4 глава
Мила
Viridity — наивная невинность.
Русские голоса, один озабоченный, другой грубый и низкий, проникли в мое подсознание. Папа свободно говорил по-Русски только тогда, когда у него были Русские гости, но почему они находились в моей комнате?
Это странно.
И грубо.
Я вздохнула и потянулась, натягивая одеяло на голову, заглушая шум. Вместо этого моя рука скользнула по знакомому ощущению одного из пиджаков моего отца, шерстяного и кашемирового. Но что-то было не так. Этот пиджак пах сосной и корицей с легким привкусом сигарного дыма. В этом запахе было что-то очень не отцовское, и именно это заставило меня открыть глаза.
Я застонала, когда острая боль пронзила голову.
— Khorosho, ty vstala[13], — сказал седовласый мужчина, пододвигая ко мне кожаное кресло с высокой спинкой от большого стола красного дерева.
Очки в квадратной оправе. Белые пуговицы. Черные брюки. Холодный пот выступил у меня на лбу, когда я уставилась на стетоскоп у него на шее.
Некоторым людям снились кошмары о падении, публичной наготе или призраках. Мой сон был от нависшего надо мной доктора. Они были так холодны и профессиональны, с щелчком латексных перчаток и отражением крови и иголок в глазах.
Боль в голове стучала в унисон с моим сердцем, когда я села на диване. Холодок коснулся обнаженного живота, и я поняла, что моя разорванная рубашка была частично скрыта пиджаком. Я надела и закрылась.
Смятение затуманило мои мысли, когда я взглянула на мужественное, изрядно потрепанное лицо. У меня перехватило дыхание, когда я встретилась взглядом с мужчиной, прислонившегося к столу. Мужчина, с которым я столкнулась. Мужчина, которого я успела разглядеть, прежде чем упала к его ногам без сознания.
Все вернулось ко мне.
Человек со шрамом.
Почти изнасилование.
Все, о чем я могла думать в тот момент, так это о том, что Москва действительно ужасна.
Темноволосый Русский выдержал мой взгляд с отстраненным интересом. Я сглотнула и отвела взгляд, когда доктор поставил своё кресло рядом со мной и сел. Я с опаской посмотрела на портфель рядом с ним, зная, что если он вытащит из него иглу, я рискну выбежать на улицу.
Присмотревшись, доктор замер и склонил голову набок.
— Ty vyglyadish' znakomo. My ran'she ne vstrechalis'?[14]
Грязь прилипла к моим мыслям, как жвачка. Он говорил так быстро, что я ничего не поняла.
Доктор поправил очки и внимательно посмотрел на меня.
— Mozhesh' skazat' svoye imya, dorogoya?[15]
Мне показалось, что я услышала «imya»[16].
Он спрашивал мое имя? Я не была уверена, поэтому только моргнула.
Он озабоченно нахмурился.
— Ty dolzhen byl otvezti yeye v bol'nitsu.[17]
Я узнала только bol'nitsu. Однако поняла, что его слова предназначались не мне, а единственному мужчине в комнате. Тот, что был построен как кирпичная стена, такой неудобный, как, если столкнуться с ним.
На первый взгляд он выглядел как джентльмен, будто находился в зале заседаний совета директоров и смотрел на мир сквозь стекло от пола до потолка. Хотя, если смотреть на него дольше, чем следовало бы, все в нем — то, как он прислонился к столу, скрестив руки на груди; то, как тени боролись в его глазах; как черные чернила украшали его пальцы — противостояло этому. Мощное, возможно даже опасное лезвие лежало в расслабленном положении его плеч.
Он был воплощением войны, одетый в дорогой черный костюм, без галстука и пиджака. Я знала, что сейчас на мне его одежда.
Как будто почувствовав мой взгляд, мужчина поймал его. Желание отвернуться было настолько сильным, что у меня зачесалась кожа. Он ожидал этого от меня. Хотя что-то чуждое и проницательное заставляло меня упорствовать. Поддерживать с ним зрительный контакт было похоже на смертельную игру. Как Русская рулетка. Револьвер и одна пуля. Одно неверное моргание, и я была бы мертва. Но это также вызвало шепот адреналина, такой же теплый, как половина бутылки UV Blue и солнце Майами.
— Poprobuy po-angliyski[18]}, — сказал он, глядя мне прямо в глаза.
Доктор нахмурился.
— Мой английский не очень хорош.
Другой мужчина оттолкнулся от стола и подошел ближе, опустившись передо мной на корточки. Его брюки целовали мои элегантные клетчатые. Его черные ботинки с потёртым носком контрастировали с моими белыми ботильонами от Rothy's.
Он был холоден и расчетлив, начиная с того, как двигался, и заканчивая тем, как его взгляд остановился на мне, хотя что-то такое живое играло в его глазах. Глаза, которые я теперь видела, были не черными, как я предполагала вначале, а очень, очень темно-синими. Темнее, чем камни в форме сердца в моих ушах.
Я не знала, было ли это внезапное возбуждение, его близость или результат удара по голове, но слова слетели с моих губ без раздумий.
— С тобой действительно некомфортно сталкиваться. — сказала я это так серьезно, будто это что-то, о чем он должен был беспокоиться.
— Мои извинения.
В его голосе слышался русский акцент и веселье.
Я уставилась на его губы, на тонкий шрам на нижней губе и на два грубых слова, льющихся из них, как водка со льдом. Интересно, откуда у него этот шрам? Интересно, его голос тоже похож на водку, обжигал ли он горло и согревал ли желудок? Я чувствовала себя... странно. Мои мысли, казалось, не имели никакого фильтра, пинг-понг против моей головы, как игра в пинбол.
Я открыла было рот, чтобы объясниться, но из него вырвалось только:
— Ты очень похож на русского.
Он провел большим пальцем по шраму на нижней губе.
— Ты очень похожа на американку.
Доктор заерзал на кресле и заговорил, но я едва расслышала его из-за присутствия этого мужчины, который был таким громким. Он был затмением, блокирующим боль в голове и, вероятно, солнцем. Хотя и ошеломляющим, но оно не было неприятным. Оно было тёплым. Убедительным. Мирным. Королевский флэш в логове беззакония.
— Ты знаешь свое имя? — он перевел.
Я медленно кивнула.
— Мила... Мила Михайлова.
Доктор бросил осуждающий взгляд на мужчину передо мной, но он либо не заметил, либо ему было все равно, потому что его пристальный взгляд оставался на моем, вытягивая любопытство на поверхность.
— Твоё? — спросила я на неглубоком дыхании.
Он улыбнулся.
— Ронан.
Его имя тяжело повисло в воздухе, пока доктор не прочистил горло и не сказал что-то, что я не смогла перевести.
— Какой сегодня день недели, Мила? — спросил Ронан.
— Я, э-э... Пят...? — я остановилась, когда он покачал головой с намеком на улыбку. Я попробовала еще раз. — Суббота?
Доктор хмыкнул, явно не впечатленный тем, что этот мужчина помогает мне. Никакого удивления. С врачами неинтересно.
— Сколько пальцев я показываю? — Ронан перевел.
Я уставилась на его другую руку, лежащую на колене, на татуировки на пальцах между первым и вторым суставами. Один был крест, другой ворон. Третья — игральная карта «король червей».
Чернила и дежавю.
Я не знала, что со мной не так, но не могла удержаться, чтобы не прикоснуться к нему, не провести указательным пальцем по татуировке ворона. Прошептанные слова были вытолкнуты из моих глубин непреодолимой силой.
— Тьма, и больше ничего...
Цитата сгустила пространство между нами, погрузившись во что-то плотное и темное, как смола.
Меня засосало обратно в туннель, где я читала Эдгара Аллана По под папиным столом, с грязью на лице и неровной челкой, которую сама отрезала. Отец разговаривал с Мисс Мартой, моей учительницей детства, не подозревая, что я рядом. Его беспокоили мои воображаемые друзья и отсутствие настоящих, моя замкнутость и отсутствие интереса к учебе.
Он думал, что со мной что-то не так.
Я тоже так думала.
Эти слова, произнесенные шепотом в коридоре, свернулись у меня внутри, как змея, вонзившая свои клыки и медленно распространяющая яд по мере того, как проходили годы. Яд, который отправил меня на тропу войны к принятию.
Иногда именно мелочи делали нас теми, кем мы являемся.
Тяжелый, сочувствующий взгляд Ронана сжал мой живот, как щелчок спускового крючка. Я не ожидала, что он поймет, что я сказала, но он понял. Я знала, что он понял.
— Sleduyushchiy vopros[19], — сказал Ронан.
Доктор нахмурился.
— U tebya yest' sem'ya, s kotoroy ya mogu svyazat'sya?[20]
— Сколько тебе лет, moy kotyonok?[21]
По тому, как неодобрительно вспыхнули глаза доктора, я поняла, что он понял эту фразу, и это не то, что он сказал.
— Девятнадцать, — ответила я, прежде чем вспомнила, что вчера мне исполнилось двадцать.
Врач издал напряженное дыхание.
— Devyatnadtsat'. Yey devyatnadtsat.[22]
Ронан не отвел от меня взгляда.
— Ya slyshal.[23]
Я почти не слушала этот разговор, потому что пыталась вспомнить, что значит «moy kotyonok». Мой, что?
— Тебя... оскорбили, Мила?
Я смотрела, как темно-синие его глаза становятся черными.
На мгновение его вопрос смутил меня. Облако заслонило всю сцену в переулке, будто это случилось с кем-то другим, и я просто наблюдала, как она разворачивается. Это казалось нереальным, и когда я думала об этом, то не чувствовала ничего, кроме легкого раздражения, которое, вероятно, относило меня к той же сумасшедшей категории, что и арендаторов моего отца.
Я отрицательно покачала головой.
— Хорошо.
Всего лишь одно слово из шести букв, но оно повисло в воздухе, как самая важная вещь в комнате. Его голос был таким грубым и мягким. Таким собранным и акцентированным. Столь снисходительным в своей подаче, он проскользнул под мою кожу, растопив напряжение в теле, как масло. Бьюсь об заклад, люди из кожи вон лезли, чтобы послушать, что говорит этот мужчина.
— У тебя что-нибудь болит, кроме головы?
Я кивнула, пристально глядя на него.
Улыбка тронула его губы.
— Где?
— Здесь.
Ронан выпрямился во весь рост. Пока они с доктором разговаривали, в комнату вошел парень— тот самый, что нес ящик с выпивкой, — с моей сумкой в руках. Он бросил ее рядом с диваном и с отвращением посмотрел в мою сторону.
Ронан взглянул на него с молчаливым предупреждением. Парнишка сглотнул и повернулся, выходя из комнаты.
— Кирилл хотел бы осмотреть тебя, если ты позволишь.
Я кивнула.
Когда Ронан направился к двери, я поднялась на ноги, борясь с приступом головокружения от внезапного движения.
— Подожди, — выпалила я. — Ты куда?
Он повернул голову и внимательно посмотрел на меня.
— Предоставляю тебе немного уединения, kotyonok. [24]
Я прикусила губу, не зная, что заставило меня спросить об этом. Я была в замешательстве. И действительно не любила врачей.
— Пожалуйста, останься.
Кирилл вздохнул и ущипнул себя за переносицу.
После минутного задумчивого молчания Ронан наклонил голову и вернулся к своему столу. Я испытала странное успокоение из-за того, что он останется.
Кирилл встал, достал из кармана рубашки фонарик и проверил мои зрачки. Послушал мое сердце, дыхание и осмотрел затылок. Мой взгляд продолжал падать на Ронана, который прислонился к столу, ничего не делая, но наблюдая за сценой.
Когда Кирилл заговорил, я перевела взгляд на него. Должно быть, он заметил, на что я обратила внимание во время осмотра, потому что на его лице застыло неодобрительное выражение.
— Ему нужно, чтобы ты сняла пиджак.
Я ослабила хватку на лацкане и сбросила его с плеч на пол. Красный синяк в форме руки портил мне талию, и это объясняло, почему болели ребра. Но я сосредоточилась на засохшей крови на животе. Теперь я заметила, что она была и под моими ногтями.
Все тепло внутри меня стало ледяным, посылая мурашки вниз по шее.
Я не истекала кровью.
У меня вырвался дрожащий выдох. Желудок скрутило. Комната начала расплываться. Я покачнулась, чернота потянула мое подсознание, а затем утащила полностью под воду.
Когда я проснулась, во рту было сухо, Кирилл нахмурился, а Ронан сидел на корточках рядом со мной на диване.
Осознав, что я потеряла сознание, я снова закрыла глаза.
В детстве у меня случались приступы тревоги, прежде чем мне делали укол или брали кровь на анализ. Папа обычно держал меня на прививках, пока я в конце концов не теряла сознание. Даже сейчас я скорее заклею свою сломанную руку скотчем, чем пойду к врачу.
Ронан протянул зеленую банку содовой, которую ему передал Кирилл.
— Ты ведь не собираешься снова терять сознание, правда?
Я медленно села, одной рукой застегнула блузку, а другой забрала у него банку. Никто, кроме нескольких человек, не знал о моей фобии. Я заставляла себя смотреть кровавые фильмы ужасов, чтобы справиться с этим, но это только ослабляло мою чувствительность к фильмам, а не к реальной жизни.
— Я не самый большой поклонник крови, — призналась я.
Он посмотрел на меня с любопытством, будто я сказала что-то забавное.
— Интересно.
— Прости. Ты выглядишь как занятой человек, и я уверена, что испортила тебе весь вечер.
— Пей содовую, kotyonok.
Я выпила. Холодное шипение, ощущалось хорошо на моем горле. Я облизнула пересохшие губы и оглядела комнату, от нахмуренного Кирилла до трещины в штукатурке стен, до потертого ковра. Это был не совсем модный исполнительный кабинет.
— Я возмещу вам все расходы, — сказала я. — Доктору и... — я взглянула на банку в своей руке, что позабавило Ронана.
— Я добавлю содовую к твоему счету, — сказал он.
В этот момент я поняла, что совершенно упустила из виду его дорогой костюм, полагая, что у него будут проблемы с организацией визита частного врача. Внезапно поняв, что он просто играет со мной, я встретилась с ним взглядом.
Щелчок.
Это не было нажатием на спусковой крючок. Это он щелкал ручкой.
— U neye sotryaseniye mozga, i ona dolzhna byt' osmotrena v bol'nitse[25], — сказал Кирилл.
— Он считает, что у тебя сотрясение мозга, — перевел Ронан. — Симптомы могут сохраняться несколько дней.
Наверное, это объясняло мои странные мысли и поведение. Однако теперь, когда во мне немного сахара, я уже чувствовала себя немного лучше. Отсутствие еды и сна, вероятно, не помогло ситуации.
Какое-то предчувствие щекотало мои мысли. Кирилл опять сказал «bol'nitse»[26], да? Должно быть, я ослышалась, потому что Ронан ничего не говорил о больнице. Я все равно не поеду туда.
— Не мог бы ты поблагодарить его за меня? — спросила я. — Ему не нужно было приезжать сюда только ради меня...
Ронан на мгновение задумчиво наклонил голову — щелк — затем сказал доктору:
— Ona ne khochet ekhat' v bol'nitsu.[27]
Это было самое странное русское спасибо, которое я когда-либо слышала. «Bol'nitsu» должно быть означает что-то другое.
Кирилл поджал губы, прежде чем ответить.
— Он говорит, что кто-то должен разбудить тебя сегодня ночью. Сделать протокол о травмах головы.
— Ох.
— Ты здесь с кем-нибудь?
Я отрицательно покачала головой.
— Ты можешь остаться здесь на ночь. Я попрошу кого-нибудь разбудить тебя.
— Нет, все в порядке, — сказала я. — Ты и так уже слишком много для меня сделал.
В глазах Ронана промелькнуло недовольство. Спокойная напряженность могла убить того, кто еще не привык к такому же взгляду со стороны своего папы.
— На тебя напали в моем переулке. Это моя обязанность убедиться, что с тобой все будет в порядке.
Неудивительно, что он стоял так близко к задней двери. Слышал ли он мои крики?
Мои мысли и дыхание были прерваны, когда он использовал свою ручку, приподнимая кулон, висящий между моих грудей.
— Интересная подвеска.
Он и мой нападавший единственные, кто заметили это.
Я никогда не видела, чтобы мой папа носил что-то меньшее, чем майку и пару черных слаксов. Но даже тогда это было только однажды, когда мне было восемь лет, и я мельком увидела татуировки морских звезд на его плечах. Конечно, в том возрасте я хотела себе такую же, и он подарил мне это ожерелье.
— Это семейное, — выдохнула я.
Задумчивое «Хах» единственное, что сказал Ронан.
Он опустил подвеску обратно на мою кожу, и малейшее скольжение его ручки между грудей заставило мой пульс сбиться с ритма. Банка с содовой выскользнула из моих пальцев. Он поймал ее левой рукой, не отрывая от меня взгляда.
После минутного тяжелого напряжения Кирилл поднялся на ноги и вложил мне в руку пузырек с таблетками. Я взглянула на него. Здесь не выписывают рецепты?
— От боли.
Я выдавила из себя улыбку.
— Спасибо.
Он бросил на меня умоляющий взгляд, схватил свой портфель и вышел из комнаты. Я не знала раньше, что Русские так сильно предчувствуют беду.
Ронан встал и поставил банку содовой на столик.
— Я прикажу принести тебе поесть, — сказал он мне, направляясь к двери, прежде чем остановился перед ней и повернулся ко мне лицом.
Он был черным с головы до ног. Его парадная рубашка. Татуировки. Волосы. Даже голубизна его глаз тонула в тени, если не смотреть вблизи. С таким же успехом мы могли бы быть из двух разных миров — миров, разделенных одинокими волнами Атлантики.
Он был мерцанием адреналина, шероховатостью рельсов под босыми ногами и сиреной грузового поезда, идущего прямо на него.
А я была очарованием.
Его глаза были непроницаемы.
— Здесь ты будешь в безопасности.
Я ему поверила.
Но прежде чем его темный силуэт скрылся из виду, я вспомнила, что значит «moy kotyonok».
***
"moy kotyonok"-мой котёнок