нелюбовь.
Кровь Глеба всё ещё стекала на бетонный пол. Сюзанна кричала — глухо, прерывисто, со сдавленным хрипом в горле. Слёзы ручьём текли по лицу. Она пыталась заткнуть его рану ладонями, пытаясь вернуть хотя бы каплю жизни.
— ТЫ БОЛЬНОЙ, СУКА! — вдруг заорала она, повернувшись к Тимофею. — ТЫ УБИЛ ЕГО! ТЫ УБИЛ ЕГО, МРАЗЬ! НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! КАКОГО ХУЯ ТЫ ЭТО СДЕЛАЛ, А?!
Тимофей стоял молча. Рука с пистолетом опустилась, пальцы сжались в кулак. Его лицо больше не выражало ничего — ни злости, ни триумфа, ни страха. Только опустошение. Он медленно оглядел комнату, затем поднял взгляд к потолку — на ржавую железную балку, с которой свисал крюк для старого осветительного оборудования.
— Ты права, — тихо сказал он. — Я больной. Меня уже давно нет.
Он прошёл в угол, будто во сне. Там лежала старая, грубая верёвка, которой когда-то связывали строительные грузы. Он молча взял её, начал быстро вязать петлю. Его руки не дрожали. Он будто знал, что это единственный выход, который остался.
— Тимофей... — всхлипнула Сюзанна, — Не надо… Не делай этого. Хватит смерти, хватит боли…
— Нет, — отрезал он. — Уже поздно. Вы мне все надоели… Я больше не хочу слышать ни одного из ваших голосов. Ни твоего. Ни его.
Он закинул верёвку на крюк, затянул узел, встал на старую металлическую коробку, которая жалобно заскрипела под его весом.
Сюзанна бросилась к нему, но было поздно — он шагнул в пустоту.
Тело дёрнулось в воздухе. Тихий хруст. Безмолвие.
Она остановилась, застыв посреди комнаты. Воздух сгустился. Две мёртвые тени лежали перед ней — одна на холодном полу, другая висела под потолком.
Сюзанна упала на колени, дрожа всем телом. Её крик сорвался с губ — тихий, долгий, надрывный. Крик человека, который остался один.
***
Свет был тусклым, лампа на потолке мерцала, будто и она не выдерживала тишины. Запах стерильности и чего-то горького щекотал ноздри. Глеб очнулся медленно — как будто из бездны. Всё тело ломило, шум в ушах гудел глухо, а в горле стоял привкус крови и металла.
Он моргнул. Ещё раз. Белый потолок. Аппарат капельницы. Монитор слева издавал тихие пиканья, фиксируя биение его сердца. Рука — тяжёлая, будто чужая. Взгляд медленно упал вниз — и там, вцепившись в его ладонь, сидела Сюзанна.
Её глаза были заплаканные. Под ними — тени бессонных ночей. Она держала его руку обеими ладонями, прижималась лбом к его пальцам и едва слышно всхлипывала.
— Живой, — прошептала она, почувствовав движение. — Господи, ты живой…
Глеб хотел что-то сказать, но смог только хрипло выдохнуть. Грудь сдавило болью.
Через несколько минут в палату вошёл врач. Среднего роста, в очках, с папкой в руках.
— Вы настоящий везунчик, — сказал он сдержанным голосом, — но травма была серьёзной. Пуля прошла в сантиметре от жизненно важного сосуда. Повреждены мягкие ткани плеча и часть нервного сплетения. Мы не можем пока сказать точно, но, возможно, рука не восстановится полностью.
Сюзанна вскинула голову. В её глазах вспыхнул ужас.
— Что?.. Он… он останется инвалидом?
Врач вздохнул.
— Шансы есть, но потребуется реабилитация, терпение и много времени. Мы сделаем всё возможное.
Когда он ушёл, Глеб повернул голову к Сюзанне. Медленно, с трудом.
— Тимофей?.. — выдавил он.
Она опустила глаза. Сжала его пальцы крепче.
— Он умер, Глеб… Повесился… Но врачи сказали, что он и так умирал. У него был рак горла. Последняя стадия. Ему нечего было терять.
Молчание повисло в воздухе.
Глеб отвернулся. Взгляд упёрся в серую стену. Он не знал, что чувствует — ни злости, ни жалости. Только пустоту.
— Прости, — прошептала Сюзанна. — Прости, что всё дошло до этого. Я так боялась… Я так тебя люблю…
Он слабо сжал её ладонь. Это всё, что он мог сейчас сказать.
Палата наполнялась серым светом утреннего дня. За окном шумел ветер, и капли дождя царапали стекло. Сюзанна тихо сидела у кровати. Глеб не спал — он просто молчал, не поворачивая к ней головы. Так продолжалось уже почти час.
— Тебе принесли бульон, — неуверенно прошептала она, — врач сказал, что надо есть.
Он не ответил. Только скривился, будто от тошноты.
— Глеб… пожалуйста, поговори со мной. Я не могу вот так…
— Заткнись, — прошипел он резко, не поднимая взгляда. — Просто… заткнись.
Сюзанна замерла. Глаза наполнились слезами.
— Что ты... что я сделала?
Он повернулся. Его лицо было искажено — не только болью, но и яростью, которую он больше не мог держать в себе.
— Что ты сделала? — усмехнулся он горько. — Да из-за тебя я едва не сдох! Из-за тебя! Потому что ты, блядь, когда-то решила "поиграть" в чувства с этим психом! И кто теперь? Я? Калека? Ты хоть понимаешь, что со мной?! Что со мной теперь будет?!
— Я... я не знала, что он... — Сюзанна запнулась, шагнула ближе. — Я не хотела, Глеб, я…
— Ты ничего не хотела! — выкрикнул он, срываясь. — Ты просто лезешь туда, куда не надо! Всё твоё дерьмо, вся эта история, всё это говно — теперь на мне! А ты что? Ходишь тут, глаза хлопаешь, слёзки капаешь! Уйди, Сюзанна. Уйди от меня.
— Что?
— Я сказал — пошла вон! — Он бросил на неё взгляд, полный боли и отвращения. — Я не хочу тебя видеть. Не хочу, чтобы ты работала со мной. Не хочу, чтобы ты вообще была в моей жизни. Всё, что рядом с тобой — разваливается. И я — в том числе.
Сюзанна словно осела. Как будто из неё выбили воздух. Она медленно отошла, не сводя с него взгляд. В глазах стояли слёзы, но она не проронила ни слова.
Он отвернулся.
Через минуту дверь тихо закрылась. И он остался один. Впервые — по-настоящему один.
Палата была просторной, с панорамным окном и дорогими шторами, но в этот час она казалась пустой и мёртвой. Где-то в коридоре пищала аппаратура. Свет ночника отбрасывал на потолок неровные тени.
Глеб лежал, не двигаясь. Он смотрел в темноту — пустым взглядом, мимо реальности.
Под подушкой что-то жгло — и это была не пуля в теле, не боль в ногах. Это было то, что он сам выгнал её. Свою последнюю, может быть, единственную точку опоры.
Он сжал простыню в пальцах. Челюсть дрогнула.
— Дура, — прошептал он, — нахуй ты туда полезла, нахуй ты вообще появилась…
Голос сорвался.
Он резко закрыл глаза. Сначала просто дышал глубоко. Потом — как-то бессильно, по-детски — его лицо скривилось, и он тихо захныкал. Он сдерживал это ревение, сжимал зубы, но не мог. Не мог. Потому что в голове — лицо Сюзанны, её слёзы, её дрожащие руки, её голос, который звал его обратно.
Глеб тихо заплакал. Без звука. Слёзы катились по вискам. Он не кричал, не бился — он просто плакал, как человек, которого больше никто не ждёт дома.
Ни наркотики, ни сцена, ни статус — ничего не имело сейчас смысла.
Он остался в этой люксовой палате, где даже стены пахли деньгами, — один. И впервые за долгое время понял, что больше всего на свете хочет, чтобы кто-то просто вошёл и обнял его. Без слов. Просто — был рядом.
Но никто не вошёл.
***
Свет пробивался сквозь плотные шторы. Глеб не спал — он просто лежал, глядя в одну точку, в голове пульсировали мысли, как гудящий трансформатор. Кажется, его лицо пересохло от слёз, но он не шевелился.
Дверь открылась мягко, почти неслышно. Вошёл Кирилл — с кофе в одной руке и пакетом с чем-то тёплым в другой. Он остановился у двери, на секунду просто наблюдая за Глебом.
— Я знал, что ты не спишь, — тихо сказал он и поставил кофе на тумбочку. — Принёс тебе булку. Вкусная. Хоть что-то съешь.
Глеб не ответил. Он продолжал смотреть в потолок, потом вдруг резко повернул голову.
— Где Сюзанна?
Кирилл сжал пальцы на пакете. Медленно опустился в кресло у кровати.
— Глеб… Она… Уехала.
— Куда?
— В Швейцарию, — коротко сказал Кирилл. — Расторгла все контракты. Со студией, с лейблом. С группой. С тобой. Сказала, что больше не хочет быть частью этой жизни. Я не стал её уговаривать.
Молчание.
Глеб сжал зубы, словно от боли. Он отвернулся к окну, губы задрожали.
— А ты отпустил?
— Она не моя, Глеб, — Кирилл развёл руками. — Да и знаешь… У неё глаза были такие, будто её внутри больше нет.
— Пиздец, — выдохнул Глеб. — Просто пиздец…
Он снова замер, плечи его дёрнулись. Кирилл будто почувствовал, что тот опять на грани — и не стал говорить больше ничего.
Он просто сидел рядом. И впервые за долгое время — не как продюсер. А как тот, кто всё это видел с самого начала. Кто видел, как Глеб рушил себя и всех вокруг. И теперь сидел возле руин.