Настоящее Вместо Будущего

Последующие недели прошли как в тумане. Но далеко не в самом плохом смысле. Я впервые за всю свою жизнь ощущала такую лёгкость, и знаете почему? Мне просто было плевать. На всё. Прямо как в сериале Дневники Вампира, где у вампиров была возможность просто выключать свою человечность. Это было полное, абсолютное, всепоглощающее безразличие ко всему, что происходило со мной здесь и сейчас.

Я просыпалась в полдень, валяясь в кровати до тех пор, пока не начинали болеть бока. Одевалась так, как хотела. Иногда в вечерние платья в десять утра, иногда в джинсы и майку в полночь.

А ещё пила. Много. Не потому что пыталась забыться, а потому что вкус алкоголя был просто вкусом. Он согревал горло, разливался по телу, делал мир чуть более размытым, чуть менее резким. Ко всему прочему, я курила, потому что мне нравился запах дыма и ощущение чего-то горячего между пальцами. Танцевала, потому что движение не требовало мыслей. Просто ритм и тело — два простых элемента, не требующих анализа.

Но самое сладкое, я тратила деньги Алекса, как будто они были водой. Покупала всё, что попадалось на глаза: сумки, туфли, украшения, бутылки, которые никто не открывал. Я знала, что он видит счета. Он мог злиться, мог заблокировать карты, прийти и устроить скандал. Но он не делал ничего этого. Просто смотрел на меня издалека, и, не смотря на то, что его негодование было почти осязаемым, я всё равно не обращала на это внимания.

Люди вокруг меня говорили, что я должна остановиться. Женя звонила, оставляла голосовые сообщения, которые я не слушала. Грейсон приезжал, пытался поговорить, но я просто смотрела на него пустым взглядом, пока он не сдавался. Уильям присылал цветы — я выбрасывала их, даже не разворачивая. Элизабет писала письма, которые я сразу стирала, не читая.

Мне было просто плевать. Плевать на их переживания, тревогу, и бессмысленные попытки достучаться до меня. Плевать на то, что они думают, что я разрушаю себя, потому что я не была занята саморазрушением, я просто существовала. Без чувств, мыслей, а самое главное — без прошлого.

Ходила по клубам, где музыка била в грудь, где люди были похожи на меня — такие же безликие, пустые и потерянные. Они танцевали, пили, смеялись, но я не видела их. Я видела только движения, свет и звук.

Алекс всегда следовал безмолвной тенью за мной, даже не пытаясь это скрыть. Он смотрел на меня с тем самым выражением, которое я не могла прочитать. Тревога или, может, разочарование? Мне было всё равно. Он мог стоять там хоть вечность, и я не повернула бы головы. Не потому что я злилась на него. А просто потому что мне больше не было дела до его персоны.

В один из таких вечеров, когда градус алкоголя в моей крови в два раза превышал то, к чему я привыкла, случилась очень весёлая ситуация. Весёлой она была, конечно же, только для меня.

Я не помнила, когда именно перебралась на барную стойку в том злополучном клубе. Это случилось как-то само по себе, словно меня там и не было. Помню только, как следовала внутренним желаниям, соблазнительно покачивая бёдрами на публику. Кто-то танцевал рядом: парень с тёмными волосами и наглой улыбкой, который тянул ко мне руки, и я позволяла ему касаться моей талии и поясницы. Его руки были тёплыми, а моя кожа — холодной, и это сочетание, к сожалению, не вызывало во мне ничего. Ни желания, ни отвращения. Просто факт.

Он наклонился ко мне, что-то крикнул сквозь музыку, но я не слышала. Я смотрела на него и видела только лицо, которое не имело значения. Он был красивым. Или нет. Я не знала или просто не хотела знать. Он притянул меня ближе, и я позволила. Его губы коснулись моих быстро, жадно, с тем особым вкусом алкоголя и сигарет, который я уже перестала различать. Я целовала его в ответ, чувствуя, как его руки скользят по моей спине, а дыхание становится глубже. А потом чья-то рука грубо схватила меня за плечо и отдёрнула от парня. Я не успела даже возмутиться — просто потеряла равновесие и оказалась на полу, глядя снизу вверх на лицо, которое я знала слишком хорошо.

Алекс.

Он смотрел на меня с такой яростью, которую я давно не видела в нём. Его глаза горели, челюсть была сжата так сильно, что на скулах выступили желваки, а руки дрожали от напряжения. Он выглядел так, будто готов был уничтожить весь этот клуб, всех этих людей, меня — но он сдерживался. С трудом, но сдерживался.

— Какого чёрта? — его голос был низким, почти рычащим, перекрывающим музыку.

Я медленно высвободила локоть, отряхнула невидимую пыль с рубашки и посмотрела на него с лёгкой, почти ядовитой насмешкой, что так часто трогала мои губы в последнее время. Протягиваю руку к барной стойке, хватаю бутылку виски, которую кто-то оставил, и делаю глоток прямо из горлышка. Обжигающая жидкость скользнула вниз, но я даже не поморщилась, вызывающе глядя на Алекса.

— Привет, — протягиваю почти скучающе, демонстративно разглядывая свои ногти. — Ты тоже решил повеселиться?

Он схватил меня за запястье и потащил к выходу, не обращая внимания на мои попытки вырваться, протестующие крики бармена, и взгляды окружающих. Честно, я не так уж и сильно сопротивлялась — делала это больше для вида — а просто шла за ним, чувствуя, как его пальцы впиваются в мою кожу, оставляя следы, к которым я будто уже и привыкла.

На улице было холодно, от чего тело мгновенно покрылось мурашками, а лёгкая дрожь охватила конечности. Делаю глубокий вдох свежего воздуха, который после спёртой атмосферы клуба казался почти живым, и бросаю взгляд на Алекса. Он стоял напротив меня, тяжело дыша, и в его глазах была уже знакомая ярость, угрожающая снести всё на своём пути.

— Что ты делаешь с собой? — прорычал он, сдавливая мои щёки, чтобы я смотрела только на него. — Неужели ты не видишь, как уничтожаешь саму себя?

Мягко, но настойчиво высвобождаюсь из его хватки, отмахиваясь от этого покровительственного тона. А потом делаю очередной глоток обжигающей жидкости, с усмешкой слизывая её остатки с губ.

— Да ладно, Алекс. Это не самоуничтожение. Я просто живу. Не сижу в углу, не плачу, не жду, когда кто-то спасёт меня. Просто живу. Разве это не то, что ты хотел?

Он подошёл ближе, и я увидела, как его руки сжимаются в кулаки, как он пытается сдержать себя, чтобы не сделать что-то, о чём пожалеет.

— Я хотел, чтобы ты была в безопасности, — сказал он дрогнувшим голосом. — Я хотел, чтобы ты была жива. Я не хотел, чтобы ты превратилась в это.

— Во что? — спросила я, и мои слова прозвучали мягче, чем я планировала. — В человека, которому плевать? Ты думаешь, что это хуже, чем быть той женщиной, которую пытали, резали и полностью сломали? — продолжаю как ни в чём не бывало, словно речь идет о погоде. — Думаешь, что если я буду сидеть дома и пить чай, то всё будет хорошо? Или если я буду делать вид, что меня это не сломало, то всё пройдёт? — едко усмехаюсь, разводя руками. — Я делаю это, потому что мне всё равно. На всё. На тебя. На меня. На то, что со мной случилось. И если тебе это не нравится — это твои проблемы.

Подношу бутылку к губам и делаю ещё один глоток, чувствуя, как виски обжигает горло, как тепло разливается по телу, и всё внутри становится более размытым и далёким. Алекс, стоящий напротив с горящими от настоящей боли глазами, теперь казался лишь фоном, не стоящим моего внимания.

— Алиса, — сказал он тихо, почти с мольбой, которую я никогда не слышала в нём раньше. — Пожалуйста, остановись.

— Зачем? — спросила я, и моя улыбка стала шире, но в ней не было тепла. — Чтобы снова стать той, кого ты можешь использовать? Чтобы снова стать той, которую ты можешь потерять? Нет, Алекс. Я лучше буду той, кому всё равно. Поверь, это гораздо легче. — Алекс долго смотрел на меня, и я видела, как его лицо меняется, как в нём появляется что-то, что он так долго скрывал. Он хотел что-то сказать, но я перебила его. — И знаешь что? — спросила я, делая шаг назад. — Я хочу, чтобы ты запомнил это. Запомни меня такой. Потому что та Алиса, которую ты знал — она умерла там. И если ты не можешь смириться с этим — это твоя проблема.

Мне было бы в пору развернуться, медленной походкой уйти красиво в закат, но тяжелые ладони, что беспринципно легли на мою талию, остановили от зрелищной картины. На секунду дрожь от холода превратилась практически в паническую, стоило мне осознать, что мои действия вновь оказываются под чужим контролем, но я быстро взяла себя в руки, закусив губу почти до крови. Алекс одним движением развернул меня, и я уже подготовилась к ещё одному нравоучительному монологу, но этого не случилось. Руки, только что сжимавшие талию, опустились ниже, совершенно бессовестным образом очерчивая мою фигуру.

— О, неужели настолько соскучился по жене? — хмурый взгляд серых глаз подстёгивает язвительность внутри меня, от чего я продолжаю: — Не думала что лысые девушки тебя возбуждают. Или тебе уже плевать кого трахать?

Он никак не реагирует, продолжая водить ладонями по моим бедрам, когда правая рука скользнула в маленький кармашек джинс, доставая пакетик, о котором я уже и забыла. Наверное, стоило упомянуть о моей совсем ма-а-ленькой зависимости, избавиться от которой у меня не получилось даже спустя столько времени. Но теперь это не важно, всё тайное рано или поздно стало бы явным. Я определённо должна была быть к этому готовой.

Терпеливо жду, наблюдая, как он рассматривает пакетик, как его пальцы сжимаются вокруг него, а на лице появляется то самое выражение, которое я так хорошо знала. Он медленно поднял на меня взгляд, и мне стоило бы броситься бежать, однако я никогда не следовала здравому смыслу.

— Что это? — спросил он ровно, но в этой ровности чувствовалось напряжение, готовое вот-вот взорваться.

— Понятия не имею, — ответила я, пожимая плечами, и позволила себе ленивую улыбку. — Наверное, кто-то подбросил. Ты же знаешь, сколько у меня поклонников.

Он сжал пакетик в кулаке, и я услышала, как хрустит пластик. Его челюсть напряглась, а в глазах вспыхнула злость, которую он пытался сдержать.

— Ты издеваешься надо мной? — практически прорычал Алекс, нависая надо мной огромной серой тучей. — Думаешь я поверю в эту херню?

— Мне плевать, во что ты веришь, — закатываю глаза, пожимая плечами для достоверности. — Это моя жизнь, и я буду делать с ней что захочу.

— То есть, ты действительно считаешь, что я дам тебе возможность продолжать в том же духе? — спросил он опасно тихо. Моя улыбка расширилась.

— А ты действительнт думаешь, что у тебя есть выбор? — парировала я, вскидывая бровь. — Я уже взрослая девочка, Алекс. Сама разберусь.

— Ты — моя жена, — отрезал он, приподняв подбородок. — И пока ты носишь мою фамилию, ты не будешь делать то, что разрушает тебя.

— Так все дело в фамилии? — ухмыляюсь, отстраняясь от него на приличное расстояние. — Если мне не изменяет память... — начинаю нарочито деловито, запрыгивая на капот одной из наших машин, поиграв лодыжками в воздухе. — Её ношение это... Как бы выразиться скромнее... — притворно задумываюсь, ощущая ярость Алекса на физическом уровне, а после щёлкаю пальцами с широкой улыбкой. — Временное понятие. Мы находимся в бракоразводном процессе, Алекс, не смотря ни на что. Или ты забыл? — прикладываю руки к груди в мнимом возмущении, что никак не трогает моего пока что мужа. — Так позволь мне напомнить тебе, мой дражайший супруг, что не сегодня так завтра, мы вновь вернёмся к кондиции незнакомцев. Тебе стоит лишь потерпеть.

— Потерпеть? — Алекс так же усмехнулся, спрятав ладони в карманах штанов. Ну наконец-то нутро моего мужа не выдержало и вылезло наружу. Мне уже, надо бы признаться, надоело общаться с этой его заботливой стороной. — Если я захочу, ты будешь носить мою фамилию до конца своей жизни. Как там говориться? — он спародировал меня, что только насмешило. — Пока смерть не разлучит нас.

— Я так рада! — хлопаю в ладоши, спрыгивая со своего места и подходя ближе к мужчине. — Честно, без твоих средств и твоей фамилии мне будет сложнее достать эту дурь. Даже ради этого пакетика я отвалила кучу твоих денег. — продолжаю играть на его нервах, замечая, как вена на его лбу постепенно начинает вздуваться от раздражения. — Мне же лучше, если ты откажешься от развода. Только не забывай, что это очень отразится на твоей репутации. СМИ уже выложили парочку моих фотографий с огромной надписью: Наркоманка-жена Александра Джонатана Андерсона. — сглатываю горечь, с трудом держа планку поехавшей мозгами умалишенной, хотя внутри просыпается боль от того, насколько сильно происходящее бьёт по моей гордости. — Что будет дальше? Великому Александру Джонатану Андерсону наставляет рога его наркоманка жена? Признаюсь, в таком состоянии я способна и не на такое. Видел того парня в клубе? Он может быть первым, но далеко не последним! И ты...

Не успеваю договорить. Его ладонь смыкается на моей шее, перекрывая поступление воздуха, от чего я мгновенно чувствую, как мозг начинает испытывать кислородное голодание. Всё произошло слишком быстро. Вот он сжимает моё горло, а после прижимает к злополучной машине до посинений на пояснице, но это последнее о чём я могу думать. Меня больше волнует то, насколько крепко его рука держит меня, в желании, ну не знаю, сломать мне трахею. А, поверьте, когда перед тобой такой человек как Алекс, который вдвое выше и шире тебя, времени на шутки практически не остается.

— Я слишком долго относился к тебе с пониманием, Алиса. — холод в его голосе на секунду вернул меня в то время, когда наши отношения напоминали американские горки. Хватаюсь за его запястье двумя руками, стараясь ослабить давление на сонную артерию, что не увенчалось успехом, конечно же. — Давал тебе время прийти в себя после произошедшего, но, видимо, мне уже необходимо вмешаться.

— Алекс! — в поле зрения появляется Грейсон, который тут же замер, заметив нашу весьма недвусмысленную позу. — Что здесь происходит?

— Ничего. — Алекс резко отпускает меня, от чего я падаю на колени, жадно глотая воздух и цепляясь за горло, что саднило от удушающей хватки, — Раз уж ты не можешь без помощи, я её тебе организую. — мой муж вдруг приседает рядом, заботливо проводя кистью по моёму "ёжику" на голове. — С завтрашнего дня ты под домашним арестом, любовь моя. У тебя будет всё, кроме этой херни, к которой ты так пристрастилась. Телефон только для звонков матери, максимум Евгении. А ещё круглосуточное видеонаблюдение, чтобы ты вдруг не решила совершить какую-нибудь глупость.

— Ты — жалкий, Алекс. — выплёвываю ему в лицо, откидываясь на железо позади, лишь бы не чувствовать его прикосновения. — Не выносишь того, что тебе не подчиняется. Ломаешь, кто выходит из-под контроля. Классика. Вперёд, Андерсон, посмотрим кто из этого выиграет. В конце концов, этот брак уже ничем не спасти. — начинаю громко и истерично смеяться, пока Грейсон не перехватывает меня за локоть и не отводит от Алекса, от которого буквально исходило желание раскромсать мой череп об асфальт.

— Пойдём, — прошипел деверь, впихивая меня в авто с такой силой, что я буквально ощущаю, как на коже расцветают новые посинения, но меня это мало волнует.

Пока Грейсон садится за руль, я достаю сигарету и закуриваю, опуская окно. Алекс стоит совсем близко, едва не дыша огнём, пока я нахально выпускаю дым в воздух, подмигнув ему правым глазом. Игра обещает быть весёлой.

***
Комната, в которой Алекс запер меня, была до смешного красивой: просторной, светлой, с высокими окнами, выходящими в тот самый лондонский сад, который я когда-то любила, когда была той другой Алисой, той, которая умела замечать красоту и не боялась чувствовать. Теперь я сидела на подоконнике, поджав под себя ноги, и смотрела на серое небо, которое тяжело нависало над городом, и чувствовала только одно: как внутри меня пульсирует пустота, которую я так старательно заполняла алкоголем, сигаретами, наркотиками и шумом клубов, но которая сейчас, в в этой идеальной клетке, которую Алекс выстроил для меня, возвращалась снова и снова, становясь всё более ощутимой, и от того более невыносимой.

Джордж сидел напротив меня в кресле, которое Алекс специально поставил сюда, чтобы я не могла избежать этих сеансов или спрятаться за привычными отговорками и побегами, — и смотрел на меня с тем же спокойным, почти хирургическим вниманием, которое я так ненавидела, но которое уже не могла игнорировать. Комната была слишком тихой, правильной и стерильной, чтобы в ней можно было спрятаться от самой себя, и я чувствовала, как этот человек, сидящий напротив меня, с каждой секундой снимает с меня слои, один за другим, обнажая то, что я так тщательно скрывала даже от себя.

— Вы выглядите хуже, чем в прошлый раз, — вынес он мгновенный вердик, повертев обычной шариковой ручкой в пальцах, намеренно привлекая моё внимание к этой канцелярской принадлежности. Это его очередные психологические трюки чтоб рассеять мою настороженность.

Я лениво перевела взгляд на него, чувствуя, как внутри меня поднимается уже знакомая усталость, которая стала моим постоянным спутником, но я не позволила ей отразиться на моём лице.

— Спасибо, — язвительно киваю, поджав губы в сомнительном жесте, — очень поддерживает.

— Это не комплимент, — пожал плечами он, не отрывая взгляда от блокнота, который лежал у него на коленях, — это наблюдение.

Он сделал пометку, даже не посмотрев на меня, и я почувствовала, как внутри меня поднимается раздражение, которое я не могла контролировать, потому что он делал это нарочно, он знал, что это выводит меня из себя, и он использовал это, как использовал каждую мою слабость.

— Я уж решила, что вы соскучились, — усмехнулась я, чувствуя, как мои пальцы начинают нервно теребить край рукава. Спрыгиваю с подоконника, решив занять более выигрышную и серьёзную позицию на диване. Так мы хотя бы со стороны выглядим на равных.

— Нет, — отмахнулся он просто, даже не пытаясь как либо поддержать меня хотя бы психологически. Просто моральный ублюдок.

Я откинулась на спинку дивана, закинув ногу на ногу, и почувствовала, как моя правая ступня начинает отбивать едва уловимый ритм по паркету — этот предательский тремор, который я не могла контролировать, и который выдавал меня с головой, ибо говорил Джорджу больше, чем я когда-либо сказала бы словами.

— Зачем тогда вы здесь? — задаю резонный вопрос, гипнотизируя мужчину с холодной усмешкой в глазах. Это его, само собой, никак не задело.

— Потому что Александр платит мне неприлично большие деньги, — широко улыбнулся мой психолог-ублюдок, и я почувствовала, как внутри меня что-то неприятно кольнуло, но я не позволила себе показать это.

— Хоть кто-то честен, — закатываю глаза, сжимая подлокотники от чувства неполноценности. Последнее время оно преследует меня всё настойчивее.

— Всегда, — ответил невозмутимо Джордж, на что я фальшиво улыбнулась ему в ответ, отворачиваясь к окну со страдальческим видом. Происходящее начинает действовать мне на нервы.

— Тогда запишите сразу, — продолжила я диалог совершенно спокойно, даже слегка лениво, что давалось мне с трудом. — мне всё равно. На него. На вас. На лечение. На жизнь. Сэкономим сорок минут.

— Вы уверены? — переспросил горе-психолог приспустив свои очки — которые, как я подозреваю, были лишь частью образа, нежели носили какой-то медицинский подтекст — и позволив некой стали скользнуть в голосе. Он наконец выключил свой режим придурка и активизировался с профессиональной стороны.

— Абсолютно, — ответила я без тени сомнения.

— Тогда зачем вы так старательно убеждаете в этом каждого встречного? — елейно уточнил Джордж, поправив очки. Я молчала слишком долго, боясь, что вся раздражительность, которая проснулась в груди, выльется на него огромной лавиной. — Видите, — продолжил он мягко, по-своему истолковав мою заботу. — если человеку действительно всё равно, он не повторяет это двадцать раз за разговор. Он просто живёт.

— Вы сейчас поставите мне диагноз? — уничижительно уточняю, ощущая потерю контроля над своим телом. Джордж забирается слишком глубоко. В дебри, где ему не место.

— Уже поставил, — торжественно объявил он, словно выиграл приз, о котором мечтал с детства. Чёртов клоун.

— И какой же?

Он спокойно перелистнул страницу, и я увидела, как его взгляд становится более внимательным и изучающим.

— Вы злитесь, — ровно заключил он, на что я громко, почти истерично рассмеялась.

— Серьёзно? — спросила я, отсмеявшись. — После всего, что произошло? Какая неожиданность.

— Нет, — покачал он головой, — вы не злитесь. Вы убеждаете себя, что злитесь, потому что это проще. Ненависть — очень удобное чувство. Она не требует уязвимости. Не требует признать, что больно. — я молчала, сжимая зубы от того, насколько правильными звучали его слова, хоть я и пыталась их отрицать. — Вы не ненавидите Александра.

— Ошибаетесь.

— Нет, — возразил он с мнимой мягкостью, за которой скрывалась почти угроза, — если бы вы ненавидели его, вы не тратили бы столько сил, пытаясь сделать ему больно.

— Это доставляет мне удовольствие, — растягиваю губы в широкой улыбке. Не прокатило.

— Нет, — вновь почувствовал себя бессмертным мой психолог, не страшась, что стоящий на маленьком столике стакан может поцеловать его симпатичное личико, — вы проверяете, любит ли он вас достаточно, чтобы выдержать ещё один удар.

Я почувствовала, как что-то неприятно кольнуло где-то под рёбрами, пальцы сами начали теребить рукав, а внутри меня поднимается пустота, которую я так старательно заполняла всем, что могла найти.

— Какая дешёвая психология, — фыркаю наигранно беспечно.

— Очень дорогая, — ответил он, и я увидела, как он делает ещё одну запись в своём блокноте.

— И что же вы там постоянно пишете?

— Что вы избегаете ответа.

— А сейчас? — продолжила я настаивать раздражённо, видя, как он продолжает добавлять заметки.

— Что раздражение — хороший знак.

— Почему?

— Потому что последние три недели вы не испытывали почти ничего, — ответил он, и я почувствовала, как его слова становятся моим приговором.

Я долго молчала, рассматривая комнату, порой отворачиваясь к окну, отмечая, как на улице начался мелкий дождь. В принципе, для Лондона это практически солнечная погода.

— Он запер меня здесь, — начинаю тихо, наполняя комнату почти безжизненным голосом. — Отобрал телефон. Поставил камеры. Следит за каждым моим шагом. И вы не считаете это ненормальным?

Джордж задумался на секунду, а после легко согласился:

— Считаю.

— Но...

— Но я также считаю ненормальным употребление кокаина после тяжёлой черепно-мозговой травмы, ежедневное употребление алкоголя, провоцирование случайных мужчин в клубах, попытки довести собственного мужа до убийства и убеждённость в том, что всё это называется "я просто живу", — добавил он нравоучительным тоном, который, к моему удивлению не был полон замечаний или осуждения. Лишь констатация факта.

Моя улыбка исчезла, уступая место очередной волне раздражения и желанию вцепиться ему в лицо и выцарапать эти холодные глаза. Мне необходимо потребовать сменить врача. Этот явно доведёт меня до греха.

— Значит, вы на его стороне.

— Я вообще ни на чьей стороне, — спокойно возразил мужчина напротив, совершенно безэмоционально поправив лацканы своей рубашки. Самым будничным жестом. Индюк.

— Врёте.

— Нет, — медленно моргнул он, словно не веря в то, что я не улавливаю суть его ответа. — Александр пытается контролировать последствия вашей травмы. Очень благородно. Но очень бесполезно.

— Что?

— Контроль никогда не лечит травму.

— Тогда почему вы ему этого не скажете? — вкрадчиво интересуюсь, закусив губу от напряжения.

— Уже сказал, — отмахнулся идиот, закрепив свои слова движением ладони в воздухе.

— И? — задерживаю дыхание, подбирась к разгадке всё ближе.

— Он меня не послушал.

Я усмехнулась, и в этой усмешке было столько боли, столько отчаяния, столько всего того, что я не могла выразить словами.

— Вот это уже похоже на моего мужа, — добавляю с обидой в голосе.

— Он очень боится потерять вас во второй раз.

Горло мгновенно пересохло, а глаза странно защипало, мне даже пришлось проморгаться, лишь бы избавиться от этого знакомого чувства беспомощности. Нет-нет, я уже это проходила, и мне опредлённо не хочется вновь позволять эмоциям брать вверх.

— Поздно, — произношу глухо, закусывая губу в желании остановить дрожь челюсти.

— Для чего?

— Меня уже потеряли.

Джордж несколько секунд молча смотрел на меня, оценивая состояние больной, либо пытаясь пробраться под кожу сломленной женщине. Мне уже откровенно всё равно.

— Нет, Алиса, — впервые за весь диалог, его голос действительно наполнился состраданием, что только увеличило мои подозрения. — потеряли бы вас тогда, если бы вы перестали страдать.

— Не поняла, — нахмурилась я.

— Люди, которым действительно всё равно, не ведут себя подобным образом, коим выделились вы за последнее время. Они просто живут, — сказал он, и я почувствовала, как его слова становятся моим приговором, — а вы делаете всё возможное, чтобы не остаться наедине с собой хотя бы на пять минут. Потому что именно там вас ждёт тот самый подвал, из которого вы так и не выбрались.

Я почувствовала, как внутри меня всё замирает, его слова впиваются в меня, находят трещины, которые я так долго скрывала. Я хотела сказать что-то язвительное, что-то, что могло бы защитить меня, но слова застряли где-то в горле, потому что я знала: он прав. Я не вышла из того подвала, и на вряд ли смогу когда-либо выбраться из него.

Джордж не торопился нарушать тишину — он просто сидел, положив блокнот на колено, и ждал, и в этом ожидании было больше давления, чем в любых вопросах, потому что я знала: он даёт мне время, чтобы я сама заполнила эту тишину, чтобы я сама сказала то, что он хотел услышать, и это было хуже любого допроса.

— Вы всё ещё думаете о разводе? — наконец сдался он, чему я была благодарна, ибо на секунду мне действительно показалось, что холод того места подобрался ко мне вплотную, и окутал своими объятиями.

— А вы не следите за новостями? — спросила я жёстко, позволив ухмылке расползтись на лице. — Мы уже в процессе. Юристы всё согласовали. Осталось только подписать бумаги.

— Но вы не подписали, — сказал он, и это был не вопрос, а утверждение.

Я пожала плечами, стараясь выглядеть безразличной, хотя внутри меня всё кипело от того, как легко он читал меня, как он видел то, что я так тщательно прятала даже от себя.

— Процесс затянулся, — фыркаю тихо, практически шёпотом, точно делясь какой-то тайной. — Алекс занят. Я, как видите, тоже. В конце концов, брак — это не просто подпись, это ещё и раздел имущества.

— Это не про имущество, — оборвал он мою браваду, выдохнув. Ну неужели у этого бесчувственного человека наконец стала проявляться хоть какая-то эмоция? — Это про то, что вы до сих пор не решили, хотите ли вы уйти на самом деле.

Я закатила глаза, начав раздражаться пуще прежнего, ибо ни к чему не ведущий диалог бесит сильнее этой высокомерной морды напротив. Интересно, у него есть девушка?

— Вы опять будете говорить мне, что я чувствую? — спросила я уничижительным тоном.

— Нет, я просто хочу понять, что вы чувствуете сами. Когда вы думаете о нём, что вы чувствуете?

Я отвернулась к окну, наблюдая, как дождь всё так же стекал по стеклу, размывая силуэты домов, а я всё смотрела на эти капли, на эти дорожки, которые казались мне такими же бесконечными, как и моя собственная боль, которую я так долго носила в себе.

— Я чувствую, что хочу, чтобы это закончилось, — произношу шёпотом, ощущая странную волну боли в районе сердца. — Я хочу, чтобы он оставил меня в покое, чтобы я могла жить своей жизнью, не оглядываясь на него, не чувствуя его присутствия в каждом углу, в каждой тени, в каждом моменте, когда я пытаюсь забыть, что он вообще существует.

— Звучит как то, что вы повторяете себе, чтобы убедиться, что это правда, — кивает Джордж, делая очередную заметку в этом чёртовом блокноте. — Вы смотрите на улицу. На дождь. На что угодно, только не на меня. Почему?

Я сжала челюсть, сдерживая желание фыркнуть или бросить найзоливому психологу парочку слов, не присущих леди.

— Потому что я устала от этого разговора. Вы задаёте одни и те же вопросы, а я даю одни и те же ответы. В чём смысл?

— В том, что вы продолжаете говорить "я хочу развода", но каждое ваше действие говорит об обратном. Вы злитесь на него. Вы пытаетесь сделать ему больно. Вы проверяете, готов ли он простить вас. Это не поведение женщины, которая хочет уйти. Это поведение женщины, которая хочет, чтобы её удержали.

Я хотела возразить, сказать что-то язвительное, но слова застряли где-то в горле, потому что я знала: он прав. Каждый раз, когда я выводила из себя Алекса, когда я пыталась сделать ему больно, когда я бросала ему в лицо слова о разводе, я ждала, что он вновь скажет: "Нет, я не позволю тебе уйти". И каждый раз, когда он молчал, когда он просто смотрел на меня с этим холодным выражением лица, я ненавидела его ещё сильнее.

— Даже если это так, — глухо произношу я, не видя больше смысла в этом фарсе, — это ничего не меняет.

— Потому что вы боитесь, что если он не удержит вас, это будет означать, что он никогда вас по-настоящему не любил? — спросил он вкрадчиво, склонив голову набок. Я замолчала, не зная как ответить на этот вопрос и стоит ли вообще на него отвечать. — Вы знаете, — продолжил он спустя долгие минуты тишины, — Александр не просто так запер вас здесь. Он не просто так отобрал у вас телефон и поставил камеры. Он делает это не потому, что хочет контролировать вас. Он делает это потому, что боится, что вы исчезнете. Не физически. Эмоционально. Он боится, что вы окончательно потеряете себя, и тогда он уже никогда не сможет вас найти. И в этом, возможно, его единственная настоящая слабость. — я продолжала упрямо молчать, гипнотизируя стену позади Джорджа. — Когда вы уйдёте, — сказал он, и его голос стал почти шёпотом, — я хочу, чтобы вы ответили сами себе на один вопрос: вы уходите от него или от себя?

Он поднялся из кресла, аккуратно закрыл блокнот и направился к двери, не оглядываясь. Я слышала, как его шаги затихают в коридоре, как дверь закрывается с тихим щелчком, и я остаюсь одна в этой комнате, в этой тишине, с этим вопросом, который висит в воздухе, как туман, как дождь за окном, как те капли, которые всё так же стекают по стеклу, оставляя после себя длинные прозрачные дорожки.

Я медленно поднялась с дивана и, чувствуя, как внутри меня всё замирает, вновь подошла к подоконнику и, вскарабкавшись на него, поджала под себя ноги, обхватив колени руками. Я смотрела на серое небо, на дождь, на этот город, который казался мне таким же потерянным, как и я сама, и чувствовала, как его вопрос продолжает звучать где-то в глубине моего сознания, как он оставляет после себя следы, которые я не могла стереть.

Я хотела развода, я была уверена в этом, и твердила это себе каждую минуту, каждую секунду, каждый миг, когда видела его лицо, когда слышала его голос, когда чувствовала его присутствие. Я хотела свободы, хотела забыть его, перестать быть той женщиной, которая была его женой, которая любила его так сильно, что это разрушало её изнутри. Но сейчас, сидя на этом подоконнике, глядя на этот дождь, на этот серый Лондон, на эту бесконечную пустоту, которая была внутри меня, я не могла ответить на вопрос, который задал Джордж. Я не знала, от кого я убегаю — от Алекса или от самой себя.

Я не слышала, как открылась дверь, не слышала шагов, не чувствовала чужого присутствия, пока тихий голос не разорвал тишину, заставив меня вздрогнуть.

— Ты выглядишь как привидение.

Медленно поворачиваю голову, чувствуя, как мои пальцы всё ещё сжимают край подоконника, как я пытаюсь вернуться в реальность из того тумана, в который меня погрузил разговор с Джорджем. На пороге стояла Женя — в коротком плаще, с мокрыми волосами, с тем самым выражением лица, которое я знала с детства, когда она была готова либо защищать меня, либо бить по голове, в зависимости от того, что было нужнее в данный момент.

— Женя? — выдохнула я удивлённо. — Как ты... как ты здесь оказалась?

Она отмахнулась, проходя в комнату и сбрасывая плащ на ближайший стул с той же небрежной грацией, с которой она всегда делала всё, будто мир принадлежал ей и ей не нужно было ни у кого спрашивать разрешения.

— Алекс впустил, — пожала она плечами, словно не видела в этом ничего странного. А это было странно. Алекс не впускал ко мне никого. — Сказал, что если я смогу до тебя достучаться, он выплатит мне премию. Я сказала, что возьму наличкой.

Я невольно усмехнулась, чувствуя, как внутри меня впервые за долгое время появляется что-то тёплое, что-то, что напоминало мне о том, кто я была до всего этого.

— Ты всегда умела торговаться, — произношу впервые мягко, положив подбородок на колени.

Она подошла ближе и, не спрашивая разрешения, забралась на подоконник рядом со мной, стащив с ног туфли и поджав под себя ноги с той же лёгкостью, с которой она делала это в детстве, когда мы сидели на подоконнике в старой квартире её родителей, и смотрели на заснеженный двор.

— Ну, рассказывай, — требовательно начала Женя, смахнув резким движением чёлку с лица. — Как ты?

Я усмехнулась, отводя взгляд обратно к окну.

— Ты и так знаешь, как я. Алекс тебе всё рассказал.

— Алекс рассказал мне, что ты пьёшь, колёсишь, тратишь его деньги, целуешься с незнакомцами и ведёшь себя так, будто тебе наплевать на всё на свете, — фыркнула она совершенно беспечно, слегка поменяв позу, чтобы выпрямить ноги. — Я хочу услышать это от тебя.

— А что ты хочешь услышать? — недовольно уточняю, бросив на неё раздражённый взгляд от того, что мне пришлось потесниться. — Что я сломана? Что я не могу спать по ночам без того, чтобы мне не снился тот подвал, в котором меня держали, словно побитую собаку? Что каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу его лицо, слышу его голос, чувствую его руки на своей коже? — замолкаю на мгновение, пытаясь взять себя в руки, но слова уже потекли из меня, как из прорвавшейся плотины. — Что я не могу находиться в тишине дольше пяти минут, потому что если остаюсь одна, начинаю слышать шаги за дверью, капли воды, скрип лампы, и я снова оказываюсь там. А после ощущаю запах сырости и плесени, чувствую, как верёвки впиваются в запястья, вижу лицо Станислава, склонённого над моей кроватью с кровожадным выражением и сверкающим ножом в руках? — закусываю губу, ощущая металлический привкус во рту, но это настолько незначительная вещь, что я едва её замечаю. Женя склоняет голову к раме окна, задучиво нахмурившись.

— Ты ведь понимаешь, что теперь ты в безопасности? Алекс больше не допустит, чтобы тебя выкрали или того хуже — пытали. На примере Станислава и Дерека он показал всему миру, что будет с предателями, решившими причинить боль его жене.

Я слышала об этом от людей Алекса. Мой муж не просто убил этих двоих, он доставил им мучения, о которых мне было и самой сложно додуматься. В тот день, когда я узнала это, мне было плевать, может слегка обидно, что я не учавствовала в вершении справедливости. Но сейчас меня просто бросает в дрожь от подробностей того момента.

— Но факт остаётся фактом... — начинаю тихо, положив щёку на колени и устремив взгляд в туманный Лондон. — Я никогда больше не буду чувствовать себя в безопасности. Они забрали это у меня, прихватив с собой всё, что у меня только было. Эти двое сломали меня, и теперь я не знаю, как собрать себя заново, как перестать чувствовать эту пустоту в груди, или как перестать хотеть забыться, хотеть умереть, потому что это единственное, что кажется мне сейчас правильным...

Я замолчала, чувствуя, как слёзы текут по моим щекам, как мои пальцы дрожат, а дыхание становится прерывистым, как голова начинает кружиться от того, что я только что выговорила, что позволила себе почувствовать всё то, что я так долго пыталась запереть внутри себя, в той самой глубокой части моего сознания, которую я не хотела трогать.

Женя не сказала ни слова. Она просто сидела рядом и смотрела на меня, и в её взгляде не было ни жалости, ни осуждения.

— Я не за этим пришла, — сказала она наконец, и в её голосе появилась знакомая мне деловитость. Она помедлила, а потом достала из кармана телефон и протянула его мне. Я взяла его, чувствуя, как внутри меня поднимается странное предчувствие, которое всегда появлялось перед плохими новостями. — Посмотри, — добавила Женя, — я подумала, что ты должна это увидеть.

Я медленно перевела взгляд на экран и почувствовала, как внутри меня всё замирает, как слова, которые я видела на этом экране, начинают проникать в моё сознание, оставляя после себя следы, которые я не могла стереть.

"Звезда падает: как жена самого влиятельного бизнесмена Лондона теряет себя", — прочитала я, и мой голос звучал ровно, холодно, почти безжизненно, как у человека, который читает о ком-то другом, о ком-то, кто не имеет к нему никакого отношения.

Я прокрутила дальше.

"Элис Андерсон была замечена в очередном ночном клубе в состоянии сильного алкогольного опьянения. По словам очевидцев, она танцевала на барной стойке и целовалась с незнакомцами", — продолжила я, и мои пальцы начали дрожать, но я не остановилась.

"Жена Александра Андерсона, известная модель и владелица ресторана в Чикаго, продолжает разрушать свою карьеру и репутацию. Видимо, не справившись с обрушившейся на юную девушку славой, Элис Андерсон утопает в пучине разврата и вседозволенности".

Я перевернула экран и увидела фотографию. Это была я — лысая, с тёмными кругами под глазами, с искусанными до крови губами и пустым, потерянным взглядом. Я выглядела как человек, который уже давно перестал существовать, как призрак, который забыл, как выглядит жизнь, как тень, которая не помнит, каково это — чувствовать что-то кроме пустоты. Однако, для прессы мой вид выражал совершенно другую реальность.

"Элис Андерсон: от идеальной жены до наркозависимой модели".

Я истерично усмехнулась, чувствуя приступ настоящей панической атаки. Не стоит забывать, что лекарства, любезно выданные Джорджем лежат в верхней полке шкафчика возле кровати. Может это не такая уж и глупость — пить антидепрессанты, учитывая моё состояние.

— Ну вот, — произношу наконец вслух, сглотнув вязкую слюну, — я стала тем, о ком пишут в жёлтой прессе. Я достигла дна. Я — горе-наркоманка, спившаяся модель, загулявшая жена, которая разрушила всё, что у неё было.

— Алиса... — начала Женя, но я перебила её:

— Ты знаешь, что самое смешное? — спросила я с истеричной ноткой в голосе, которую не могла контролировать, — они правы. Посмотри на меня. Они правы! Я — та самая женщина, которая танцевала на барной стойке, которая целовалась с незнакомцами, которая пила до потери сознания, которая разрушала себя на глазах у всех. Я — та самая женщина, которая потеряла всё, что у неё было, потому что она не могла справиться с тем, что с ней случилось. — провожу рукой по своей лысой голове, чувствуя, как мои пальцы дрожат, а слёзы начинают подступать к глазам. — Они правы, — повторила я уже тише; покорчившись от звука отчаяния в своём голосе.

Женя долго смотрела на меня без тени осуждения, без жалости, даже без понимания на дне зёленых глаз. Просто взгляд, в котором не было ничего, но именно это ничего и было той поддержкой, которую я искала всё это время.

— Я не знаю, как тебе помочь, — устало произносит она наконец, ответнувшись, — но я знаю, что ты не должна проходить через это одна. И я здесь. Я всегда буду здесь.

Я всё ещё сжимала в руке её телефон, чувствуя, как мои пальцы дрожат от того напряжения, которое накопилось за последние несколько минут, а заголовки этих статей продолжают гореть в моём сознании, оставляя после себя ожоги, которые я не могла стереть. Мне хотелось быть сильной, хотелось показать, что эти снимки ничего для меня не значат, но это была бы самая большая ложь, которую я когда либо произносила. Не смотря на недели тотального безразличия, сейчас мне по-настоящему больно. Потому что никто не знает через что я прошла. Всем плевать, как меня пытали, издевались, заставляли проходить все круги ада только из-за того, что я люблю неправильного человека. И это правда нашей жизни: всех волнует лишь твоё лицо и то, с каким видом ты держишься на публике. Такое лицемерие.

— Как дела у тебя? — перевожу тему после глубокого вдоха, нуждаясь в отвлечении больше, чем заблудший путник в грамме воды. — Я всё время говорю о себе, а ты... ты всегда слушаешь. Расскажи мне, как ты.

Она долго молчала, и я увидела, как её взгляд становится более отчужденным, как она смотрит в пустоту, не решаясь сказать то, что, возможно, носила в себе уже несколько дней, а возможно, и недель. Беспокойство подняло своё голову, сжимая тугой узел в моём животу.

— Я хотела тебе сказать кое-что, — начала она, тихо и почти... ранимо? Эта эмоция настолько несопоставима с ней, что я даже боюсь об этом думать в своей голове. — Я не знаю, как ты это воспримешь, но я должна была сказать тебе первой, прежде чем кто-то другой расскажет тебе, прежде чем ты узнаешь из каких-то слухов или статей в интернете, которые могут всё исказить и представить так, что ты не сможешь отличить правду от лжи.

Я замерла, ощущая, как внутри меня всё застывает. На ум начали приходить самые страшные сценарии, в которых Женя то убийца, то воровка, то ещё туча всякой бредятины. И прежде, чем этот бред дошёл до стадии абсурда, я выдавливаю из себя вопрос:

— Что случилось?

Женя перевела дыхание, и я увидела, как её руки, обычно такие спокойные, слегка дрожат, как она пытается удержать их под контролем, но не может, и это было страшнее всего, потому что Женя никогда не дрожала, никогда не показывала своей уязвимости, никогда не позволяла себе быть слабой, даже когда мир рушился вокруг неё.

— Я беременна, — выпалила она настолько быстро, будто желала побыстрее избавиться от этого... груза? Можно ребенка назвать грузом?

— Что? — переспрашиваю медленно, пока мой внутренний голос не начал философствовать на тему говорим ли мы о физическом грузе ребенка или всё же о моральной стороне вопроса.

— Я беременна, — повторила она уже твёрже, смотря на сжатые в кулаки руки.  — Я не знаю, от кого, — мои брови взлетают вверх настолько быстро, что я даже не успела проконтролировать реакцию своей мимики. — Это может быть Грейсон. Или Руслан. Я не знаю. Не хочу знать. Даже больше — я не готова знать. Может быть, я никогда не буду готова.

Шок и потрясение были теми эмоциями, которые буквально взорвались в моей груди. Но ещё больше — что меня даже удивило — внутри меня родилась боль. Я посмотрела на её живот, ещё плоский, но уже хранящий в себе ту самую жизнь, которую я не смогла сохранить, которую я потеряла, даже не успев узнать, что она существует, и я чувствовала, как внутри меня всё переворачивается, как эта самая боль смешивается с завистью. Я завидовала ей так сильно, что это почти физически жгло изнутри, потому что она могла получить то, что я потеряла, но больше всего, она всё ещё могла верить в будущее, в то время как я уже давно перестала верить во что-либо.

— Ты боишься, — выношу вердикт почти шёпотом, стараясь не обращать внимания на мысли, вспыхнувшиеся в голове.

— Да, — ответила Женя, и я увидела, как в её глазах появляются слёзы, которые она так старательно прятала за своей идеальной маской, но которые сейчас наконец вырвались наружу. — Я боюсь. Я боюсь, что не справлюсь. Я боюсь, что потеряю его. Боюсь, что это всё повторится. Я не хочу снова пережить это. Я не выдержу этого снова.

Я взяла её руку и, игнорируя собственную боль, сжала её в поддержке.

— Ты не одна, — сказала я твёрдо. — Я здесь. Я всегда буду здесь. Мы справимся с этим. Вместе.

— Знаешь, — с усмешкой начала она, всхлипывая, — я всегда думала, что ты будешь первой, кто станет матерью. Эта роль подходит тебе намного больше, чем мне.

Я усмехнулась, чувствуя, как горечь сковывает горло, а слёзы подступают к глазам.

— Всё будет хорошо, — наконец выдаю я, обнимая её. — Мы справимся. Ты справишься. Я обещаю.

***
Последующие дни превратились в один сплошной, тягучий кошмар, который не заканчивался даже тогда, когда я закрывала глаза, потому что сны были хуже реальности, а реальность была хуже любого сна, и я не знала, что хуже — просыпаться в этом теле, в этой комнате и жизни, которую я больше не узнавала, или проваливаться в ту самую темноту, где меня ждали те же лица, те же руки, тот же холод, от которого невозможно было спрятаться, потому что он был внутри меня, он был частью меня, он был тем, чем я стала.

Комната, в которой Алекс запер меня, стала моей тюрьмой, моей клеткой, моим личным адом, где не было ни выхода, ни надежды, ни возможности убежать от самой себя. Я не знала, сколько времени прошло — дни сливались в один бесконечный серый поток, где не было ни утра, ни вечера, только бесконечная пустота, которая заполняла собой каждый миг моего существования. Я просыпалась в холодном поту, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди, как руки дрожат, как тело требует той самой дозы, которую я уже не могла получить, потому что Алекс забрал всё, потому что он решил, что я должна пройти через это, что это единственный способ выжить, что это единственный способ вернуть меня.

Он ошибался.

Ломка накрыла меня с головой, как цунами, которое смывает всё на своём пути, и я не могла сопротивляться, не могла бороться, не могла даже дышать, потому что каждый вдох был болью, каждая мысль была агонией, каждое мгновение было борьбой за то, чтобы не сорваться, не закричать, не разбить всё вокруг себя. Я крушила комнату — сбрасывала вещи со столов, разбивала вазы, швыряла стулья в стены, рвала шторы, била кулаками по стеклу, оставляя на нём кровавые следы, которые потом долго не заживали. Я кричала — на него, на себя, на весь мир, который не хотел меня слышать, не хотел понимать, не хотел видеть, что я умираю.

Стены комнаты были исписаны моими криками, залиты слезами, отмечены следами моих рук, которые оставляли на них тёмные пятна. Я не знала, как долго это продолжалось — минуты, часы, дни. Время потеряло смысл, как и всё остальное. Я была просто существом, которое двигалось, дышало, кричало, но перестало быть человеком.

Когда я переставала крушить, меня накрывала тишина — и она была хуже, чем любой шум, который я могла создать. В этой тишине я слышала свой собственный голос, который шептал мне, что я никто, что я ничто, что я не справлюсь, что я умру, что никто не придёт за мной, что я останусь одна в этой комнате, в этом теле, в этой жизни, которая никогда не станет лучше.

Я просыпалась каждую ночь, задыхаясь от панических атак, которые сжимали горло так сильно, что я думала, что задохнусь, что это конец, что я больше никогда не смогу вдохнуть, и я хваталась за стены, за пол, за любую опору, которая могла удержать меня в этой реальности, которая казалась мне всё более призрачной, всё более чужой, всё более невыносимой. Я кричала, звала Алекса, да кого угодно, но никто не приходил, потому что никто не мог помочь мне, потому что я должна была пройти через это сама.

Гнев сменялся обидой — на Алекса, на себя, на весь мир, который был так несправедлив ко мне. Я ненавидела его за то, что он запер меня здесь, за то, что он отобрал у меня последнее, что оставалось — возможность забыться, возможность убежать от реальности. Но потом обида сменялась страхом — страхом, что я никогда не выберусь из этой комнаты, никогда не стану прежней, никогда не почувствую себя живой вновь. Страх переходил в панику, паника — в апатию, и я просто лежала на полу посреди разрушенной комнаты, глядя в потолок, не чувствуя ничего, кроме пустоты, которая становилась всё глубже, всё холоднее, всё безнадёжнее.

И тогда приходил Джордж.

Он всегда появлялся в самый тяжёлый момент, когда я уже не могла ничего, кроме как лежать в этой пустоте, которая стала моим единственным убежищем. Он находил меня среди осколков моей разрушенной жизни, среди разбитых вещей, которые я крушила в приступах бессильной ярости, среди следов моей собственной крови на стенах, и просто садился напротив, не задавая вопросов, не осуждая, не пытаясь успокоить меня, потому что он знал, что слова сейчас бессильны.

Он говорил не много. Иногда он просто сидел, пока моё дыхание не выравнивалось, пока руки переставали дрожать, пока я могла снова говорить. Иногда он просил меня просто дышать — медленно и глубоко. Иногда он задавал вопросы, которые я не могла проигнорировать, потому что они были слишком точными.

— Что вы чувствуете сейчас? — спрашивал он, резко контрастируя своим спокойным голосом с той бурей, что бушевала в моей груди.

— Злость, — отвечала я, потому что это было самое простое и понятное чувство, которое я могла назвать.

— И что вы злитесь?

— На него, — говорила я, и это было правдой, но не всей правдой, потому что я злилась и на себя, и на весь мир, и на эту комнату, которая стала моей тюрьмой, и на эту жизнь, которая стала моим проклятием.

— Нет. Вы злитесь на то, что не можете контролировать своё тело. На то, что оно не слушается вас. На то, что оно продолжает бороться, даже когда вы сдались.

И это было правдой, и это было больнее всего. Я злилась на своё тело, которое предавало меня, которое требовало того, чего я не могла ему дать, которое продолжало бороться, когда я уже давно хотела просто исчезнуть.

— Это пройдёт, — говорил он, и я знала, что он прав, но я не могла поверить в это, потому что каждый день был хуже предыдущего, и я не знала, сколько ещё я смогу выдержать. — Это просто химия. Ваш организм перестаёт зависеть от наркотика. Ему нужно время, чтобы восстановиться. Это не навсегда.

— А что навсегда?

— Вы. Вы останетесь. Если сможете пройти через это, вы останетесь. И это будет самое трудное, что вы когда-либо делали в своей жизни. Но вы сможете.

Я не знала, сколько ещё дней продлится этот кошмар, не знала, выйду ли я когда-нибудь из этой комнаты и стану ли я прежней. Но я знала, что каждый раз, когда Джордж уходил, в моей груди оставалась та самая маленькая искра, которая не давала мне угаснуть окончательно. Я цеплялась за неё, как за последнюю соломинку, которая могла помочь мне выжить в этом аду. Потому что если я потеряю эту искру — я потеряю всё.

Я не слышала, как открылась дверь. Не слышала шагов. Я просто сидела на полу посреди разрушенной комнаты, среди осколков вазы, которую разбила утром, среди следов собственной крови на стенах, которые остались после того, как я пыталась пробить стекло, чтобы выбраться из этой клетки. Мои колени были подтянуты к груди, руки обхватывали их так крепко, будто я пыталась удержать себя от того, чтобы не развалиться на части, и я смотрела в одну точку на стене, не видя её.

— Алиса.

Его голос прозвучал тихо, почти неуверенно, но я узнала его сразу: этот низкий, ровный тембр, который я так ненавидела и так любила одновременно, который преследовал меня в моих снах, который звучал в моей голове каждый раз, когда я пыталась забыть его, когда я пыталась убежать от него, когда я пыталась перестать чувствовать то, что чувствовала.

Я подняла голову, и в тот момент, когда я увидела его — стоящего в дверях, с этим встревоженным выражением лица, которое он пытался скрыть, но которое я видела, потому что я знала его лучше, чем он знал себя, — я почувствовала, как внутри меня что-то взрывается. Не искра, не огонь — настоящий взрыв, который вырвался наружу, не оставляя мне ни секунды на раздумья, ни возможности остановиться, ни шанса подумать о том, что я делаю.

Я вскочила и бросилась на него, не думая, не анализируя, не контролируя свои движения — просто позволила своей ярости, своей боли, своему отчаянию вырваться наружу, как вода, прорвавшая плотину, которую я так долго выстраивала. Я колотила его в грудь кулаками, чувствуя, как мои костяшки врезаются в его твёрдые мышцы, как боль от ударов отдаётся в руках, но я не могла остановиться, я не хотела останавливаться, потому что если остановлюсь, я просто сломаюсь.

— Это ты! — кричала я, и мой голос срывался на хрип, смешиваясь со слезами, которые текли по щекам. — Это всё из-за тебя! Из-за тебя я здесь! Из-за тебя я потеряла всё! Всё! Ты слышишь меня?! — он стоял неподвижно, позволяя мне бить его, не пытаясь защититься, не пытаясь остановить меня, и это было хуже всего, потому что если бы он сопротивлялся, если бы он кричал на меня в ответ, я могла бы продолжать ненавидеть его, могла бы продолжать обвинять его во всех своих несчастьях, но он просто стоял и позволял мне выплескивать на него всю свою боль и ярость. — Из-за тебя я потеряла свои волосы! — мой крик срывался на ультразвук, от которого закладывало уши, но я не останавливалась. — Я не узнаю себя в зеркале! Я смотрю на себя и вижу чужую женщину, лысую, сломленную, пустую, и я ненавижу её! Я ненавижу себя! Я ненавижу тебя за то, что ты сделал меня такой! — продолжаю бить его, чувствуя, как мои руки слабеют, а удары становятся всё менее сильными, — Я потеряла своё будущее! Я потеряла свою репутацию! Я потеряла свой ресторан! Я потеряла всё, что имело для меня значение! И знаешь, что самое смешное? Я потеряла его ещё до того, как они заперли меня в том подвале! Я потеряла себя, когда встретила тебя! Когда я впустила тебя в свою жизнь! Когда я поверила, что ты можешь сделать меня счастливой! — руки начинают дрожать, колени слабеют, а я начинаю оседать на пол, не в силах больше держаться, не в силах продолжать эту бесконечную борьбу, которая стала моей жизнью. Алекс поймал меня: его руки обвили талию, притягивая к себе, — Я потеряла его, — прошептала я, чувствуя, как слёзы душат меня, — Я потеряла нашего ребёнка, Алекс. Я потеряла его, даже не зная о нём. Он ушёл, а я даже не успела узнать, что он был. И это ты сделал со мной. Ты и твоя гордыня, твоя уверенность в своей непобедимости, твоя проклятая игра, в которой я была просто пешкой. — его руки сжимаются вокруг меня крепче, когда он прижал меня к себе, и я ненавидела это прикосновение, потому что оно было слишком тёплым, знакомым, желанным. — Я ненавижу тебя. Я ненавижу тебя за то, что ты сделал со мной. За то, что ты превратил меня в эту женщину, которую я не узнаю. За то, что ты был рядом, когда я не хотела тебя, но исчез, когда ты был мне нужен. Я ненавижу тебя за то, что ты заставил меня полюбить тебя. — я чувствовала, как его дыхание становится прерывистым, как его руки сжимаются вокруг меня сильнее, но я не могла остановиться, не могла сдержать свои слова, которые вырывались из меня, как яд, который я носила в себе так долго. — Я проклинаю тот день, когда я встретила тебя, — сказала я уже холоднее. — Проклинаю тот день, когда я стала твоей женой. Я проклинаю каждый момент, когда я думала, что ты можешь измениться, что ты можешь стать тем, кто мне нужен. Ты не изменился. Ты никогда не изменишься. И я больше не хочу быть частью этого. — резко вырываюсь из его рук, чувствуя, как его пальцы скользят по моим плечам, как он пытается удержать меня, но я не позволяю ему, отступаю назад, к окну, к свету, который проникает через стекло, — Принеси мне документы на развод, — выплёвываю яростно, обхватывая себя руками. — Я хочу подписать их. Я хочу избавиться от тебя, от этой фамилии, от этого кошмара, в котором я жила все это время. Я хочу быть свободной и забыть, что ты когда-либо существовал. И я хочу, чтобы ты ушёл и больше никогда не возвращался.

Он смотрел на меня, и я видела, как его лицо меняется, как в нём появляется то самое холодное, расчётливое, почти безжизненное выражение. Но я видела, как под этой маской что-то дрожит, что-то, что он пытается скрыть, но не может, потому что я знала его достаточно хорошо, чтобы видеть его слабости.

— Ты не это имеешь в виду. Ты просто злишься и не хочешь развода. Ты хочешь, чтобы я боролся за тебя.

— Ты ничего не знаешь, — буквально прорычала я, сдерживая порыв вновь наброситься на него. — Ты думаешь, что знаешь меня, потому что я спала с тобой? Или может великий и ужасный Александр Джонатан Андерсон считает, что може читать мои мысли, потому что ты привык контролировать всё вокруг? Ты ошибаешься. — резко приближаюсь, ударяясь своей грудью о его, — Я не хочу, чтобы ты боролся за меня. Я хочу, чтобы ты исчез из моей жизни. Навсегда. Я хочу забыть, что я когда-либо была твоей женой и что я когда-либо любила тебя.

Я видела, как его глаза темнеют, как его челюсть сжимается, как он пытается сдержать ярость, которая всегда была в нём, но он не произносит ни слова, просто смотрит на меня, раздражая мои нервы до предела. Продолжи он в том же духе ещё пару минут, я просто взорвусь от концентрации ярости в венах.

— Ты этого хочешь? — спросил он холодно, но я всё же уловила в его голосе трещину. Извращённое удовольствие наполнило моё тело, диктуя следующие слова:

— Я хочу, чтобы ты ушёл. Я хочу, чтобы ты оставил меня в покое. Я хочу, чтобы я могла жить своей жизнью, не оглядываясь на тебя, не чувствуя твоего присутствия в каждом углу, в каждой тени, в каждом моменте, который я пытаюсь забыть.

Он стоял передо мной весь такой холодный и неприступный. Однако, сложно скрыть, как его руки сжимаются в кулаки, плечи напрягаются, или как он пытается найти слова, которые могли бы остановить меня. Но он не находит их, потому что я уже сказала всё, что должна была сказать, я уже выплеснула всё, что носила в себе все эти недели и совершенно не жалела об этом.

Алекс развернулся и направился к выходу, не сказав ни слова. Я смотрела ему в спину, чувствуя, как внутри меня что-то умирает, как та самая последняя надежда, которую я так долго держала в себе, начинает угасать, оставляя после себя только пустоту. Он остановился на пороге на мгновение, и я видела, как его рука замирает на дверной ручке, как он колеблется, но потом он отпускает ручку, и дверь открывается, он делает шаг вперёд, и она остаётся открытой за его спиной.

Он не закрыл её. Он не запер меня. Он просто ушёл. И теперь я свободна.

***
Комната для переговоров в головном офисе Anderson Enterprises была холодной, стерильной, выдержанной в тех самых серо-белых тонах, которые всегда казались мне безжизненными, как сама корпорация или как сам Алекс. Пахло дорогим паркетом, свежей печатной краской и чем-то неуловимо-холодным, каким-то стерильным и отстранённым — тем самым запахом, который всегда сопровождал всё, что было связано с ним.

Я сидела за длинным столом, за которым чувствовала себя маленькой и беззащитной, напротив меня сидел Алекс — безупречный, собранный, холодный, с тем самым выражением лица, которое всегда появлялось у него, когда он решал, что пора взять ситуацию под контроль. Его костюм сидел на нём идеально, каждый шов, каждая пуговица, каждая складка были на своих местах, и я смотрела на него и думала о том, как много времени прошло с тех пор, как я впервые увидела его, как много всего случилось, как много мы потеряли, как много разрушили, и как мало осталось от той любви, которая когда-то была между нами.

Рядом с ним сидел его адвокат — мужчина с проницательными глазами и дорогим костюмом, который, казалось, был готов к любому повороту событий. С другой стороны стола сидел мой адвокат — женщина в строгом сером костюме, с аккуратно уложенными волосами и безучастным голосом, который она использовала, чтобы оглашать условия развода, как будто это был просто очередной контракт, а не конец целой жизни.

— Итак, — начала она, открывая папку, — согласно брачному контракту, подписанному между сторонами, Алиса Мельникова получает пятьдесят процентов от общего состояния Александра Андерсона на момент расторжения брака, включая недвижимость в Нью-Йорке и Москве, а также долю в совместных бизнес-проектах...

— Добавьте ещё и квартиру в Лондоне, — перебил её Алекс слегка весёлым голосом, явно показывая он всё ещё руководит парадом. — Я хочу, чтобы у неё было место, где она могла бы укрыться от дождя. Она никогда не любила лондонскую погоду.

Бросаю на него взгляд из-под ресниц, покачав головой от абсурдности его реплики. Алекс же ухмыльнулся уголком губ и откинулся в кресле, закатывая рукава рубашки небрежным движением. Это переключило моё внимание, но не настолько, чтобы сбить с толку. Даже не смотря на то, что в серых глазах вспыхивало это насмешливое и даже горделивое выражение.

— Я думаю, что у нас есть всё необходимое, чтобы продолжить, — вступил в разговор его адвокат, прокашлявшись.

Алекс подписал бумаги быстрым, почти небрежным движением. Его ручка плавно скользила по бумаге, оставляя после себя тёмные следы, которые были не просто подписями — они были концом чего-то важного, концом того, что мы строили, концом того, что мы разрушили. Он взял папку и, не глядя на меня, швырнул её через весь стол — и она с глухим звуком приземлилась прямо передо мной. Мой раздражённый взгляд встречается с его насмешливым, будто бы вызывающим, но я не проронила ни слова. Вместо этого, мои глаза остановились на этой тонкой стопке бумаг, которая была моей свободой и моим проклятием одновременно.

Я взяла папку в руки, и на мгновение мои пальцы дрогнули. Минутное сомнение вынудило конечности задрожать, а сердце забиться с удвоенной силой. Его адвокат заметил это — он перевёл взгляд на мои руки и в нём появляется что-то среднее между интересом и пониманием.

— Вы всё ещё можете подумать, миссис Андерсон, — сказал он, и его голос звучал мягко, почти участливо. Я подняла на него взгляд, в котором было столько холода, столько решимости, столько той самой уверенности, которую я нашла в себе после того, как прошла через этот ад, что он отвел глаза.

— Обойдусь без ваших советов.

Я взяла ручку — ту самую, которую он швырнул мне вместе с папкой — и, не давая себе времени на сомнения поставила свою подпись в том месте, где она была нужна.

— Брак между Алисой Мельниковой и Александром Андерсоном официально считается расторгнутым, — объявил мой адвокат почти торжественным голосом.

Я медленно поднялась, чувствуя, как ноги дрожат подо мной, а в голове шумит. Алекс тоже поднялся из-за стола — медленно, почти лениво, с той самой холодной грацией, которая всегда была его главным оружием. Он поправил галстук, посмотрел на меня, и в его взгляде не было ни боли, ни сожаления. Он протянул мне руку — простое, формальное рукопожатие, которое должно было означать, что всё кончено, что мы расстаёмся цивилизованно, что он желает мне всего наилучшего, что он готов отпустить меня.

Я смотрела на его руку, на эту протянутую ладонь, которая когда-то держала меня так крепко, что я верила, что никогда не упаду, и я чувствовала, как внутри меня поднимается незнакомое мне презрение к человеку напротив. Поднимаю взгляд и смотрю ему прямо в глаза — в эти серые глаза, которые я так любила, которые я так ненавидела, которые преследовали меня в моих снах и в моих кошмарах, — позволяя разглядеть каждую эмоцию в деталях: боль, злость, презрение, отчаяние, и даже ненависть, которую я носила в себе все эти месяцы, которая была моей единственной правдой, которая была моим единственным способом выжить.

Разворачиваюсь и медленным шагом удаляюсь из этого злополучного места, лопатками ощущая тяжёлый взгляд серых глаз. Но отныне меня это не беспокоит.

Отныне я свободна. Я больше не его жена, не Элис Андерсон. Теперь я снова просто Алиса Мельникова — женщина, которая потеряла всё, что имела, но которая, возможно, наконец смогла найти саму себя. И я шла по этому коридору, чувствуя, как с каждым шагом он уходит в прошлое, как я оставляю его позади, как я вхожу в новую жизнь, полную неизвестности, но свободную от него.

Теперь всё вернулось на свои места.