Глава 6
Никто из нас не выберется отсюда живым...
- Скажите, мистер Оливандер, а вы... умеете петь?
– Петь? – тихий, хриплый старческий смех гулко отражался от каменных стен их персональной камеры, и Олливандер тут же резко умолк, испуганно озираясь по сторонам. – Ну что вы, милая моя, это дело ваше, молодое – петь, а старикам вроде меня остается лишь сидеть в стороне и услаждать свой слух.
– Но ведь одному петь совсем-совсем не интересно. Я могла бы попросить нарглов составить мне компанию, но, кажется, им здесь не нравится – за всё время ни одну мою вещь не стащили...
– Нарглы? – рассеянно переспросил старик, и голос Луны тут же ожил.
– Вы никогда о них не слышали? – поспешно переспросила она, и в ответ на тихое Олливандерово «нет» начала тараторить. – Но ведь волшебные палочки из омелы – одни из самых сильных в любовных чарах, вы должны это знать, а нарглы живут именно...
– Милая моя, омела совершенно не подходит для изготовления волшебных палочек, она не способна пропускать магию волшебника и давать ей выход в реальный мир.
– Но мой папа говорит... – упрямо продолжала Луна, но старик опять её перебил.
– А Ваш отец когда-нибудь изготовлял волшебные палочки?
– Нет, но...
– Тогда, я думаю, Вам стоит довериться мнению человека, вся семья которого занималась этим, – ломкий голос Олливандера сменился тяжёлым, надрывным кашлем, и Луна тут же подвинулась к нему, нежно поглаживая дрожащую спину.
– Когда-нибудь мы с Вами отсюда выберемся, мистер Олливандер, и тогда я обязательно познакомлю вас с нарглами. Они... не слишком дружелюбны, хотя, возможно, так происходит только со мной, но Вы-то точно должны им понравиться!
– Милая моя, Вы правда верите, что нам удастся выбраться отсюда живыми? – грустно спросил старик, откашлявшись и украдкой вытирая рот тыльной стороной руки.
– Ну конечно же! Нас обязательно спасут, я в этом уверена. Вы ведь хороший человек, мистер Олливандер, и никогда в жизни не делали ничего плохого, разве Вы заслужили умереть в этом подземелье? Нет, а значит, обязательно найдётся кто-то, кто заступится за Вас. Я обязательно сделала бы это сама, если бы только могла, но, к сожалению, Вам досталась лишь моя компания.
– Ваша компания – это лучшее, что я мог бы получить в своей жизни. Боюсь, если бы не Вы – дряхлый старик по имени Гаррик Олливардер уже провёл бы свои последние дни здесь и давно отправился в другой мир, – грустно улыбнулся он, и прежде, чем Луна успела что-то ответить, продолжил. – Но, кажется, вы хотели спеть, разве нет? Уж будьте добры, порадуйте старика, у него и без того осталось слишком мало хорошего в жизни.
- Знаете, думаю, это очень грустно – петь самой себе в день рождения. Вот если бы Вы всё-таки составили мне компанию...
– Так у Вас сегодня день рождения, милая? Почему же вы молчали? Если вам так хочется – в честь праздника я могу сделать исключение...
– Правда? – Олливандеру казалось, что даже в темноте подземелья видно, как большие, вечно удивленные глаза Луны засветились счастьем. – Это было бы лучшим подарком для меня!
- Ну что же, если перед смертью старик ещё может сделать что-то хорошее в этой жизни – то почему бы не попробовать?
***
Представьте себе мальчика.
У этого мальчика есть семья, он обеспечен и любой его каприз исполняется тут же, стоит лишь озвучить желание. Его друзей сложно назвать друзьями, но мальчику достаточно их внушительного присутствия, а почему они рядом – совсем неважно. У мальчика есть определённые идеалы, определённые взгляды на жизнь, которые веками царили в его семье, и он уверен в истинности этих убеждений. А потом упорядоченная, правильная жизнь мальчика вдруг оказывается хрупка, как карточный домик, но он осознает это лишь тогда, когда лежащая прямо под ним карта уплывает из-под ног, и мальчик стремительно летит вниз, теперь лишённый возможности выбирать, потому что совсем недавно уже сделал свой неправильный выбор.
Мальчик вляпался, по самые уши вляпался.
Он был уверен, что силён. Был уверен, что пытать, убить человека ради достижения цели – это очень просто, но реальность вдруг показала, что все совсем не так. Его жизнь больше не его жизнь, его дом больше не его дом, он сам – слаб, труслив и беспомощен. На каждом шагу мальчика поджидают те, к кому он сам когда-то мечтал принадлежать – Пожиратели смерти, кровожадные, плотоядно ухмыляющиеся, требующие, чтобы он был таким же, как и они.
И мальчику страшно.
Страшно поворачивать за угол, страшно заглядывать в глаза тётушке, страшно от разочарования, сквозящего во взгляде сломленного отца. Страшно испытывать боль. С некоторых пор он – никто, а «никому» нигде нет места.
«Отнеси еду – ты только на это и годен...» – брезгливо бросает тётушка, и мальчик не знает, куда девать глаза. Если он поднимет взгляд на тётушку – она увидит страх, если потупится – она всё равно осознает, что мальчик боится. Но тётушка только фыркает так, что по коже бегут испуганные мурашки, и отворачивается, а мальчик спешит убраться оттуда подальше.
Он знает, куда нести еду.
Подземелья промозглые и сырые, Драко практически чувствует, как влажный воздух продирает путь через его горло к легким, но продолжает спускаться. Странным образом ему вдруг становится... легче? Здесь за каждым углом не таятся ни осуждающий взгляд отца, ни брезгливо поджатые губы тётушки, ни обречённые глаза матери, ни насмешки Пожирателей, ни гнев Тёмного лорда...
А чего ещё он может желать?
Но когда мальчик подходит к двери, ведущей в нужное ему подземелье, он слышит это.
Пение.
Нестройное, не попадающее в ноты.
Два голоса: один - по-старчески хриплый, другой – по-девичьи звонкий.
Драко застывает, не в силах слушать этот признак продолжающейся жизни от людей, которые давно должны были отчаяться. В его душе поднимается зависть – почему, ПОЧЕМУ они, пленники, измученные, изголодавшиеся, столько раз подвергавшиеся пыткам чувствуют себя свободнее, чем он в родном доме?
Почему в их голосах слышится надежда, которую потерял он?!
Мальчик опускает поднос на пол, прижимается к двери и съёживается в комок. Жалость к себе отчаянной волной затапливает его душу, но мальчик ещё не осознает, что нашёл в этом чужом ему месте маленький уголок, где не так страшно, не так тоскливо, не так одиноко. Где ему, продрогшему в согретом заклинаниями доме до самой глубины сердца, вдруг становится чуточку теплее.
***
— Они говорят, что поймали Поттера, — сказала Нарцисса сыну. — Драко, подойди.
Малфой медленно двинулся в сторону троих ребят.
Неужели они действительно поймали Поттера? Но это значит, что... Тёмный Лорд победил... Нет, нет, Поттер не мог попасться.
— Ну, что скажете? — проскрежетал оборотень.
Лицо Поттера раздулось до невероятных размеров. Чёрные волосы доставали до плеч, на подбородке лежала тёмная тень.
— Ну что, Драко? — с жадным интересом спросил Люциус Малфой. — Это он? Это Гарри Поттер?
— Н-не знаю... Не уверен, — ответил Драко.
Он старался держаться как можно дальше от Сивого и явно боялся посмотреть на Гарри, точно также как Гарри боялся посмотреть на него.
— Да ты погляди хорошенько! Подойди к нему поближе! Драко, если мы передадим Поттера в руки Тёмного Лорда, нам всё прос...
— Давайте-ка не будем забывать, кто его поймал на самом деле, а, мистер Малфой? — с угрозой проговорил Фенрир.
— Конечно-конечно! — нетерпеливо отозвался Люциус.
Он сам приблизился к Гарри, так что тот, хоть и заплывшими глазами, во всех подробностях мог разглядеть обычно такое равнодушное бледное лицо. Гарри смотрел из-за раздувшейся маски своего лица, как из-за тюремной решётки.
— Что вы с ним сделали? — спросил Фенрира старший Малфой. — Почему он в таком состоянии?
— Это не мы!
— На мой взгляд, похоже на Жалящее заклинание, — объявил Люциус.
Серые глаза внимательно осмотрели лоб Гарри.
— Здесь что-то виднеется, — прошептал он. — Может быть, и шрам, только туго натянутый... Драко, иди сюда, посмотри как следует! Как ты считаешь?
Теперь лицо Драко тоже оказалось прямо перед Гарри. Они с отцом были удивительно похожи, только старший Малфой был вне себя от волнения, в то время как Драко смотрел на Гарри неохотно и даже, кажется, со страхом.
— Не знаю я, — пробормотал он и отошёл к Нарциссе, стоявшей у камина.
— Мы должны знать наверняка, Люциус! — крикнула она мужу холодным, ясным голосом. — Нужно совершенно точно убедиться, что это Поттер, прежде чем вызывать Тёмного Лорда... Эти люди сказали, что взяли его волшебную палочку, — прибавила она, разглядывая палочку из терновника, — однако она совсем не подходит под описание Олливандера. Если тут ошибка и мы зря побеспокоим Тёмного Лорда... Помнишь, что он сделал с Долоховым и Роулом?
— А грязнокровка? — прорычал Фенрир.
— Постойте, — резким тоном произнесла Нарцисса. — Да! Она была с Поттером в ателье у мадам Малкин! Я видела фотографию в «Пророке»! Смотри, Драко, это Грейнджер?
— Не знаю... Может быть... Вроде да...
— А это — мальчишка Уизли! — вскричал Малфой-старший, остановившись напротив Рона. — Это они, друзья Поттера! Драко, взгляни, это действительно сын Артура Уизли, как его там?..
— Вроде да, — не оборачиваясь, повторил Драко. — Может, и он.
За спиной у Гарри открылась дверь. Послышался женский голос, при звуке которого Гарри окончательно перепугался.
— Что здесь происходит? В чём дело, Цисси?
Беллатриса Лестрейндж медленно обошла пленников кругом и остановилась справа от Гарри, глядя на Гермиону из-под тяжёлых век.
— Это же та самая грязнокровка! — вполголоса проговорила она. — Это Грейнджер?
— Да, да, Грейнджер! — откликнулся Люциус. — А рядом с ней, похоже, Поттер! Поттер и его друзья попались наконец-то!
— Поттер? — взвизгнула Беллатриса и попятилась, чтобы лучше рассмотреть Гарри. — Ты уверен? Так нужно поскорее известить Тёмного Лорда!
Она засучила левый рукав. Гарри увидел выжженную на коже Чёрную Метку и понял, что сейчас Беллатриса коснётся её и вызовет своего обожаемого повелителя...
— Я сам собирался призвать его! — Люциус перехватил запястье Беллатрисы, не давая ей коснуться Метки. — Я вызову его, Белла! Поттера привели в мой дом, и потому моё право...
— Твоё право! — фыркнула Беллатриса, пытаясь вырвать руку. — Ты потерял все права, когда лишился волшебной палочки, Люциус! Как ты смеешь! Не трогай меня!
— Ты здесь ни при чём, не ты поймала мальчишку...
— С вашего разрешения, мистер Малфой, — вмешался Сивый, — Поттера поймали мы, так что нам и получать золото...
— Золото! — расхохоталась Беллатриса, продолжая вырываться и свободной рукой нащупывая в кармане волшебную палочку. — Забирайте своё золото, жалкие стервятники, на что оно мне? Мне дорога милость моего... моего...
Она вдруг застыла, устремив взгляд тёмных глаз на что-то, чего Гарри не мог видеть. Люциус взликовал, выпустил её руку и рванул кверху свой собственный рукав...
— Остановись! — пронзительно крикнула Беллатриса. — Не прикасайся! Если Тёмный Лорд появится сейчас, мы все погибли!
Люциус замер, держа палец над Чёрной Меткой. Беллатриса отошла в сторону и пропала из поля зрения Гарри. Он услышал её голос:
— Что это такое?
— Меч, — буркнул кто-то из егерей.
— Где вы взяли этот меч? — прошипела она, вырвав волшебную палочку из обмякшей руки Фенрира.
— Как ты смеешь? — зарычал он в ответ. Только губами он и мог шевелить, злобно глядя на неё снизу вверх и оскалив острые зубы. — Отпусти меня, женщина!
— Где вы нашли меч? — повторила она, тыча клинок ему в лицо. — Снейп отправил его на хранение в мой сейф в Гринготтс!
— Он был у них в палатке, — прохрипел Фенрир. — Отпусти меня, я сказал!
— Драко, убери отсюда этот сброд, — приказала Беллатриса, указывая на лежащих без сознания людей. — Если самому их прикончить характера не хватает, оставь их во дворе, я потом займусь.
— Не смей так разговаривать с Драко! — вспыхнула Нарцисса, но Беллатриса прикрикнула на неё:
— Помолчи, Цисси! Положение серьёзнее, чем ты думаешь!
— Если это в самом деле Поттер, нужно позаботиться, чтобы ему не причинили вреда, — пробормотала она как будто самой себе. — Тёмный Лорд желает сам разделаться с Поттером... Но если он узнает... Я должна... Должна знать! — Она снова повернулась к сестре. — Пусть пленников запрут в подвале, а я пока подумаю, что нам делать.
— Нечего распоряжаться в моём доме, Белла!
— Выполняй! Ты даже не представляешь, какая опасность нам грозит! — завизжала Беллатриса.
Она словно обезумела от страха, тонкая огненная струйка вырвалась из её волшебной палочки и прожгла дыру в ковре.
Нарцисса после короткого колебания приказала оборотню:
— Отведите пленников в подвал, Фенрир.
— Постойте! — вмешалась Беллатриса. — Всех, кроме... Кроме грязнокровки.
Сивый радостно хмыкнул.
— Нет! — закричал Рон. — Лучше меня, меня оставьте!
— Если она умрёт во время допроса, тебя возьму следующим, — пообещала волшебница. — Для меня предатели чистокровных немногим лучше грязнокровок. Отведи их в подвал, Сивый, и запри хорошенько, но зубы пока не распускай.
Малфой поспешил убраться из дома, не желая видеть пытки. Если Поттер у них в доме, значит, всё потеряно.
Надежды на спасение больше нет.
***
Драко чувствовал, как его колотит нервная дрожь. Он ведь знал, что это Поттер, конечно же, знал – столько лет учиться бок о бок, никакое жалящее заклятие его бы не провело. А то, что рядом были Грейнджер и Уизли, Малфой тем более понял без проблем.
Но Драко и сам не смог бы сказать, что заставило его невнятно мямлить и говорить, будто не уверен, действительно ли это его бывшие однокурсники. Ведь отец прав, отдай они Лорду Поттера – и им всё было бы прощено, все их прошлые ошибки и провалы были бы забыты!
Вот только...
Что-то в нём самом изменилось, надломилось. Теперь каждый раз, когда Драко смотрел на Тёмного Лорда – он понимал, что не испытывает никакого желания служить ему. Им движет лишь всеобъемлющий страх. Понимал, что два года назад был всего лишь глупым, самодовольным мальчишкой, который ничего не знал о жизни. И если когда-то Драко был уверен: он хочет собственными руками уничтожить и запытать как можно больше грязнокровок, чтобы они не пятнали мир своей поганой кровью – то теперь он не уверен уже ни в чем. В конце концов, убивать и пытать людей оказалось не так легко, как думалось когда-то.
А ещё Драко с ужасом понимал, что завидует Поттеру, Грейнджер, Уизли, завидует Т/И, Лонгботтому, Финнигану и другим студентам, которые все еще борются против Кэрроу в Хогвартсе – они сильные, они знают, чего хотят от этой жизни, они чётко следуют собственным убеждениям.
Два года назад Драко ничего не знал о жизни.
А теперь он знает ещё меньше.
***
Рассказать вам о 1997-1998 годах в Хогвартсе, о боли, страхе и обречённости, о детях, которые взрослеют так рано, так неправильно и так сломлено, о взрослых, которые лишены возможности их спасти?
Рассказать вам о первом уроке маггловедения у Кэрроу, рассказать о Симусе, у которого руки сжимаются в кулаки от бессильной злобы и челюсти стискиваются до боли, когда он слышит очередное «магглы глупое отребье», очередное «магглы как животные», очередное «магглов нужно истреблять»? А в голове у него в это время воспоминания о Дине. О его смехе и улыбках, о его дружеских похлопываниях по плечу и раздражённом закатывании глаз, о его умении часами до хрипоты спорить, что лучше – квиддич или футбол. И под ребрами у Симуса кто-то воет от тоски и боли, и он бы с радостью выдрал глотку голыми руками и Кэрроу, и Снейпу, и даже Волан-де-Морту, если бы это дало гарант того, что лучший друг, презираемый и гонимый новыми порядками магглорожденный, будет рядом. Будет в безопасности.
А может рассказать вам о Лаванде, которая иногда ночами перебирается на кровать к Парвати, сворачивается рядом клубком и тихо плачет ей в ночную рубашку, чувствуя, как знакомые руки бережно гладят по волосам? И ненавидит себя за это, так яростно, пылко ненавидит, ведь она такая слабая, слабая, слабая, и сильная Парвати заслуживает подругу получше, и Гриффиндор заслуживает борца получше, и весь мир тоже заслуживает кого-то получше. Но вместо этого у них всего лишь Лаванда. Поэтому утром Лаванда в очередной раз встанет. Лаванда приведёт в порядок заплаканное лицо. Лаванда улыбнется Парвати, возьмет её за руку и потащит за собой из гостиной. Даже если на самом деле больше всего на свете ей будет хотеться спрятать себя и её под одеялом, подальше от монстров и страхов, наполнивших их жизни.
И о Минерве расскажу, о том, как она смотрит на Северуса – и её внутренности скручивает от смеси жгучей ненависти и отчаянной грусти. Грусти по одинокому, нелюдимому одиннадцатилетнему мальчику. Грусти по начинающему преподавателю, который сжимал губы в тонкую линию и отказывался показывать, в какое отчаяние его приводит то, что никак не удается сладить с толпой упрямых, неуправляемых детей. Грусти по коллеге, с которым они обменивались колкостями, спорили, у какого из их факультетов в этом году окажется кубок по квиддичу и пили чай вечерами в уютной тишине. И часть Минервы отказывается принимать, что этот ребенок, выросший у неё на глазах, стал предателем и убийцей – а другая часть ненавидит Северуса ещё сильнее за ту веру в него, которая продолжает тлеть где-то в сердце. Ненавидит за то, что он – причина страданий десятков, сотен невинных детей, которых Минерва не может спасти от Северуса так же, как не смогла спасти Северуса от него самого.
Мы можем поговорить о Колине, о фотографии Гарри у него под подушкой, на которую он смотрит каждый раз, когда смелость изменяет, и парализующий страх начинает сочиться с кончиков пальцев. Смотрит и вспоминает, что Гарри победил Темного лорда, ещё когда был младенцем. Что встретился с ним лицом к лицу в одиннадцать. Что убил василиска в двенадцать. Что сейчас он тоже где-то там, выживает и борется, смело и преданно сражается за каждого из них. Колин верит, что это так. Колин знает. Когда Колин находится в шаге от того, чтобы сдаться – он черпает храбрость в мыслях о храбрости Гарри. А потом смотрит на своего брата Денниса, такого маленького, такого хрупкого, осунувшегося и непривычно посеревшего и думает – если Гарри сражается за целый мир, я могу найти в себе силы сражаться хотя бы за своего брата. И он находит. В первый, десятый и сотый раз, беря брата за руку и становясь стеной между ним и враз ожесточившимся миром.
Рассказать вам о них? О гонимых, испуганных и отчаянных, с показной, иллюзорной дерзостью глядящих в лицо своим боггартам и продолжающих ступать вперёд вопреки тому, как бесконечно сильно хочется отступить назад.
***
Парень, сидящий по правую руку от Т/И, был её другом, с того момента, как она отвела его к мадам Помфри, когда он упал с метлы.
Да, Невилл – герой, который на протяжении практически всего года защищал Хогвартс.
Т/И крупно повезло, что у неё был такой друг. Она могла положиться на него.
Лонгботтом аккуратно коснулся руки девушки, выводя её из транса.
— Т/И? Всё в порядке?
— А? Что? — не поняла бывшая когтевранка, будто только проснулась. — Извини ты что-то говорил?
— Нет, я только спросил: как ты? Всё хорошо? — опять аккуратно, будто от его слов она развалится, задал вопрос он.
— Нет. В смысле да. Всё хорошо, Невилл, — ответила девушка, всё ещё путаясь в своих мыслях. — Просто задумалась.
Между ними воцарилась тишина. Каждому было, о чём поразмыслить.
— А помнишь, как на втором курсе я сказала, что солнце слишком радостное для такого холодного неба? — вдруг спросила волшебница.
— Да, помню, — моментально ответил друг. — Луна тогда сказала, что тоже это заметила, а я никак не мог понять, о чём вы говорите. Я до сих пор иногда не понимаю всех ваших слов.
— Да, — тепло улыбнулась ты. — А помнишь, как на пятом курсе мы учились вызывать Патронуса? Ты, кстати, так и не сказал, что это было за воспоминание.
— Как и вы с Луной, — улыбнулся в ответ Невилл.
Он немного помолчал и вновь подал голос:
— Почему ты сейчас об этом вспоминаешь?
Т/И пожала плечами.
— Мою лучшую подругу держат в подвале, друзей пытают, а о близнецах я уже давно ничего не слышала. Я просто хочу вспомнить что-то... Хорошее, — глаза увлажнились. Казалось, она всё-таки развалится, но девушка смогла удержать себя в руках.
— О... Ясно, — ответил Невилл и снова замолчал. Впрочем, это длилось не долго. — Помнишь, как ты хотела прочитать все книги в библиотеке, связанные с зельями?
— Невилл, это было на первом курсе! — рассмеялась Т/И. — Я была глупой и наивной. Хотя, по правде говоря, с тех пор мало что изменилось. А помнишь, как...
Это был просто диалог двух людей, которые пережили то, чего случаться не должно, и, казалось, он мог продолжаться вечно.
Т/И знала точно – её друг, Невилл Лонгботтом, всегда был героем, что бы ни думали остальные.