thirty-third part
Кто-нибудь из вас хоть раз по-настоящему задумывался о другой жизни? Не о сказках вроде «что было бы, будь у меня деньги» или «если бы я родилась в другой семье». А о другой — параллельной, настоящей, в которой вы живёте иначе, дышите иначе, чувствуете иначе.
Жизнь — это непредсказуемая сволочь. Днём ты искренне улыбаешься, убеждаешь себя, что наконец-то пошла белая полоса. А вечером сидишь, уткнувшись взглядом в одну точку, и не можешь понять: куда делось настроение? Почему так пусто? Зачем ты вообще существуешь?
Самое страшное, что у нас есть, — это наша голова. Эти бесконечные мысли, которые фабрикуют сюжеты, сценарии, разговоры... создают целые миры, где ты поймана за руку любимым человеком, бежишь по тёплому песку у моря, счастливая, лёгкая. И ровно в тот момент, когда ты почти начинаешь верить, что это реально, реальность бьёт по лицу холодной ладонью и возвращает туда, где всё не так. Где всё больно.
Мысли кидают тебя туда-сюда как на чёртовых американских горках: сначала фантазии, потом ледяная реальность, потом воспоминания — те, которые выжигают остатки сил. Ностальгия... она вовсе не чудо. Не подарок. Она — якорь. Чернышева думала об этом всегда. Ностальгия делает тебя сначала счастливой — на секунду, пока ты вспоминаешь лучшие моменты своей, по сути, несчастной жизни. А потом она резко переворачивает всё наизнанку и показывает настоящее: без прикрас, без розовых облаков, без попытки сгладить углы.
Ты вспоминаешь первого напарника — как вы работали, как смеялись между заданиями, как он прикрывал тебя. И почти начинаешь верить, что всё было не так плохо. А потом мозг швыряет тебя в ледяной океан реальной ностальгии — там, где он, тот самый напарник, хладнокровно стреляет тебе в живот. В твой собственный, проклятый день рождения.
Вот так работает память. Вот так работает жизнь. И выхода, по-честному, нет. Только плыть дальше — даже если вода обжигает.
Двадцать второе декабря.
В этом дне — всё самое худшее, что только могло случиться в жизни Влады. Её день рождения. Не тот, что бывает у людей: с шариками, тортом, задуванием свечей и смехом. У неё никогда не было ничего подобного. Этот день всегда был адским, серым, проваленным в темноту. Ни единой искры света, ни одной теплой минуты.
Для многих день рождения — праздник: счастье, шум, поздравления, семейные фото, друзья.
Но только не для неё.
Мечтает ли Влада о счастливом дне рождения?
Нет. Это последнее, о чём она вообще когда-либо думает. В этот день родился человек, который отобрал чужие жизни. И пускай это был не её выбор... или всё-таки её? Может, когда-то давно, в момент между первым вдохом и первым шрамом, у неё был шанс стать кем-то другим. Но он исчез ещё до того, как она научилась говорить.
Она часто возвращалась к этому вопросу: могла ли у неё быть другая жизнь? Без криминала. Без крови. Без ночных заданий и постоянного ожидания выстрела за спиной. Можно ли избежать того, что с самого начала написано судьбой? Можно ли переписать собственный сценарий? Или человечья жизнь — это уже подписанный договор, который нельзя разорвать?
У Влады не было выбора — вступать ли ей в тёмную сторону этого мира или нет. За неё давно решили.
Отец.
Он продал её ещё в детстве, даже не моргнув. Переписал её судьбу как нечто дешевое и ненужное.
Иногда Влада ловила себя на мысли:
а знала ли её мама?
Понимала ли, куда уйдёт её дочь?
Или тоже молчала, закрывая глаза, делая вид, что всё хорошо?
Эти вопросы были как старые рубцы — уже не болят, но всё ещё чувствуется их форма.
Алена Чернышева — родная мать Владиславы Чернышевой.
Светлая женщина: светлые глаза, мягкие черты, красивые блондинистые волосы, от которых некогда сияло солнце. Она была той, на кого оборачивались. Той, кто могла жить счастливо.
Но алкоголь меняет людей.
И он изменил её.
Из-за бесконечного количества спиртного, которое она вливала в себя каждый день, волосы лишились былого блеска, глаза потускнели, кожа стала серой и уставшей. Влада так и не узнала, почему её мать — такая красивая, такая жизненная женщина — начала пить в таких дозах. Каждый день. Без остановки.
Может, Алена знала что-то, что не должен был знать никто. Может, в её голове жила своя тайна, свой страх, своя правда. Но это останется тайной навсегда.
Умерла она внезапно, в больнице. Даже не осознавая, что уже стоит на пороге.
Она просто поехала на очередную капельницу — ту, за которую заплатил крёстный Влады. Но организм был уже разрушен. Капельница не помогла. Было слишком поздно. Слишком безнадёжно.
Когда Алены не стало, в квартире будто пропал воздух. Даже её вечных скандалов с мужем не хватало — тех криков, на которые Влада давно перестала реагировать. Дом стал тише, но не спокойнее.
Отец окончательно слетел с катушек.
Наркотики он уже не скрывал — порошок спокойно лежал на кухонном столе, когда Влада возвращалась из школы. За дверьми их квартиры никто бы и подумать не смог, что эта девочка живёт в таком аду.
Где тогда были нужные органы?
Почему никто не вмешался?
Ответов не было.
В школе Влада была той самой улыбающейся блондинкой — искренней, смешной, живой. Одноклассники не могли представить её грустной или подавленной. Она никогда не показывала трещин.
Но стоило переступить порог дома — мир менялся.
Глаза сами наполнялись слезами, горло сжимало, руки начинали дрожать.
Она автоматически искала что-то острое — ножницы, нож, лезвие. Пряталась в ванной, когда за дверью снова начиналось «чайпитие» друзей её отца, и думала только об одном: как заглушить моральную боль физической.
Но каждый раз что-то останавливало.
Лёгкий, почти невесомый голос разума.
Она понимала — если всё закончить сейчас, то другой жизни точно уже не будет. Ни лучшей. Ни никакой.
Во круг холод, какой-то гул — будто жужжат старые батареи, вентилятор или неисправная техника. Звук расплывался, вибрировал, бил по вискам. В ушах стоял звон, такой громкий, что собственные мысли тонули в нём. Лёгкие будто забыли, как работает дыхание — воздух заходил рывками, поверхностно, будто её долго держали под водой.
Руки затекли — запястья стягивала тонкая, но крепкая верёвка. Ноги стояли на полу, но тело не слушалось, обмякшее после отключки. Веки — тяжёлые, будто их привесили грузом. Песок в горле. Сухость такая, что казалось, она проглотила целую пустыню.
Сколько она была без сознания? Минуты? Часы?
Где она вообще?
Глаза открывались медленно, как после глубокой анестезии. Резко свет не ударил — в комнате было полумрачно. Белые стены, ровные, пустые. Узкая комната, не больше пятнадцати квадратов. Стол напротив — на нём её пальто, два стакана, виски, две бутылки воды. Окна зашторены плотной тканью — утренний или дневной свет просачивался лишь бледными полосами.
Она в одном платье.
Слишком тонком для холодного помещения.
Телефон лежал на полу, метрах в двух от неё, будто кто-то специально закинул его туда ногой.
Она попыталась дотянуться к бедру — нож должен быть там. Она всегда его там держит. Всегда. Но под пальцами — пусто.
И в этот момент дверь тихо, почти лениво, открылась.
— Не нервничай. — голос был спокойный, почти мягкий. — Твой нож у меня.
Кристиан вошёл в комнату, качая нож в руке, как игрушку.
— Кстати... красивый. Заберу как сувенир.
— Развяжи меня. Немедленно! — выкрикнула Влада, голос сорвался, но уверенность никуда не делась.
— Тише. Тише. — он шагнул ближе, слишком близко, и большим пальцем провёл по её нижней губе, медленно, с наслаждением. Потом — по подбородку, как будто изучал её.
Влада резко ударила его ногами, поднимаясь, но он мгновенно прижал её к стене — жёстко, так, что воздух вырвался из лёгких.
— Это было зря, милая, — прошипел он возле её уха. — Ты же понимаешь, что отсюда ты не уйдёшь? И прекрасно знаешь, зачем ты здесь. Кто я. И кто хочет тебя видеть.
Его голос был ядовитый, тягучий, как отрава.
— Ты мразь... ты сотрудничаешь с Коваленко, — прошептала она, заглядывая ему прямо в глаза. Там — ничего. Пустота. Только холодное удовлетворение.
— Умничка, — он ухмыльнулся, взял прядь её волос и заправил за ухо. Рука задержалась там.
На его лице появилась та мерзкая улыбка — смесь восхищения ею и злобы, которая вот-вот прорвёт.
И вдруг он замер.
Пальцы нащупали что-то под её волосами.
Он наклонился ещё ближе.
— Маячок... — протянул тихо.
Парень отклеил крошечный чёрный маячок, он блеснул в его руке.
— Чей же ты? — он поднял взгляд на неё. — Кому же так не терпится тебя найти?
В следующую секунду маячок разлетелся у него между пальцами в серую пыль.
Рука взлетела — и сильная, резкая пощёчина отвела голову Влады в сторону, будто её ударил током.
— Чей? — зарычал он, хватая её за подбородок. — Саши, да? Твоего чертового Парадеева?!
Его пальцы впились ей в кожу.
Комната будто стала ещё холоднее.
— Моего. — прошипела Влада, и в тот же миг её колено взлетело и врезалось в пах Кристиану так резко и сильно, что хрип сорвался с его горла, будто кто-то перекрыл ему воздух.
Он сложился пополам, потеряв контроль ровно на секунду — но для Влады этого было достаточно.
Она рывком поднялась, метнулась к столу, схватила свой нож так, будто это продолжение её собственной руки, и успела сделать одно точное движение, рассекая часть верёвки. Но кисти были ослаблены — пальцы не слушались, и Кристиан, с лицом перекошенным от боли, всё же успел выбить нож из её руки. Остриё со звоном отлетело в сторону и исчезло в темном углу.
Сильные руки схватили её за плечи и отшвырнули.
Пол встретил её жестко.
Затылок ударился о металлическую ножку кресла — в глазах на секунду потемнело, мир поплыл.
Кристиан, перенося боль, опустился перед ней на корточки.
В его глазу играла ярость, обида и какая-то грязная похоть.
— И это та самая Эвелина? — процедил он. — Падает от одного толчка? Будь моя воля — я бы тебя уже трахнул, а потом прикончил.
Её дыхание сбилось, но тело двигалось само — не по воле, а по памяти. Адреналин взорвался внутри.
В следующее мгновение её ноги сомкнулись вокруг его шеи, как удавка. Резкий рывок — и она потянула его к себе, намереваясь свернуть ему к черту позвоночник. Мускулы у него на шее вздулись, он заскрипел зубами, вырываясь. Взревел. Рука взлетела и опустилась ей в живот — короткий, жесткий удар, точный.
Воздух вырвался из её груди свистом.
Хватка разжалась.
Он рухнул на неё сверху, перехватывая инициативу.
Колено придавило её ноги, полностью лишая возможности двигаться.
— Без ручек и оружия ты, оказывается, обычная девчонка, — сипло выдохнул он, и в его голосе было мерзкое торжество. — Легенда, говоришь...
Он наклонился ниже. Его дыхание обжигало кожу будто раскаленное железо. Рука скользнула к её лицу —
И в этот момент воздух прорезал тихий, глухой хлопок.
Приглушённый.
Смазаный.
Но такой знакомый.
Выстрел.
Кристиан резко, инстинктивно рванул Владу с пола, поставив её перед собой щитом. Свободной рукой он схватил нож, валявшийся у стены, прижимая его ей к горлу так, что лезвие прорезало кожу, а по её шее потекла тонкая тёплая струйка крови.
Нос залился кровью — резкий рывок дал о себе знать.
Владe пришлось встать на цыпочки — он держал её слишком высоко, будто демонстрируя.
Дверь распахнулась.
В комнату влетел Саша.
Пистолет в руках, страха — ноль. Только ледяное спокойствие, которое убивает хуже злости.
— У тебя три секунды её отпустить, — ровно сказал он, поднимая ствол на уровень лба Кристиана.
Ни дрожи. Ни эмоции.
Просто факт.
— О, а вот и сам архитектор пожаловал, — хмыкнул он низким смешком, по-прежнему удерживая Владу.
Тонкая струйка светлой крови уже успела скользнуть от её горла вниз по груди. Она чувствовала холод металла, вгрызающийся в кожу, чувствовала, как тёплая кровь тянется по шее, стекает ниже. Чувствовала, что... лучше бы брюнет прижал её сильнее — тогда лезвие её же собственного ножа вошло бы глубже и покончило бы с этой агонией раз и навсегда.
Тогда, в те пятнадцать, Влада впервые поняла, что страх — это не то, что сковывает. Страх — это то, что заставляет взрослеть. Быстро, болезненно и без права на передышку.
Её отец уже не замечал, когда она приходила домой. Иногда даже не узнавал её лицо — смотрел сквозь, как будто она была тенью, проскальзывающей мимо очередной дозы. Соседи закрывали глаза, притворяясь глухими. Учителя видели только отличницу с живыми шутками и идеальной успеваемостью. Никто не задавал вопросов. Никто и не пытался.
Однажды вечером, когда она открыла дверь квартиры, её ударил запах — крепкий, удушающий, перемешанный с табаком и чем-то кислым. На кухне смеялись мужские голоса. Порошок и стеклянная трубка лежали прямо на столе, рядом с пустой кружкой, в которой она любила заваривать чай.
Влада прошла мимо, будто так и должно быть.
В ванной включила воду — горячую, почти кипящую. Пар быстро заполнил комнату, скрывая красные глаза в зеркале. Она держала в руке маленькое лезвие от канцелярского ножа. То самое, что всегда прятала в бумажке под чехлом телефона, «на всякий случай».
Пальцы дрожали. И каждый раз — один и тот же диалог внутри:
"Ещё чуть-чуть... Просто перевести боль... Просто заткнуть всё..."
"Нет. Ещё один день. Выживи ещё один день."
Она садилась на холодный кафель и прижимала колени к груди. И ждала, пока шум из кухни не стихнет. Пока чужие голоса уйдут. Пока отец не провалится лицом в стол и не перестанет кричать.
Эти вечера превращались в её собственный ритуал выживания.
И кто бы мог подумать, что эта девочка — с натянутой улыбкой и идеально прямыми, светлыми волосами — вырастет во Владиславу Чернышеву. В Эвелину. В киллера, которого боятся даже те, кто не боится смерти.
Но всё началось именно здесь — в маленькой ванной, с запахом хлорки и мокрым полотенцем на полу.
И, наверное, если бы хоть кто-то однажды постучал...
Если бы хоть кто-то спросил: «У тебя точно всё хорошо?» — всё могло бы быть иначе.
Но никто не спросил.
А она научилась молчать. И никогда не показывать раны. Даже себе.
— Ты ведь понимаешь, что живым отсюда уже не выйдешь? — не спросил, а подтвердил Саша. Он заметил, как из её шеи побежала новая капля, повторяя прежний путь. Его взгляд вспыхнул яростью.
— Опусти ствол или она умрет от потери крови. — сквозь натянутую улыбку процедил Кристиан.
Влада встретилась взглядом с Сашей. На секунду уголки её губ дрогнули, сложившись в тихую, искреннюю улыбку. Чёртов ты, Парадеев. Она сместила вес на другую ногу — нож впился глубже, но она даже не дрогнула. Это движение лишь открыло Кристиана чуть больше.
— Коваленко всё равно не даст ей спокойно жить. Эта сука даже... — он не успел договорить.
Пуля вошла ему в голову быстро и точно. Ядовитая гримаса так и застыла навечно, а глаза распахнулись пустотой. Нож, который он вжимал ей в шею, звякнул о пол и упал вместе с его телом. Влада наконец-то была свободна. Ноги подкашивались, взгляд плыл. Саша подхватил её прежде, чем она осела на землю.
«Какая же я ничтожная...» — последняя мысль, мелькнувшая в её сознании, прежде чем она снова провалилась в этот чёртов сон.
Саша поймал её почти в последнюю секунду — слишком легко, слишком быстро, будто всё тело Влады ничего не весило. Его ладони были горячими, а её кожа уже стремительно холодела.
Он даже не сразу понял, что тяжело дышит — будто всё это время сдерживал себя, чтобы не сорваться раньше, чем надо.
Кристиан лежал на полу с идеальной пулей в черепе — его вечная ухмылка наконец сменилась тишиной. И всё же Саше было плевать на него. Абсолютно.
Он смотрел только на неё.
На бледное лицо.
На тёмный, тонкий след крови, что уже застыл на ключице.
На её ресницы, которые дрожали... а потом обмякли.
— Чёрт, Влада... — голос его почти сорвался, но он быстро подавил дрожь.
Он уложил её на пол мягко, почти бережно, что для него было бы позором, если бы хоть кто-то видел. Руками надавил на рану в её шее. Его пальцы моментально окрасились в тёплую алую жидкость.
Кровь текла слишком быстро. Слишком.
Он видел такие ранения сотни раз — у других.
Но сейчас даже знания не могли успокоить то бешенство, что рвалось изнутри.
Её улыбка...
Её последняя, едва заметная, дурацкая, искренняя улыбка.
Она была как пощёчина.
Девушка рухнула — а мир будто рухнул вместе с ней.
— Ты только попробуй мне умереть, слышишь? — говорил он тихо, но голос был твёрдым, стальным. — Я тебя придушу сам, если вздумаешь сдохнуть не по моему разрешению.
Он потянулся к рации:
— Дань, нужна машина. Сейчас. И медика. Давление контролирую. Работаем быстро.
Ответ прозвучал сразу — резкий, собранный.
Саша снова посмотрел на Владу. Она была без сознания, но веки иногда дрожали.
— Ничтожный тот, кто посмел тебя тронуть.— он наклонился ближе, почти касаясь губами её уха.
Он поднял её на руки.
Она была слишком лёгкой.
И впервые за долгое время что-то, похожее на настоящую ярость, перекрыло всё в его голове. Не холодный расчёт, не раздражение, а чистое, животное желание убивать.
Белые коридоры клиники резали глаза неоном. Запах антисептика бил в нос, заставляя его морщиться сильнее, чем надо. Но он не отпускал её ни на секунду — держал так, будто кто-то мог вырвать Владу из его рук.
Она всё ещё была без сознания.
Слишком тихая.
Слишком неподвижная.
И это бесило. До судорог в пальцах.
Когда медики наконец подбежали, Саша даже не сразу поставил её на каталку — он смотрел на них так, что двое шагнули назад.
— Аккуратно. — его голос был тихим, но угроза в нём была такая, что даже главврач слегка побледнел. — Если сделаете что-то не так — руки переломаю каждому.
Медики начали работу.
Прижали рану.
Поставили капельницы.
Подключили мониторы.
Зелёные вспышки пульсометра на мгновение вернули ему способность дышать. Он сидел, сжав кулаки, наблюдая за каждым их движением.
— Она сильная девчонка, раз столько терпела тебя, — спокойно сказал коротко стриженый парень с бородой, садясь рядом с Сашей. — Если переживаешь, значит влюбился.
— Дань, сейчас это не к месту, — отрезал Саша.
— Знаешь что? — спросил парень, Саша посмотрел на него, он указал на свои глаза. — Не врут.
Комната для наблюдения была тёмной — лишь приборы изредка моргали огоньками. Влада лежала на белой простыне, её волосы были растрёпаны, немного слипшиеся от крови. На шее — аккуратная повязка, на лице — смертельная бледность.
Саша сидел рядом, локтями упершись в колени.
Взгляд его был прикован к ней.
Он даже не моргал.
Иногда пальцы сжимались в кулак — и суставы белели. Иногда он поднимал взгляд на монитор, словно проверяя: «ты ещё здесь?»
Он не привык ждать.
Не привык бояться.
Не привык... вот этому странному давлению внутри груди, которое не давало сидеть спокойно.
Он говорил себе, что злится.
Что раздражён.
Что бесится, потому что она — его напарник. И если она умрёт, ему придётся искать другого.
Ложь.
Глупая, очевидная ложь.
В какой-то момент Влада тихо задышала глубже. Небольшой, почти незаметный вздох. Саша выпрямился, как натянутая струна, подался ближе. Её веки дрогнули. Совсем чуть-чуть. Он затаил дыхание.
— Влада? — впервые его голос звучал тихо с переживанием. Без льда. Без насмешки.
Её губы едва заметно шевельнулись.
Ещё раз. Он наклонился ближе.
— Ты меня слышишь?
Глаза Влады медленно открылись. Зрачки сначала были расфокусированными, туманными... но потом она ухитрилась повернуть голову буквально на пару сантиметров — и встретиться с ним взглядом.
Её голос был хриплым, ослабленным:
— Еще раз... произнесешь имя...
Он моргнул.
Раз — медленно.
Два — уже с натянутыми уголками губ в улыбке.
Он замер на мгновение, чувствуя каждое её слово, каждое усилие, чтобы хоть шевельнуться. Сердце бешено стучало, а мысли смешались в странную смесь облегчения и боли. Он тихо наклонился ближе, чуть опустив голос:
— Только я. Я здесь. Тут больше никого нет.
Влада с трудом пыталась сфокусироваться, её взгляд медленно прояснялся. Он заметил, как пальцы её руки дрогнули, почти рефлекторно — попытка коснуться чего-то, хоть чуть-чуть вернуть контроль.
— Не дыши слишком сильно, — мягко, почти шёпотом, сказал он. — Тебе нужно восстановиться.
Она слегка кивнула, глаза ещё слабые, но полные напряжения. Уголки губ чуть дрогнули, словно стараясь удержать привычную маску наглости и вызова, но в этом едва уловимом движении чувствовалась настоящая уязвимость.
Он откинулся чуть назад, не отпуская взгляда, и в комнате на мгновение повисло молчание — только лёгкое жужжание мониторов и тихое дыхание Влады, смешанное с его собственным, словно два тихих противоборствующих ритма, выжидающих, кто первый сделает следующий ход.
Её глаза медленно закрылись снова, усталость брала своё, но он оставался рядом. Стальной, неподвижный, но готовый среагировать мгновенно на малейший знак опасности.
TG: anchekzy