12 глава
Ронан
Faodail — удачная находка.
Я бросил пустой шприц на пол, когда ее тело обмякло в моих руках. Я держал укол в кармане с тех пор, как она столкнулась со мной в свою первую ночь здесь, ожидая подходящего момента, чтобы использовать его.
И это был чертовски неподходящий момент.
Гнев послал волну жара через меня, когда я обернул руку вокруг ее ног и поднял ее, ее длинный светлый хвостик безжизненно свисал. Под пальто на ней была богемная юбка с разрезом до бедер и какая-то блузка, не доходившая до пупка. Так непрактично для Русской зимы.
Как всегда.
Ее голова повернулась ко мне, на щеках остались мокрые следы слез. Я отвел взгляд от ее лица и повернулся, чтобы увидеть Альберта позади, на его осторожном взгляде на девушке в моих руках. Он был бесстрастен, как лед, но я мог только предположить, что едва заметный взгляд в его глазах был оговоркой о том, что я могу сделать с ней.
— Я возьму ее, — сказал он.
Я был в этом уверен.
Раздражение вспыхнуло в моей груди.
— Ты пойдешь и разберешься с Адамсом. Там кровь по всему полу.
Я никогда не говорил ему мыть полы, но тот факт, что он хотел защитить эту девушку от меня... ну, это меня разозлило. Она была моей до поры до времени, и я буду делать с ней все, что захочу.
Его пристальный взгляд снова коснулся ее, прежде чем он безмолвно подчинился.
Альберт был предан мне до мозга костей, принимал на себя мои пули. Но с тех пор, как Мила переступила порог Москвы, я понял, что не могу доверить ей никого из своих людей. Первому мудаку было приказано только напугать ее до моей двери, а не взглянуть на нее и решить изнасиловать. Мой моральный компас может быть направлен на юг, но что-то ощущалось... неуместным в похищении избитой девочки-подростка с сотрясением мозга. Я гордился тем, что я честный человек, поэтому, естественно, нападавший плавал в Москве реке без единого зуба или пальца, которые можно было бы опознать.
— Андрей, — сказал я, проходя мимо него в заднюю комнату.
Он вытащил зубочистку изо рта и последовал за мной к машине в переулке. Я положил Милу на заднее сиденье. Ее юбка задралась, обнажив слишком много сантиметров гладких, подтянутых бедер. У девушки досадная проблема с брюками. Вместо того чтобы наслаждаться этим зрелищем, я испытал непреодолимое желание потянуть ткань вниз и задался вопросом, не было ли это человеческой порядочностью. Появилась легкая тошна.
Хлопнув дверью, я повернулся к Андрею.
— Убей любого, кто хотя бы взглянет на нее.
Он сунул эту дурацкую зубочистку обратно в рот, его внимание было приковано к ногам девушки через окно машины.
Я стиснул зубы.
— Это касается и тебя. У меня есть дела поважнее, чем смотреть, как ты вышибаешь себе мозги.
Он коротко кивнул мне и отвел взгляд от окна.
Я вернулся в дом и подошел к Косте, который сидел на стуле в конце коридора, не отрываясь от телефона. Я остановился рядом с ним и увидел, что он играет в Candy Crush. Ублюдок был так поглощен своей маленькой игрой, что подпрыгнул, когда я заговорил.
— У тебя там четыре конфеты.
Он осторожно посмотрел на меня.
— Gde?[53]
— Там. — Я указал на них.
Он положил красную конфету на место и проглотил.
— Спасибо, босс.
— Без проблем.
Затем я ударил его кулаком в лицо.
Он отлетел назад на пол. Я отшвырнул стул в сторону и наступил на его телефон, услышав, как он треснул, когда я шёл к нему. Схватив его за рубашку, прежде чем ударить снова, я с благоговением ощутил ожог в костяшках пальцев.
— Тебе лучше иметь хорошую гребаную причину, чтобы позволить ей вернуться туда, — прорычал я по-русски.
Из носа у него хлынула кровь.
— Она ядовитая. Совсем как в рассказах ее матери.
— Не очень хорошая причина.
Я выхватил из-за пояса пистолет и приставил дуло к его голове.
Он напрягся.
— Ты слишком долго играешь с ней. Мы все видим, что она вонзает в тебя свои Михайловские когти.
Да, возможно, я позволил этому продолжаться слишком долго, но я принимал чертовы решения здесь.
— Мы? Кто еще приложил руку к ее приходу сюда сегодня?
Он заколебался, и мой палец напрягся на спусковом крючке.
— Василий, — выпалил он. — Он только напугал ее.
По моей спине поползло раздражение. Я терял терпение с моими людьми, когда дело касалось этой девушки. Но больше всего меня бесило то, что никто, кроме меня, не имел права ее пугать.
— Ты думаешь, что справишься с моей работой лучше меня? — спросил я.
Ему пришлось бы убить меня, чтобы сделать это, и мы оба знали, что в этой битве он никогда не победит.
Он стиснул зубы.
— Паша был моим братом.
Печальная правда заключалась в том, что я забывал имя ребенка, когда мои пальцы находились глубоко внутри Милы.
Возможно, она была ядовитой.
У меня была изрядная доля красивых девушек, но эта... как будто ее тело было создано только для меня. К несчастью, под этой всеамериканской внешностью черлидерши скрывалась реклама Вудстока. Я ничего не имел против свободной любви, но было бы преуменьшением сказать, что я не из тех, кто разбрасывает повсюду знаки мира.
Мой таксист-наркодилер узнал Милу через несколько минут после того, как она вышла из аэропорта. С тех пор я научился множеству ее нелепых достижений: выпускница, капитан команды поддержки, волонтер приюта для бездомных. Она даже организовала сбор средств для спасения горбатых китов, когда ей было пятнадцать. Если это не рисовало ясной картины, она была признана «наиболее вероятной для получения Нобелевской премии» в своей престижной средней школе.
Бог смеялся надо мной, когда доставил мою месть прямо в мои руки, завернутую в идеальную, экологически чистую упаковку. Хотя, должно быть, он не учел, что Мила практически умоляла меня воспользоваться ею.
С того момента, как она набросилась на меня, хватая мою рубашку в кулаках с невинным отчаянием, будто я единственный, кто мог дать ей это, это вызвало глубокий, нервирующий огонь в моем паху. Я бы солгал, если бы сказал, что это не повлияло на мои решения.
Я презирал то, как сильно хотел трахнуть дочь Алексея, но еще больше ненавидел, когда меня макали в мое дерьмо.
— Убирайся с моих глаз. — Я оттолкнул Костю от себя. — Ты мне противен.
Он поднялся на ноги, вытер кровь тыльной стороной ладони и исчез за дверью. Засунув оружие за пояс, я скинул злость с плеч и вернулся в заднюю комнату.
53
Где?
— Альберт. — Я щелкнул пальцами. — Пошли отсюда.
Он поднялся с корточек и бросил на пол окровавленную тряпку.
Выйдя на улицу, я скользнул на заднее сиденье рядом с Милой, и когда я приспособился к пространству, ее голова опустилась мне на колени. У нее уже несколько дней волосы были цвета пшеницы и лета. Я потянулся, запуская пальцы в ее конский хвост, но остановил импульс, поняв, о каком нелепом дерьме я только что подумал. Когда мне перевалило за тридцать, я стал отвратительно сентиментальным.
Длинные светлые ресницы покоились на щеках, не тронутые макияжем. Пухлые, приоткрытые губы. Она выглядела невинной и уязвимой — но так же выглядела и ее мать, которая была настоящим ядовитым плющом, известной своим голосом, хотя и печально известной своими садомазохистскими действиями.
Какой бы наивной ни казалась Мила, она была достаточно проницательна, чтобы увидеть меня насквозь и процитировать «Ворона».
Очень жаль, что ее мягкое сердце — это ее падение.
Ее дыхание стало немного поверхностным, и моя грудь сжалась от мысли, что я ввел ей слишком много эторфина. Я ударил ее по щеке. Она вздрогнула, будто ее сон был потревожен, и неприятное ощущение исчезло.
Мне наплевать на эту девушку.
Мне просто не нравилось убивать женский пол.
Хотя, после того как мы с братом только и делали, что смотрели, как наша мать давится собственной блевотиной, это было не совсем странно. Некоторые девушки заслуживают смерти. Особенно моя мать. И Мила, если уж на то пошло.
Альберт отвез нас в дом за городом. Это было в лучшем случае в часе езды, и я задавался вопросом, что будет делать моя любимица, если она проснется до того, как мы приедем. Будет ли плакать, умолять? Или покажет свои Михайловские цвета?
Досадуя, что не могу выяснить это сейчас, я почти пожалел, что накачал ее наркотиками. Но у меня не было терпения для истеричной девушки в моей машине. Это было успокоительное или удушье, пока она не потеряла сознание. Последнее было менее надежным, и что-то во мне не очень-то успокаивалось при мысли, что я услышу, как она борется за дыхание, — хотя любой отпрыск Алексея заслуживал этого и даже большего.
Я выгнал его из Москвы в прошлом году. В этом городе мог быть только один правитель, а мне не хотелось делиться. Я предполагал, что он пойдет зализывать свои раны в другом месте, но этот ублюдок был безнадежным неудачником. Изуродованное тело Паши появилось на моем пороге три месяца назад. Я увидел красное. Моя кровь все еще горела при одной мысли об этом. Это огонь, который нельзя было потушить, пока я не заполучу голову Алексея.
Я не думал, что в нем есть хоть капля любви, но он должен заботиться о своей дочери, если тайно воспитывает ее в Америке. Как только он уступит, она сможет уползти домой. А до тех пор...
— Moy kotyonok. — Я провел большим пальцем по ее приоткрытым губам. — Я же говорил, что этот город съест тебя живьем.
Я просто не сказал ей, что мне принадлежит Москва и всё, что в ней есть.
———-
Мила
Morosis — максимально глупые глупости.
Во рту у меня пересохло. Прядь волос щекотала щеку. Я протянула руку, чтобы почесать, но смятение затуманило мой разум, когда мои руки отказались двигаться.
Я открыла глаза, моргая от света, идущего от телевизора в темной и незнакомой спальне. Сердце дрогнуло, когда я увидела свои запястья, привязанные к подлокотникам деревянного стула. Я дернула за веревки, но тихий стон заставил меня посмотреть на телевизор на комоде. Я смотрела на сцену, разыгрывающуюся перед моими глазами, и отвращение подступало к горлу.
Стон на экране исходил от меня, когда я сидела голая на коленях Ронана, объезжая его руку.
Он записывал нас.
Видео было снято с высокого угла моего гостиничного номера, на камеру, которая могла быть там на протяжении всего моего пребывания. Унижение скрутило мой желудок и сердце, как выжатую тряпку, когда я смотрела, как кончаю и дрожу рядом с ним.
Затем видео снова начало проигрываться.
Мне нравился Ронан.
Мне было не все равно.
А он просто использовал меня.
Слезы застилали глаза, пока я отчаянно дергала веревки на запястьях, пытаясь освободиться от них. Я замерла, когда чье-то тяжелое присутствие сказало мне, что я больше не одна.
Ронан стоял перед дверью, луч света веером проникал в комнату из коридора. Его глаза, широкие плечи, черное на черном его дорогой одежды — они поглощали тени в комнате.
Тьма, и больше ничего.
Я назвала это в самом начале. Что-то внутри меня всегда знало об этом.
— Ты не сделаешь ничего, кроме того, что навредишь себе. Я научился завязывать узлы в тюрьме.
Безразличие в его голосе проникло в мои вены, замораживая кровь изнутри. Я напряглась, когда он подошел ближе, его взгляд метнулся к телевизору, чтобы посмотреть, как я двигаюсь у него на коленях.
— Видео, где ты двигаешься на моем члене, было бы лучшим, но, несмотря на это, ты делаешь хорошее шоу, kotyonok.
Это не тот человек, с которым я познакомилась на прошлой неделе. Теперь я поняла, что «великодушный» мужчина не что иное, как ложь. Только больной мог прикасаться ко мне, ласкать меня, зная, что я всего лишь пешка в этой запутанной игре. Я была такой глупой. Глупой, наивной девчонкой, попавшей прямо в лапы монстр.
Я вздрогнула, когда мышцы напряглись, все еще чувствуя острую боль в затылке от того, чем он меня уколол.
— Что ты мне дал? — выдохнула я дрожащим голосом.
Он прислонился к комоду и скрестил руки на груди, его плечи почти полностью закрывали свет от телевизора. Только вчера я нашла его размеры и силу привлекательными. Теперь же это пугало меня.
— Эторфин.
Это звучало знакомо, и я переместилась туда, где я слышала об этом: шоу Декстер. Это то, что он использовал, вырубая своих жертв, прежде чем пытать их. Образы пил и отрубленных конечностей заставили мои вены вздрогнуть, особенно когда я вспомнила, как Ронан без всяких угрызений совести отрезал человеку палец.
Если у него было безумное желание изувечить меня, зачем ему понадобилось записывать нас? И если он работал секс индустрию, то почему так долго пил вино и обедал со мной? У него было множество возможностей похитить меня, включая первую ночь, когда я спала в его кабинете.
Ничто не имело смысла, и неизвестность распространяла лед через меня.
— Чего ты хочешь от меня? — спросила я.
— Такой сложный вопрос, — сказал он, глядя на что-то маленькое, что вертел между пальцами. Я знала, что это моя серьга в форме сердца. — Как ты думаешь, чего я от тебя хочу?
Я уставилась на него, пульс неуверенно забился.
— Ты действительно понятия не имеешь, — протянул он, и его глаза загорелись весельем. — Очевидно, они не делают девушек такими умными, как раньше.
Я была глупа. Я знала это, и приняла. Но услышав это из его уст, я ощутила вспышку огня.
— Просто скажи мне, чего ты хочешь, больной, — огрызнулась я, дергая веревки на запястьях.
Вспышка его глаз пронзила темноту, когда он отодвинулся от комода, и я не смогла сдержать дрожь, когда он схватил мое лицо. Его голос был низким и мягким, и это напугало меня больше, чем если бы он закричал.
— Следи за тем, как ты разговариваешь со мной, или скоро узнаешь, насколько я действительно болен.
Мое дыхание дрожало, но я выдержала его взгляд.
Русская рулетка.
Одно моргание, и я была бы мертва.
Может, это была бы более быстрая смерть, чем то, что он приготовил для меня.
Его глаза предупреждали: «Не играй в игры, в которых не можешь победить».
Мои говорили: «Это не игра. Это ад».
После напряженной паузы он отпустил меня.
— Ты, Мила, всего лишь средство для достижения цели. Не скажу, что мне это не доставляет удовольствия. — его взгляд метнулся к телевизору, когда мои стоны стали громче. — Такой восторженный kotyonok.
Мой желудок скрутило, но еще хуже, сердце болело, будто его вырвали из груди. Я влюбилась в этого мужчину. Я заботилась, вожделела, чувствовала. Я закрыла глаза, когда смех мадам Ричи выполз из темных уголков сознания, заставляя вздрагивать мой пульс и волосы на руках.
Я напряглась, чувствуя, как он обошел вокруг моего стула.
— Честно говоря, я ожидал большего от дочери Алексея. Я почти разочарован тем, как легко это было.
Я открыла глаза.
— Дело в моём отце.
Он усмехнулся, и от этой вибрации у меня по спине побежали мурашки.
— Вручите девушке медаль.
Ронан положил руки на спинку моего стула, заключая меня в клетку, и смотрел, как я трахаю его пальцы на экране. Мягкий звук моего дыхания и мои записанные стоны заполнили комнату.
Он наклонился ко мне, и его голос зазвучал у меня над ухом.
— Интересно, что бы подумал твой отец, если бы увидел это.
Отвращение зажгло вены. Он не мог быть настолько извращенным.
— Ну что, узнаем?
Когда он поднес к моему лицу сотовый телефон, мое сердце упало при виде его сверкающего белого корпуса. Он был моим. Я думала, что он давно исчез вместе с моим пальто, но теперь я знала, что он всегда был у него.
Он нажал на черновик сообщения, написанного моему папе, показывая мне видео в текстовом поле.
Это было не по-настоящему.
Это не могло случиться со мной.
Паника разрасталась в легких, царапая и кусая плоть. Я сжала подлокотники так сильно, что стало больно.
— Пожалуйста, не надо, — взмолилась я.
Его большой палец завис над кнопкой отправки.
— Что ты сделаешь для меня?
Я поняла намек в его голосе. Слезы текли по моим щекам, грудь тяжело вздымалась от невозможности ситуации. Я разрывалась, но знала, что даже отдать своё тело будет лучше, чем, если папа увидит это видео.
— Все, что угодно! — воскликнула я. — Я сделаю все, что ты захочешь.
— Проблема в том, — тихо сказал он, уткнувшись лицом в мои волосы, — Что я уже все это видел. — его слова стали холодными и небрежными. — Новизна уже износилась.
Одним нажатием его пальца, звук отправки сообщения достиг моих ушей.
Мое сердце упало на пол, и я едва услышала бесцветное «упс», которым он издевался над моим ухом, будто это был просто несчастный случай, прежде чем отстраниться от меня.
Кислота подступила к горлу, а потом я наклонился и выблевала все содержимое желудка на персидский ковер.
Он опустился передо мной на корточки и большим пальцем стер с моей нижней губы каплю блевотины.
— Что мне с тобой делать, kotyonok?
Он больше не был загадкой, одетый в Versace, независимо от крови на его брюках и моей блевотины на его руке. Он был монстром, одетым как джентльмен.
Я посмотрела на него полными слез глазами и произнесла два слова, которых никогда раньше не произносила.
— Ненавижу тебя.
Он улыбнулся.
— Это заняло у тебя слишком много времени.
Меня трясло от унижения.
— Зачем ты это делаешь?
И точно так же его веселье исчезло, сменившись безжалостным взглядом, который высосал все тепло из комнаты. Он вытащил телефон из заднего кармана и сунул мне в лицо. Я с отвращением повернула голову к фотографии на экране, но он схватил меня за щеки, удерживая на месте.
Я крепко зажмурилась, образ все еще горел в моем мозгу.
Кровь. Так много крови.
Изуродованная плоть.
Безжизненные глаза.
Он был всего лишь мальчишкой.
— Твой отец не инвестор.
Я покачала головой, слезы текли по щекам. Я не верила, что мой папа был ответственен за... это. Этого не может быть.
— Мальчика звали Паша. Он был хорошим парнишкой.
Это все, что сказал Ронан, но я знала по его тону, что где-то в глубине черного сердца этого человека он заботился о нем.
Я открыла глаза. Несмотря на то, что это было совершенно необоснованно, учитывая обстоятельства, я не могла не ощущать сострадания к этому мальчику.
— Мне жа...
Я не успела закончить фразу, потому что он ударил меня по лицу. Это не было сильно, но, тем не менее, это повернуло мою голову от удивления. Меня никогда в жизни не били, и это действие ошеломило меня до потери дара речи.
— Я уже говорил тебе, что с извинениями покончено, — резко произнёс он.
В его заднем кармане зазвонил телефон. Ронан наблюдал за мной, позволяя ему звонить и звонить, прежде чем он поменял сотовый в своей руке на мой. Он ответил на вызов по громкой связи и выпрямился во весь рост.
— Алексей, — сказал он. — Надеюсь, в Сибири хорошая погода.
— Если ты причинил вред моей дочери, я отрежу твой член и засуну его в глотку твоей шлюхи.
Голос моего отца прорезал комнату, как нож, такой резкий и чужой, что у меня по спине пробежал холодок. Мне показалось, что меня ударили в десять раз сильнее, чем Ронан ударил меня минуту назад.
Ронан усмехнулся.
— Творческий, как всегда, Алексей. К сожалению, как ты только что видел, мой член гораздо ближе к твоей дочери, чем там, где ты прячешься.
Мой взгляд остановился на татуировках на пальцах моего похитителя, и мой желудок похолодел. У него есть люди, выполняющие его приказы, и он невероятно богат и, по-видимому, сидел в тюрьме.
Как называется Русская мафия?
Братва.
Это объясняло странных людей, которые приходили и уходили из нашего дома, секретность папы в его работе, его отказ впустить меня в Россию и Ивана. Это объясняло красную краску, просачивающуюся снизу... нет. Я не могла пойти туда. Это просто все объясняло. Все подозрения, которые у меня когда-либо имелись. Теперь его тайная семья ощущалась долгожданной передышкой.
— Она не имеет никакого отношения к нашим делам, — отрезал папа.
— Семантика, — сухо возразил Ронан, задумчиво глядя на меня. — Она может быть близнецом Татьяны. Должно быть, неловко, что ты трахнул женщину, которая выглядела точно так же, как она.
Единственный, кто вызывал неловкость, был этот бессердечный ублюдок.
— Мила совсем не похожа на свою мать.
— Теперь я в это верю, — протянул Ронан, прислоняясь к комоду. — Я слышал, что она была садисткой сукой.
У меня перехватило горло.
Он лгал. Так должен был лгать. Хотя я не могла не вспомнить странную реакцию в ответ на ее имя, включая ужас Веры, когда она посмотрела на меня.
Нет. Я не позволю ему разрушить память о моей маме — по крайней мере, память, которую я создала.
— Хватит, — проскрежетал отец. — Мы оба знаем, чего ты хочешь. Я обменяю себя на нее.
Понимание превратилось в ужас, от которого у меня перехватило дыхание.
— Нет, — выдохнула я.
Я знала, что Ронан сделает с моим отцом. Знала, что больше никогда его не увижу. Мысль о том, что придется идти по жизни в полном одиночестве, тяжелым грузом легла мне на грудь.
Я не знала о проступках папы — об этой тайной, ужасающей жизни, которую он вел, — но я не могла просто забыть, каким хорошим отцом он всегда был. Тот, что заплетал мне волосы в детстве вместо мамы, которой у меня никогда не было. Тот, кто читал мне сказки на ночь, целовал меня в лоб и называл своим маленьким ангелом.
— Мила.
В трубке послышался усталый вздох. Он не знал, что я слушаю, и сожаление смягчило его голос.
— Прости меня, папа, — всхлипнула я.
Глаза Ронана сузились.
— Мне не следовало так долго скрывать от тебя свою жизнь. Я только хотел, чтобы ты была в безопасности.
Может, поэтому он солгал о моей смерти в младенчестве и запер меня в Майами?
— Это не должно было касаться тебя, и я сожалею об этом. Просто знай, что я всегда любил тебя, Мила, что бы ты ни слышала обо мне.
— Пожалуйста, не делай этого, папа, — взмолилась я. — Он убьет тебя.
— Иван останется с тобой. Он позаботится о тебе.
Неприятное напряжение укорачивало кислород в воздухе.
Ронан провел большим пальцем по шраму на нижней губе, и что-то неясное промелькнуло в его глазах, но я не могла разглядеть это сквозь слезы.
— Это я во всем виновата! — воскликнула я.
— Нет, — резко ответил он. — Это я, и я беру на себя ответственность за это.
По его тону я поняла, что разговор окончен. Я прикусила губу, сдерживая ответ, пока не почувствовала вкус крови. Металлический привкус обычно заставлял мое кровяное давление падать, но в ужасе этой ситуации это не повлияло на меня.
Ронан нарушил молчание, его лицо было сухим.
— Для меня все это несколько мелодраматично.
До этого момента я не знала, что такое ненависть. Тугой комок разрушения раздулся в моей груди.
— Пришли мне координаты для обмена, — сказал папа.
Ронан молчал, с задумчивым и беспокойным блеском в его глазах, наблюдая за мной.
— Что, никакого злорадства? В отличие от тебя, Дьявол.
Мой желудок упал, и губы приоткрылись в осознании. Ронан усмехнулся, увидев выражение моего лица.
— Не смотри на меня так, будто я все выдумал. Я предпочитаю, чтобы девушка выкрикивала мое имя, когда я глубоко внутри нее.
Но я ошиблась. У дьявола не было красной кожи и раздвоенного хвоста. Он воцарился в Москве с грязным ртом, легкой улыбкой и змеей вместо сердца.
— Мы договорились? — резко спросил папа.
Ронан смотрел на меня в течение многих секунд, его холодный взгляд поднимал волосы на моих руках.
— Нет.
— Nyet?
— Я думаю, что сначала хотел бы поиграть со своим новым питомцем.
Я выдержала его взгляд, не желая показывать ему ужас. К счастью, он не мог видеть холодный пот под моей одеждой.
Папа стиснул зубы.
— Дотронься до нее и...
— И ты отрежешь мой член и засунешь его в глотку Нади, — закончил скучающий Ронан. — Я услышал тебя с первого раза.
Nadia?[54]
У дьявола была девушка. Интересно, он держит ее взаперти в подвале или это та оперная певица, которая играет Лизу?
— Если ты появишься в Москве до того, как я приглашу тебя, я отправлю тебе домой части тела твоей дочери в коробках FedEx. Ponimayesh?[55]
— Я отправлю тебя обратно в ад за это, Дьявол.
— Не могу дождаться, — ответил Ронан. — Мы скоро поговорим, Алексей.
Он закончил разговор прежде, чем папа успел ответить. Телефон тут же зазвонил. Он отключил его и уставился на меня тяжелым взглядом, от которого у меня по коже побежали мурашки.
— Ты так предана своему отцу, — холодно сказал он, хотя глаза его были темнее ночи. — Даже после того, что я тебе показал?
Я даже не хотела думать о том мальчике и, что с ним сделали. Это выворачивало мне желудок и заставляло сомневаться во всем. Но у меня не было времени обдумать все это, и прямо сейчас у меня два варианта: дьявол или мой отец. Выбор прост. Мой взгляд горел этим убеждением.
Его челюсть дёргалась.
— Похоже, в тебе больше крови твоей матери, чем я думал.
Я ненавидела то, на что он намекал, что она была кем-то еще, кроме почтенной мамой, которая умерла до того, как я узнала ее. Он лжец. Он лгал с самого первого момента, как я его встретила.
Мое тело напряглось, когда он подошел ко мне. Его тень была живым существом, которое проникло в мою грудь и украло дыхание из легких.
— Ты не должен этого делать, — сказала я ему.
— Опять ошибаешься, kotyonok, — сказал он, обходя мой стул. — Твой отец заплатит за сделанное. — я выдохнула, когда он потянул мою голову назад за конский хвост, его голос стал жестче. — Он будет чертовски потеть из-за того, что я делаю с его драгоценной дочерью. А когда я закончу с тобой, его голова украсит мою каминную полку.
Я судорожно сглотнула.
— Ты болен.
Он провел большим пальцем по моим губам, размазывая кровь от моего укуса.
— У каждого из нас свои пороки, так ведь?
Мои глаза горели несогласием.
— Malen'kaya lgunishka[56], — протянул он. — Я не забыл, как быстро ты набросилась на меня и на всю мою руку, если уж на то пошло. Ты сама сказала, что если бы не я, то кто-то другой. — его хватка в моих волосах усилилась. — Возможно, Альберт.
Меня затошнило.
Почувствовала слабость.
Я не знала, смогу ли пережить это.
— Теперь, когда формальности закончены, может быть, мы покажем твоему отцу, что будет дальше?
Я моргнула, когда его телефон оказался перед нами.
Дьявол был сардоническим и технически подкованным. Моя шея болела от его безжалостной хватки на хвостике, когда он позировал для искривленного селфи.
— Улыбнись в камеру.
Щелчок.
————
Мила
Machiavellian — злой, подлый, лживый.
— Ты могла хотя бы попытаться, — сказал Ронан, будто он был разочарован во мне, рассматривая фотографию, которую он сделал.
Этот человек был озабочен.
Дьявол ходящий по улицам Москвы.
Он положил телефон в задний карман и присел передо мной на корточки. Развязав веревки на моих запястьях, он рассеянно провел большим пальцем по шершавой коже под ними. Эти маленькие ласки убедили меня только вчера, что он заботился обо мне, но, может, это тепло было просто тайной, которую злодеи передавали друг другу, привлекая свою добычу, прежде чем растоптать их сердца.
— Твой отец такой же сумасшедший, как и ты? — спросила я без эмоциональным голосом.
Он удивленно посмотрел на меня.
— Не уверен. Никогда с ним не встречался. Но если тебе от этого станет легче, то моя мать была такой же садисткой, как и твоя.
Мои глаза вспыхнули от негодования, но выражение его лица и тот факт, что он был достаточно близко, чтобы снова ударить меня, удержали мой ответ. В его взгляде светилось предупреждение, прежде чем он встал и выключил любительское порно по телевизору.
Я потерла запястья и поднялась, морщась от боли в мышцах, и осторожно наблюдала, как он прислонился к комоду, его внимание было сосредоточено на телефоне. Наверное, посылая эту дурацкую фотографию моему папе.
Он мог бы вложить гораздо больше силы в эту пощечину раньше; красный отпечаток руки на моей щеке сделал бы селфи лучше. Я не была так уж уверена, что он хотел причинить мне боль. Может, я сумею его образумить. Может, я смогу выбраться отсюда с целой и невредимой душой.
Хотя, к сожалению, вся моя уверенность упала на пол, когда он заговорил.
— Твоя одежда, — сказал он, не отрывая глаз от телефона. — Сними ее.
Я уставилась на него, и у меня перехватило дыхание.
Он уже видел все, что я могла предложить — записал это, чтобы смотреть, когда захочет, — но дело было не в этом. Каждый нерв в моем теле боролся против подчинения его воле. Пацифист внутри меня хотел подчиниться. Мой мозг приказал мне раздеться, сейчас, но гордость и каким-то образом сердце потянули меня в другом направлении.
С трудом сглотнув, я сделала шаг назад. Это движение заставило его темные глаза подняться на меня.
Я не отдам этому дьяволу свою душу.
Если он захочет, ему придётся вырвать ее из моей груди.
— Нет.
Его взгляд стал жестче, когда он положил телефон на комод рядом с собой и обратил на меня все свое ужасающее внимание. Моя решимость дрогнула, как натянутая струна. Я попятилась, пока мои ноги не коснулись кровати.
— Kotyonok, — предупредил он, делая шаг ко мне, — «Нет» больше не входит в твой лексикон. Когда я говорю тебе что-то сделать, ты делаешь это с улыбкой. Не выполняешь, все станет очень неприятным для тебя. Сними. Одежду.
Мне нужно было знать, что он задумал для меня. Мое воображение было пугающим местом, и оно придумывало мириады тревожных способов, которыми он мог бы отомстить. Неизвестность скрутила легкие в тугой хватке. Я хотела, чтобы он сделал самое худшее сейчас, иначе тревога будет грызть меня до тех пор, пока я физически не сойду с ума.
Сердце бешено колотилось о грудную клетку, но я выдержала его взгляд.
54
Надя.
55
Понимаешь?
56
Маленькая лгунишка.
— Нет.
Он смотрел на меня секунду, а потом набросился так быстро, что у меня из горла вырвался крик.
Ронан бросил меня на спину на кровать, опустив свое тело на мое. Я повернулась к нему, умудрившись ударить коленом в пах. Человек упал бы на пол и схватился бы за свое достоинство, но этот монстр просто остановился на секунду, закрыл глаза, а затем издал животный звук сквозь стиснутые зубы.
Я воспользовалась его отвлечением и перевернулась на живот, отползая от него и забираясь на кровать, но он схватил меня за лодыжку, потянул вниз и под себя, а затем перевернул на спину.
— Ты умудрилась вывести меня из себя, — прорычал он. — Не самый удачный ход.
Когда он оседлал мои бедра, я попыталась оттолкнуть его, но не смогла найти даже сантиметра свободы. Он разорвал мою блузку. Пуговицы рассыпались по кровати.
Он был таким тяжелым, таким неподвижным. Если Бог и существовал, то он оказал миру огромную медвежью услугу, поместив душу этого человека в это тело.
Я боролась с Ронаном изо всех сил, ногти цеплялись за его шею. Он зарычал и поднял мои запястья над головой, держа их одной рукой, пока дергал мою юбку вниз по ногам. Я вонзила зубы в его предплечье.
— Осторожно, — пригрозил он, — Ты меня заводишь.
Доказательство этого внезапно стало ярким и твердым у меня в животе. Мысль о том, что он может сделать со мной, когда выиграет этот бой — а он выиграет, — захватила мои легкие. Холодный порыв страха с тихим шипением погасил пламя в моей груди.
Я замерла, к его удивлению.
Мое тело задрожало, когда он стянул с меня остальную одежду. Он работал со мной, как с куклой, поворачивая, расстёгивая лифчик и вытаскивая руки из блузки. Спустил мои стринги вниз по бедрам, и инстинктивно — или, возможно, просто чтобы почувствовать, что я держу подобие контроля — я подняла ноги, чтобы он мог их снять.
Я лежала голая, если не считать подвески между грудей.
Оседлав мои бедра, его руки схватил мои запястья над головой, и Ронан обхватил мое тело под собой. Он даже не запыхался, но я выложилась по полной. Негодование росло в груди. Мне нужно было увидеть человеческую реакцию от него. Нужно было знать, что у меня есть шанс пережить его.
Он наклонился и положил свое тело на мое. Он был горячим на ощупь, и я знала, что это потому, что он горел адским пламенем. Прижавшись лицом к моей шее, он уткнулся в меня носом, его голос был хриплым от сдержанности.
— Ты знаешь, как приручают Соколов?
Я молчала, невидящим взглядом уставившись в потолок.
Он провел губами по моему горлу.
— Они запирают их, закрывают им глаза и кормят с рук.
— Я лучше умру с голоду.
Его хриплый смешок прерывался тем, что его бедра прижимались к моим, а эрекция была твердой между моих ног. Очевидно, новизна еще не совсем износилась. Наши тела подходили друг другу так, словно были созданы друг для друга. Что это за шутка.
Я хотела показать свою безразличность, но мои нервы покалывало от беспокойства, каждое его прикосновение вспыхивало чувствительностью. От простого прикосновения пуговиц его рубашки к моей коже по телу пробежала дрожь.
Он просунул свои ноги между моими, отпустил мои запястья, обхватывая бедра, и впиваясь пальцами в мягкую плоть, широко раздвинул их, чтобы мог полностью прижаться ко мне своим стояком. Трение о мой клитор послало щепотку тепла сквозь меня, проникая в ужас, как горячая струйка воды.
Мое сердце начало странно скакать в груди, легкий прием, который мое тело дало ему, сжал живот. Я схватила его за руки, и он позволил мне оторвать их от моих бедер — но только потому, что он уже был там, где хотел, выпустив очень человеческое дыхание сквозь зубы.
Конечно, его единственной смертельной слабостью была похоть.
Я держала его руки в своих, стараясь не дать им коснуться меня и потревожить мои чувства, хотя акт внезапно вспыхнул интимностью, и я отпустила их.
— Пожалуйста, не делай этого, — выдохнула я.
Он не слушал меня. Он провел ладонями вверх по моим бедрам, сжимая мою талию и сильнее прижимая меня к своей эрекции, которая послала еще одну вспышку жара по позвоночнику. Туман и что-то яркое окутали темноту в его глазах, когда он смотрел на свои руки на моем теле. Он находился где-то в другом месте — где Викинги терзались жаждой крови, грабя и насилуя девушек.
Мне не следовало с ним бороться. Или, может, мне не следовало сдаваться до самого конца. Но это была бесполезная, нелепая борьба, которую я никогда не выиграю, и я была занята своей собственной битвой: тепло его прикосновения пыталось затуманить обиду в моем сознании.
Он положил руку мне на голову, наклонился и поцеловал в шею, прикусывая кожу, прежде чем всосать ее в рот, несомненно, оставив засос для еще одного печально известного селфи. У меня перехватило дыхание. Он обхватил мою грудь и сжал, проведя большим пальцем по соску. Я бунтовала против этого горячего ощущения, холодный пот конфликта поднимался в моей крови.
Я этого не хотела.
Но мое тело не было убеждено, когда он оставил дорожку поцелуев вниз по моей шее и провел губами между моих грудей. Он был удивительно нежен. Так нежен, что я возмутилась.
Я хотела, чтобы он причинил мне боль.
Я хотела боли.
Потому что тогда я могла испытывать только ненависть.
Он втянул сосок в рот, и волна огня пронеслась к пустому давлению между моих ног. Я попыталась оттолкнуть его, но он схватил мои запястья, прижал их к матрасу по обе стороны и сковал их железной хваткой. Перешел к другой груди и, прежде чем пососать, укусил. Я прикусила щеку, сдерживая стон, который хотел вырваться наружу.
Его голова опустилась ниже, влажный жар его языка проник в мой пупок. Тело напряглось, как тетива лука, когда он прижался лицом к моим бедрам и вдохнул. Его теплое дыхание коснулось моего клитора, и жар разлился внутри, разжижая напряжение в мышцах, как растопленное масло.
— Kotyonok, — произнес он, и низкий рокот его голоса заставил все мое лоно запульсировать. — Держу пари, на вкус ты такая же сладкая, как и на запах.
Я никогда не думала, что это будет его намерением, когда он победит.
Сжимая одеяло по обе стороны от себя, я боролась с желанием поднять бедра навстречу влаге и жаре. Это был просто еще один способ унизить меня, подчинить мое тело своей воле, в то время как мой разум все еще презирал его.
Мольбы и борьба не остановили его, и когда паника закружилась внутри, мой рот выплюнул первые слова, за которые ухватился.
— Какого типа ты садист? Ты считаешь это пыткой?
Он поцеловал меня с внутренней стороны бедра, и я услышала легкую улыбку в его голосе.
— Мне не хочется мучить тебя прямо сейчас. Хочется посмотреть, как быстро я смогу заставить тебя кончить своим ртом.
Он, очевидно, был уверен, что сможет сделать это быстро, и я ненавидела понимать, даже сейчас, что он, вероятно, сможет. Мое тело, казалось, не забывало, что он давал ему удовольствие и пищу; как он вызывал во мне отчаянное желание, которое, наконец, заставило меня почувствовать себя живой. Он все еще крепко держался, не желая отпускать.
Стыд разрастался в моей груди и обжигал глаза.
Я ненавидела его.
Он унизил меня. Использовал. Вырвал мое сердце. И когда он получит то, что хочет — голову моего папы, — он выбросит меня вместе с мусором.
Слезы текли по щекам, я уходила куда-то далеко. Куда-то в пустынность и оцепенение. Должно быть, он почувствовал внезапную капитуляцию в моем теле, прежде чем прикоснулся ко мне губами, потому что его глаза поднялись к моему лицу. Он смотрел на меня долгим, мучительным взглядом, а потом отстранился.
Я уставилась в потолок, мое тело внезапно затряслось с каждым вздохом облегчения.
Вернувшись через несколько секунд, он схватил меня за запястье и начал крепить его к железной спинке кровати. Я не сопротивлялась, когда он перешел к другой. Он, вероятно, думал, что я жалкая: безвольная от покорности и следов слез на щеках. Но меня больше не волновало, что он думает.
Он схватил мой подбородок и повернул мое лицо, чтобы я посмотрела на него.
— Ты будешь связана до тех пор, пока я не пойму, что ты умеешь себя хорошо вести.
Я смотрела сквозь него. Он заметил, и напряжение в воздухе сжало легкие — затем отпустило, оседая на пол так же спокойно и вяло, как неподвижная вода. Я выдохнула, когда неожиданное прикосновение его большого пальца скользнуло по моей щеке. Он скользнул по моим губам и слегка потянул нижнюю вниз. Мягкая ласка, тяжелая от обладания.
— Только не говори мне, что я уже сломал своего питомца, — задумчиво произнес он.
Все эмоции, скованные годами послушания, поднялись на поверхность, и мои глаза вспыхнули.
— Катись к черту.
Он улыбнулся.
— Спи спокойно, kotyonok.