Глава 3
Рисовала воздушные замки,
Сочиняла принцесс и драконов,
Презирая границы и рамки,
Создавала иные законы.
Забиралась на шпили и крыши
И беспечно ходила по краю.
Мир молчал, мир, казалось, не слышал,
А потом вдруг сказал: «Поиграем?»
Сознание возвращалось медленно. Сначала вернулись звуки: плеск волн, крики чаек и негромкие чужие голоса. Потом вернулось обоняние – пахло деревом, солью, морем и... псиной. Я попыталась шевельнуться, и затылок прострелила острая боль. Запах усилился, вызывая тошноту. Усугубляло положение и мерное раскачивание палубы. Приоткрыв один глаз, я увидела над собой серое предрассветное небо, расчерченное полосами темных облаков. Где-то рядом горел фонарь, отбрасывая пляшущие тени на борта лодки. Еще одна попытка пошевелиться привела к очередному приступу тошноты.
– Очнулась, что ли, девонька?
Голос прозвучал совсем рядом, и я невольно дернулась, стараясь отодвинуться подальше от его обладателя. Плечо уперлось во что-то острое, и шуба (или что это было лохматое и пахнущее псиной?) начала сползать. Распахнув глаза, я поняла две вещи: под шубой на мне ничего нет, и я действительно нахожусь на борту деревянного судна. Спасительную мысль «это сон» отогнала острая боль в горле и затылке. Во сне ведь ничего болеть не может? Правда?
Говоривший сидел рядом, глядя на меня из-под повязки, стягивавшей его лоб. Я бы не взялась определить его возраст. Волосы под повязкой были седыми, но глаза смотрели зорко. Да и руки, не перестававшие вязать рыболовную сеть, двигались проворно и ловко.
– Где я? – произнести это вслух почти не получилось, но он понял.
– Позади все, – произнес он и вдруг улыбнулся обветренными губами.
«А вот это еще вопрос!» – подумалось мне. Но испугаться всерьез пока не получилось. Наверное, для моего мозга все случившееся оказалось непосильным испытанием, и он пока решил просто принимать все, как есть.
– Где моя одежда? – снова проскрипела я. Горло драло нещадно, но, по сравнению с общим положением вещей, это, пожалуй, было мелочью.
– Сушится, – он снова улыбнулся, а потом добавил: – Ох, и напугала ты нас, голубка! – и посмотрел при этом так, будто... Будто он меня знал!
– Я... Кто вы?
– Я – Улеб. Не признала? – ответил он так, словно это все объясняло.
«Улеб». Такое имя встречалось только в книгах про древнюю Русь. Неужели, правда, ролевики? Но тогда тем более откуда я могу его знать? Это какой-то розыгрыш? И все же, что-то удерживало меня от того, чтобы потребовать прямого ответа, поэтому я просто осторожно произнесла:
– Хорошо... Улеб. Я... нет, не признала.
После этих слов мужчина вдруг нахмурился и отложил в сторону снасти.
– Ты потерпи, – зачем-то сказал он. – Сейчас воеводу позову. Он только... потерпи. Скоро уже.
Воеводу? Скоро? Я ничего не поняла из его объяснений. Впрочем, я вообще ничего не понимала, поэтому просто сцепила руки в замок под невыносимо пахшей шубой и попыталась не трястись.
– К-куда мы плывем?
– К берегу.
– Господи! Я понимаю, что не в открытое море. К какому берегу? – шок наконец начал отступать, и меня затрясло. Прижав ладони к лицу, я попыталась не рыдать в голос.
– К нашему, девонька. Да ты не тревожься так. Ишь, дрожишь, как птица. На вот – выпей.
Моей руки коснулось что-то прохладное. Я осторожно села и посмотрела на протянутую кружку. Она была деревянной, с коваными обручами. Я несколько секунд, как завороженная, разглядывала кружку, понимая, что видела что-то подобное лишь в музеях или на картинках.
– Я не могу. Меня вырвет, – наконец ответила я.
– Не вырвет, девонька. Пей.
В кружке оказалось что-то похожее на квас, только с запахом трав. Жидкость была теплой и, вопреки предчувствиям, неплохой на вкус. Но самое удивительное – желудок почти сразу успокоился.
– Мне нужно одеться, – твердо сказала я, возвращая кружку. И, спохватившись, добавила: – Спасибо.
Человек усмехнулся в бороду. Совсем по-отечески.
– Да разве на тебя тут одежду найдешь? Разве что Олегову? Так он... сам, – Улеб сделал странный жест куда-то за борт, а потом встал с ловкостью, которая точно была мне не доступна, особенно на качающейся палубе, и отвернулся, чтобы уйти.
– Куда вы? – пролепетала я, вдруг представив, что останусь одна среди... среди... незнакомых людей.
О да! А этот товарищ, назвавшийся странным именем, мне, конечно, знаком. И у него, конечно, самые добрые намерения. Я сглотнула, вновь почувствовав тошноту.
– Вернусь, девонька. Отдыхай пока.
Он скрылся за куском плотной ткани, свисавшим с палубы (или как она правильно называется?), я же глубоко вздохнула, поморщившись от запаха псины, и начала осторожно оглядываться по сторонам. Я лежала на широкой деревянной скамье у борта. Утренний ветер трепал кусок грязной ткани, которой была отгорожена эта часть лодьи. Скудный свет кованого фонаря выхватывал корабельные снасти и деревянные части судна. Почему мне на ум пришло слово «лодья», когда я увидела надвигавшегося на меня монстра? Я не знала. Возможно, оно называлось как-то иначе.
Судно было действительно старое, а не стилизованное под старину. Дно не было дощатым – во всяком случае, я не увидела стыков. Словно оно было выдолблено из цельного ствола. И я даже не могла себе представить размер дерева, использовавшегося для его изготовления. Борт, к которому крепилась скамья, был дощатым и пах смолой. Доски здесь соединялись металлическими скобами, покрытыми ржавчиной. Я не могла этого объяснить, но казалось, что судно насквозь пропахло морем и ветром. А еще оно словно дышало. Как любая вещь с долгой историей. Сколько бы денег не вложили в него современные любители старины, вряд ли они добились бы подобного результата. Да и Улеб не походил на дядечку из соседнего двора. Весь его облик – от несвежей повязки на лбу и кудрявой бороды до поскрипывающих сапог – был каким-то нездешним. Несмотря на головную боль, я села, прислонившись к борту, и, за неимением ничего лучшего, натянула на себя надоевшую шкуру. Что происходит?
Я тщетно прислушивалась к негромким голосам, силясь понять хоть слово. Говорили тихо. Говорили мужчины. Голоса были низкими и незнакомыми. Внезапно речь стала быстрой, взволнованной, и послышались тяжелые шаги. Кто-то бежал. Бежал в мою сторону. Я сжалась на жесткой скамье.
Тяжелая ткань отодвинулась, и в пятно света шагнул сначала Улеб, а за ним показался человек, первое впечатление от которого я могла бы озвучить одним словом: витязь. Он был высоким и могучим. Если бы здесь был потолок, так бы и напрашивалось «подпирает потолок». Услышав от Улеба «воевода», я ожидала увидеть человека как минимум средних лет, но мужчина был неожиданно молод. Широкие плечи под свободной рубашкой, кожаный ремень... с ножнами. Из ножен торчала рукоять ножа. Почему-то взгляд зацепился за эту костяную рукоять и никак не мог оторваться. В мозгу набатом стучала мысль: «Это же настоящий нож, и его обладатель, наверняка, умеет им пользоваться». Я сглотнула, заглянув в лицо мужчине, стараясь разглядеть черты при довольно скудном освещении. Темноволосый. Кажется, темноглазый – с такого расстояния понять сложно. Пожалуй, я бы даже назвала его красивым, если бы в тот момент мне не было так страшно. Волосы длиной как у Улеба – чуть касаются плеч. На лбу тоже повязка – то ли ранен, то ли чтобы волосы не мешали. Правильные черты лица, волевой подбородок. Несмотря на молодость, в нем угадывалась властность. Впрочем, чего еще ожидать от воеводы...
Мужчина несколько мгновений пристально меня разглядывал, а потом бросился ко мне, вмиг очутившись на коленях рядом со скамьей. Могучие руки оказались неожиданно бережными: подхватили под спину, прижали к груди. Его влажные волосы касались моего лба, а он все раскачивал меня и повторял как заведенный:
– Всемилка... Всемилушка...
Имя отозвалось тупой болью в затылке. Я откуда-то его знала, только в тот момент не могла понять, откуда.
На миг мне показалось единственно верным решение оттолкнуть этого человека и сказать, что я – Надежда, Надюшка, как называла мама. И вообще, что все это сон. Но сильные руки продолжали гладить меня по волосам, больно цепляясь мозолями и заставляя жмуриться. И я не смогла сказать ничего.
Наконец он отстранился и посмотрел мне в глаза. Во взгляде было столько боли, что я невольно отшатнулась.
– Все позади теперь. Все прошло. Отдыхай.
Я заторможенно кивнула и позволила уложить себя на скамью и закутать в шубу. Мне нечего было сказать. Я вдруг с пугающей очевидностью поняла, что это все настоящее. Не бутафория, созданная по капризу богатых людей, а настоящий корабль. И Улеб, поправивший на мне отсыревший мех и повторивший в сотый раз «все позади, отдыхай. Все хорошо», – тоже настоящий. Как и мужчина, во взгляде которого облегчение мешалось с болью. Самым естественным в тот момент мне казалось выплакаться, чтобы вместе со слезами ушли стресс и страх. Но я не могла. У меня просто не осталось сил. Я вдруг почувствовала, что погружаюсь в какую-то вязкую муть. Меня бил озноб, и в этом мутном мареве на грани яви и обморока кто-то настойчиво повторял одно и то же имя. «Всемила...». Хрипло, сорванно, не веряще.
Я хотела попросить его замолчать, но вместо этого потеряла сознание.