал, как слезы обжигают чувствительную опаленную огнем кожу на лице.
Комбинезончик ребенка обуглился и обгорел, обнажив ярко-красную воспаленную кожу. Грейсон осторожно снял его с извивающегося младенца, но отвернулся, не в силах смотреть на это. На опаленные ресницы и копну когда-то мягких черных волос, покрасневшую кожу вокруг глаз, и сами глаза, черные, как у насекомого, слезившиеся от дыма и ран. Тело младенца, прожившего всего сорок восемь часов, представляло собой кусок сожженной плоти. Грейсон уже знал, что никогда не забудет этот ужасный запах.
Ребенок издал еще один болезненный вопль, его тело дергалось и корчилось в агонии от ожогов. Грейсон снова отвернулся, преодолевая приступ тошноты, сглатывая подступающую к горлу желчь, попытался взять себя в руки. В грузовой отсек зашел Илиш, покрытыми волдырями руками он поднял ребенка и накрыл ладонью лицо Чанса.
— Что ты делаешь?! — закричал Грейсон, когда большая обожженная рука Илиша накрыла дыхательные пути ребенка. — Мы не знаем наверняка! Это не проверено!
Холодные глаза невозмутимой химеры не отрывались от младенца, когда маленький новорожденный, сопротивляясь, поднял сжатую в кулачок ручку, и его черные глаза растерянно забегали по сторонам.
Грейсон подавил рыдание и зажмурился, лишь бы не смотреть на эту душераздирающую сцену. Он почувствовал, как Лайкос положил руку ему на плечо в знак поддержки, она обжигала даже через одежду.
Ребенок перестал плакать. Услышав шорох, Грейсон открыл глаза и увидел, как маленькая ручка безвольно повисла вдоль тела, а через мгновение Илиш убрал свою ладонь и передал мертвого младенца Лайкосу. Не сказав больше ни слова, химера исчезла в кабине пилота, и двигатели самолета вщревели.
Бип... бип... бип...
Грейсон счищал обожженные куски кожи с головы Лайкоса. Раньше он зачесывал назад мягкие светлые пряди, теперь же они почти полностью сгорели, и он поглаживал грубую, покрытую струпьями кожу. Хотя это не имело значения, Лайкос все еще был красив — даже если немного поджарен.
Молодой ученый открыл орехово-карие глаза, увидел своего парня, и его покрытые волдырями губы растянулись в улыбке.
'Он все еще может улыбаться.'
— Мне так повезло с парнем. — Лайкос поднял руку и попытался дернуть Грейсона за короткую бородку, но двигаться все еще было болезненно.
Грейсон наклонился и поцеловал его в уголок губ.
— Мазь и капельница, похоже, тебе неплохо помогают. Твое скайтеховское дерьмо действительно настолько хорошее?
Лайкос усмехнулся, но тут же скривился и застонал. Со дня взрыва прошла неделя, и его тело еще восстанавливалось, доставляя порой нестерпимую боль. Он кивнул и указал на пакет для внутривенного вливания:
— Это раствор для химер. Его разработали специально для нас.
Грейсон сдержал улыбку, хотя его сердце разрывалось от желания заключить любимого в объятия. Каждой клеточкой своего тела он жалел, что не мог забрать его боль себе. Он любил своего парня-химеру и хотел защитить от всего мира.
— Ты такой храбрый, — прошептал Грейсон. — Что я такого сделал, чтобы заполучить такого парня?
— Напоил меня, — прошептал в ответ Лайкос. Они рассмеялись — та ночь для обоих была неловким воспоминанием.
Грейсон протянул руку и нажал на капельницу с морфием, которую Лайл любезно установил для него. Оказалось, что у Илиша была собственная мини-больница в его доме-небоскребе.
Раздался тихий стук в дверь и, обернувшись, молодые люди увидели в дверном проеме сенгила Илиша — Лайла. Тот мягко улыбался свертку одеяла, который держал в руках.
— Угадайте, кто наконец-то решил снова явить себя этому миру? — радостно воскликнул Лайл, и в тот же момент из-под одеялка донесся писк.
Сенгил подошел к вскочившему на ноги Грейсону и передал ему малыша, после чего с поклоном удалился.
У пустынника перехватило дыхание при взгляде на младенца. Тот оказался совершенно как новенький — ни одной ранки на лице. Грейсон расстегнул пуговицу на голубом комбинезончике и пальцем потянул мягкую ткань в сторону, открывая грудную клетку Чанса. Кожа чистая, розовая, мягкая и пахнет младенцем. Маленький засранец полностью выздоровел и восстановился.
— Он... он идеальный, — рассмеялся Грейсон. — Лайкос, у тебя получилось, он действительно родился бессмертным.
Парень сел обратно на свой стул и осторожно переложил ребенка в ожидающие руки Лайкоса. Как и большинство людей, увидевших младенца, тот сразу же принялся ворковать с ним:
— Привет, Чанс! Как поживает мой малыш?
Грейсон откинул одеяльце, чтобы получше рассмотреть ребенка. Чанс выглядел совершенно бодрым и активным, таким же, каким плавал в стальной матери. Черные, как обсидиан, глазки внимательно оглядывали комнату, пытаясь охватить и запомнить каждый предмет и человека в ней. Его зрение полностью сформировалось, и, в отличие от большинства младенцев, он мог различать фигуры и запоминать лица, к тому же видел в разы лучше любого взрослого мужчины.
Малыш повернул голову к Грейсону, но вместо того, чтобы заплакать, как он обычно делал, когда видел кого-то, кроме Лайкоса, его глаза, казалось, распахнулись еще больше, и он издал совершенно милейший писк. Лайкос восторженно ахнул и погладил Чанса забинтованным пальцем по бледной щечке.
— Он безупречен, просто посмотри на него, — это во всех отношениях идеальное маленькое существо. И понятия не имеет, как долго мы его ждали.
— Не так долго, как я, — раздался холодный голос. Грейсон и Лайкос подняли головы и увидели, что в комнату вошел Илиш.
Первый принц Скайфолла теперь выглядел иначе, но ничуть не менее устрашающе. Пламя опалило его фирменные длинные золотистые волосы, и теперь они были всего на несколько сантиметров ниже ушей. Но, кроме волос, его тело исцелилось, и кожа полностью обновилась. Будучи бессмертным, Илиш избавил себя от боли передозировкой морфия и, в отличие от смертного Лайкоса, избежал травм и длительного болезненного восстановления. Если не считать его волос, Илиш снова сам собой.
Двигаясь мягко и грациозно, словно легкий поток воды, он прошел в комнату к кровати младшего брата. Протянув руку в перчатке, приподнял указательным пальцем подборок ребенка. Чанс проявил свое недовольство тем, что обхватил крошечной ладошкой этот возмутительно беспардонный палец.
— Моторика в порядке, и я вижу, что он уже сосредотачивается на лицах. Отлично, улучшение зрения прижилось, теперь только время покажет, успешны ли другие модификации. — Илиш одобрительно кивнул. С нежностью, которую редко можно было увидеть у хладнокровной химеры, он высвободил палец из хватки ребенка и начал двигать им из стороны в сторону. Глаза ребенка, не отрываясь, сосредоточенно следили за движением. — Бункер готов?
Грейсон кивнул:
— Все готово. У Чанса будет хорошее временное убежище, пока я не смогу... убедить моего отца принять Лайкоса.
— У тебя есть два года, не убедишь — избавься от него, — ледяной голос Илиша всегда вызывал у Грейсона дрожь. Каждое слово вытекало из его уст, словно из холодного озера. — Чанс, да? Вы же знаете, что ребенок, как только начнет говорить, будет называть себя по имени, данному ему Силасом при проектировании?
Грейсон кивнул, втайне надеясь, что, если они будут часто звать малыша Чансом, тот привыкнет.*
* Chance — шанс, Reaver — разбойник, опустошитель.
— Посмотрим.
— А что касается остального... ты уже спросил его? — Илиш приподнял светлую бровь и выразительно посмотрел на карман Грейсона.
Пустынник бросил взгляд на удивленного Лайкоса, стремительно покраснел и снова посмотрел на Илиша.
— Нет... пока нет, — он прокашлялся в ладонь.
— Я предлагаю тебе закончить с этим до того, как мы отправимся к бункеру. Пока у меня с собой нужные документы и человек, который обладает всеми необходимыми полномочиями.
— Кто?
— Я.
— Что происходит? — спросил Лайкос, в замешательстве переводя взгляд с Илиша на Грейсона. Его палец теперь оказался в плену детской ручки.
Грейсон покраснел еще сильнее. Он хотел сделать это наедине, но, возможно, присутствие Илиша в качестве свидетеля не такая уж плохая идея. Все таки полез дрожащей от волнения рукой в карман и достал кольцо.
— Теперь, когда у нас появился сын... — Как только Лайкос понял, что происходит, его глаза округлились, рот раскрылся. Он в шоке уставился на серебряное кольцо с парой драгоценных камней. — Хочу спросить... ты хочешь создать со мной семью... ты выйдешь за меня?
Пока побледневший Лайкос не мог вымолвить и слова, Грейсон осторожно взял его руку и надел кольцо ему на палец, один из немногих, которые не были забинтованы.
— Выйти за тебя? — прошептал Лайкос, разглядывая обручальное так, будто не верил своим глазам. — Илиш? Мне можно?
Илиш усмехнулся:
— По мнению нашей семьи, Лайкос, ты мертв. Ты можешь выходить замуж за кого пожелаешь.
По щекам молодого ученого покатились слезы счастья, он закивал и бросился в объятия Грейсона, который изо всех сил старался быть нежным и не раздавить любимого.
— Конечно, я выйду за тебя, — голос Лайкоса сорвался, и, когда они отстранились друг от друга, его взгляд упал на Илиша, наблюдавшего за ними довольно бесстрастно. — Спасибо.
Тот слегка кивнул:
— Это лишь первый шаг на очень долгом пути. Какие плоды взойдут из пепла, еще предстоит увидеть. А пока просто прячьтесь и делайте все, что нужно, чтобы вырастить его.
Илиш повернулся, чтобы уйти.
— Илиш? — позвал его Лайкос. Младенец, лежавший у него на коленях, что-то увлеченно угукал и хватал все, что попадалось под руку. — Как его зовут? Какое имя дал ему Силас?
Илиш остановился в дверях, выглядел при этом словно бог перед жемчужными вратами. Короткие волосы химеры никак не разрушали внушающий благоговейный трепет образ.
— Ривер... его зовут Ривер.
— Ривер... — прошептал Лайкос, проводя пальцами по коротким черным волосам ребенка, мягким и шелковистым, какие бывают только у младенцев. Даже много лет спустя, когда мальчик станет достаточно взрослым, чтобы отталкивать его, Лайкос — уже ставший Лео, — будет прокрадываться ночью в комнату сына просто для того, чтобы убрать непослушные пряди со спящего лица. Иногда будет испытывать удачу и держать Ривера на руках, покачивать его и убаюкивать, восполняя недостаток человеческих прикосновений, потому что темный химеренок их терпеть не мог.
В два года они серьезно забеспокоятся, а в четыре будут звонить Илишу, умоляя помочь ребенку, который с каждый днем становился все более диким и неуправляемым. Вложенные при проектировании генетические настройки Ривера брали верх — он превращался в монстра.
Как он мог свергнуть Силаса, если сам был больше чудовищем, чем человеком?
Но Лео все равно обнимал его и утешал, даже когда мальчик сопротивлялся любым проявлениям ласки. Ривер был его сыном, его мальчиком. Плевать, чего хотел от него Грейсон, неважно, для чего его создал Илиш.
'Кем бы ты ни стал, Чанс, пожалуйста, просто будь хорошим человеком.
Я твой отец и буду любить тебя, несмотря ни на что.'