Алиса в Зазеркалье

Чишия Шунтаро

Яркий холодный свет болезненно скользит по сетчатке, заставляя щуриться. Шунтаро пытается понять, где она, пока глаза режет от флуоресцентных ламп, выстроенных длинным пунктиром по потолку.

Гул людских голосов отражается от выбеленных стен. На фоне пиканье аппаратов, цоканье каблуков и равномерное грохотание колесиков тележки по стыкам плитки. На ней позвякивают склянки с прозрачной жидкостью.

Запах медикаментов мешается с яркими нотами цитруса. Шелестящий пакет апельсинов болтается из стороны в сторону в маленьких руках ребенка лет 6-7 на вид. Его перехватывает женщина в белом халате, свободной рукой направляя малыша за собой, когда сталкивается с Шунтаро плечом и поспешно извиняется, кланяясь. От резкого движения ее бейджик подлетает и Шунтаро выхватывает коротким взглядом имя — Мебуки Хара.

«Я в больнице, но...почему?»

Последнее, что она помнит — ссора с Чишией, эмоциональный накал и его неожиданное, пожалуй, даже неуместное признание, но оттого и настолько ценное; затем ее догадка и Джокер, показавший свое лицо; какой-то препарат, вколотый им с Чишией в вену, а затем...выстрел, что будто до сих пор громыхает на задворках ее сознания. И теперь она здесь.

Что ж, небольшой экскурс в прошлое ни капли не помогает прояснить обстановку, но маленькая догадка все-таки появляется в головке — такое ведь уже было. В прошлый раз, когда она выбралась из Пограничья, оказалась в больнице. Так может быть, ей наконец, удалось покинуть это безумие насовсем? И тем не менее, что-то не вязалось, не могло быть все так просто, не было ощущения завершенности их игры. Зачем Джокеру убивать самого себя? Зачем вкалывать им препарат? Может быть, то, что она видит сейчас, галлюцинации, спровоцированные неизвестной дрянью, что циркулировала теперь по ее организму?

— Чишия-сан, — чужой голос возвращает ее в реальность.

Она оборачивается и видит высокого мужчину с глубокими морщинами, залегшими в уголках глаз. Он выглядит так, будто не спал уже долгое время. Впрочем, едва ли на такой работе тебе доступна такая роскошь как нормированный режим отдыха. Она понимает, что нигде его раньше не видела, и тот факт, что он знает ее имя, уже настораживает.

— Да?

— Акиями-сама просил вас зайти к нему.

— А? — Чишия непонимающе смотрит на него, и на лице собеседника отражается еще большая усталость. Очевидно, он хочет как можно быстрее закончить диалог.

Тем не менее имя, которое он назвал, отзывается узнаванием где-то на подкорке. Она где-то уже слышала его, и совсем недавно.

— Он ждет вас в кабинете 212, — уточняет мужчина.

Шунтаро понятия не имеет, где находится кабинет 212. Она в растерянности направляется вперед по коридору, оглядывая нумерацию. и, перед глазами мелькают две буквы — WC. За короткое мгновение она успевает лишь нащупать какую-то очень странную мысль в голове — почему ее рука выглядит так странно? Эти пальцы точно больше ее и в целом куда больше похожи на мужские, когда перед ней предстает ряд умывальников и огромное зеркало.

— Какого...

—--

— черта? — звенит озадаченный женский голос посреди туалета. Одна из ламп капризно мигает, бьет по глазам неприятным световым контрастом, но даже это сияние не позволяет не заметить одной очень важной детали. За зеркальной гладью стоит невысокая девушка с длинными белыми волосами, расходящимися по плечам.

Карие глаза с лисьим разрезом сейчас расширены, а удивленное лицо окончательно убеждает в догадке, что происходит какое-то сумасшествие.

— Я...в чужом теле. В ее теле, — произносит голос Шунтаро, трогающей свои щеки, будто пытаясь убедиться в том, что происходящее реально.

Чишия двигает руками и ногами, наблюдая как отражение в зеркале повторяет действия за ним, как из кабинки появляется мужчина. Ситуация преобретает еще более абсурдные оттенки, когда он ошарашенно смотрит на нее.

— Что вы здесь делаете? Это мужской туалет.

— Я...– Чишия не знает, что сказать, потому что ситуацию не может объяснить даже самому себе, не говоря уже о посторонних.

Он выбирает самую очевидную тактику — сбежать.

Зал судебных заседаний поражает тем, насколько душно может быть внутри такого помпезного помещения. Чишия чувствует порыв расстегнуть блузку еще на несколько пуговиц, закатать рукава или в идеальном раскладе — испариться отсюда. Слишком яркий набор эмоций для его привычного мышления, и Шунтаро задумывается — принадлежат ли они ему?

В конце концов, это тело вечно достающей его зазнайки с очень слабой психологической выдержкой, а значит бонусы в виде осадков из ее собственных панических настроений вполне логичный, но малоприятный бонус в сложившейся ситуации.

Сторона защиты приводит доводы, призванные посеять зерно сомнения в виновности подсудимого. Присяжные смотрят на распинающегося адвоката, но будто слушают вполуха. Сразу бросается в глаза женщина средних лет с темными кудрями, монотонно накручивающая пряди на палец и смотрящая куда-то в потолок. Мужчина, барабанящий пальцами по дубовому столу и стучащий правой ногой в нервном ритме. Пожилая женщина перебирающая кольца на пальцах. Каждый из них выглядит максимально невовлеченным, и от этого зрелища ком внутри только растет, а сердце ускоряется. Чишия не сразу узнает эту эмоцию, и то лишь потому, что сам испытывал ее совсем недавно, и начиналось все также. Легкое жжение пульсирующее по телу и спутанные мысли, непоследовательно метающиеся в голове. Тело Шунтаро злилось. И он следовал в этот слепой гнев за ней, синхронизированный с ней и лишенный выбора.

«Почему тебя так злит их реакция? Их равнодушие на пользу твоему делу. Ты же на стороне обвинения.»

Пока Чишия недоумевает, тело самостоятельно встает и направляется к столу присяжных, сменяя адвоката. Он озвучивает свою версию произошедшего, вихляет вокруг фактов доказательной базы и наблюдает за тем, как лица людей становятся все более предубежденными против обвиняемого. Тот беспомощно глядит в пустоту со своего места, с каждой секундой все больше понимая, что он обречен.

Шунтаро видя это мнется, переходя на более тихий тон, из-за чего судья переспрашивает ее, не услышав. Чишия все больше запутывается в ситуации — у него складывается ощущение, что он попал в мозг к человеку с биполярным расстройством, иначе как можно объяснить это неуместное сочувствие тому, в чьей виновности она пытается убедить суд в это же время.

Заседание заканчивается вполне предсказуемо — вердиктом «Виновен». Чишия тем временем наблюдает за тем, как его эмоции из секундного триумфа и желания быть признанным скачут в бездну меланхолии и сомнений. Она не уверена, что убийцей признали того? Но ведь доказательства неопровержимые.

Что-то тут явно не так.

Чишия выходит из зала суда, спускается по каменным ступенькам вниз, краем глаза цепляя бегающих детей по окрестностям. Людская суматоха, оживленное движение на дороге, шум машин — все это кажется отголосками чего-то давно ушедшего. Он настолько отвык от обычной жизни за время, проведенное в Пограничье, что реагирует на обыденную часть жизни, как дикарь, давно забывший цивилизацию.

Что будет, когда он вернется назад? Как долго будет вновь привыкать? И вернется ли?

Но непривычность давно забытого людного Токио быстро отходит на второй план волнующих его вещей, когда все вокруг начинает кружиться, размазываться пятнами и закручиваться в спирали, будто его выбрасывало в другую реакцию. Или другое время.

Дата на экране его — точнее ее — ноутбука показывала, что прошло уже 3 года с момента того самого суда. В новостной ленте мелькнуло уведомление о том, что сегодня приводят в исполнение смертную казнь Хаяко Макото.

Чишия уже не удивляется, наблюдая, как его но-не-его тело садится в такси и направляется туда. Он уже смирился с тем, что по какой-то причине это дело имело повышенную важность для его Отражения.

«Что же ты скрываешь, дурная голова?»

Он уже немного привык к чужим ощущениям в теле и стал лояльнее к ее эмоциональным вспышкам. Они чувствовались, как вторая нервная система, вмонтированная внутрь — инородной, но постепенно приживающейся частью его организма. И одновременно с этим ему было бешено любопытно, что будет дальше — почему она едет туда, что увидит, как отреагирует ее тело и как на это откликнется он сам. Дело пахло специфичным научным экспериментом, в котором он был совсем не против поучаствовать.

Чишия видит слезы матери Хаяко, и едва сдерживает себя от мрачного хмыка и скептицизма на лице, ведь в отличие от несносной блондинки, он видел слезы матерей умерших детей бессчетное количество раз, потому эта эмоция окончательно потеряла для него цвет. Но неожиданно он чувствует давно забытый щелчок внутри. Он эфемерный, скорее интуитивное ощущение, чем действительная реакция организма. Но он прекрасно знает, что последует дальше. Вязкое, растекающееся по телу чувство абсолютной вины. Ее вины — его вины. В сущности, это чувство ощущается одинаково паршивым с любой степенью эмоциональности.

Чишия наблюдает за тем, как тело Хаяко Макото заходится в судорогах, когда его вешают. Как закатываются его глаза, постепенно темнеющие; как лопаются капиляры и как руки обмякают, сдаваясь под гнетом неизбежности скорой кончины. Ужасающее зрелище, как человека покидает жизнь.

Шунтаро подавляет подкатывающую к горлу тошноту, зачем-то продолжая там находиться, она буквально заставляет себя, не давая точного отчета, зачем, а Чишия не может ничего сделать, находясь в чужом теле. Он просто вынужден смотреть слишком живые воспоминания без возможности отказаться.

Он быстро понимает, почему она не уходит — считает, что обязана. Раз приговор ему вынесли с ее подачи, так пусть имеет честь достойно наблюдать результаты своих трудов.

Как будущий судья, несущий на своих руках бремя беспощадной к каждому справедливости. Справедливости, которая не может быть субъективна. Или только такой она и может быть?

Дальше на какое-то время наступает тишина и Чишию перекидывает в другое воспоминание. Теперь она разговаривает с матерью погибшего. У той красные от бесконечных рыданий глаза и до безумия уставший взгляд. Она больше походит на призрак человека — немую тень, несущую бремя скорби за своего ребенка. Возможно, вину за то, что воспитала его как-то неправильно, раз он сотворил такой чудовищный поступок — убил собственную женщину.

Они сидят в небольшой чайной, обсуждая случившееся, а когда приходит время расплатиться, женщина достает небольшой кошелек. Расправляет внутренний карман, чтобы достать несколько купюр, когда ее руку накрывает рука Шунтаро.

— Не надо, Макото-сан, я...что это? — Шунтаро выхватывает взглядом небольшую потертую фотографию.

— Это мой мальчик, его первое фото, после того, как мы забрали его из приюта.

— Он...ох...ясно.

Женщина нежно улыбается, поглаживая старое фото с уже затертыми, немного смятыми краями.

— Мы с мужем не можем иметь детей, поэтому приняли решение взять Хаяко из приюта. Тяжелая жизнь там, бедные дети практически не видят тепла, и нам...нам хотелось подарить ему лучшую жизнь. А оно вот как обернулось.

Они быстро, как-то неловко прощаются, но озвученная мысль надолго заседает в голове Шунтаро, не давая покоя. Ни ей, ни невольному гостью в ее голове. Старое, почти забытое ощущение подкатывает к горлу, не давая себя игнорировать.

Совсем скоро станет понятно, что это была интуиция. Интуиция, сработавшая слишком поздно.

Шунтаро не потребовалось много времени, чтобы поднять архивы, и когда она нашла кое-что... Этого хватило, чтобы возненавидеть свою недальновидность. И обвинить себя в самом настоящем убийстве. Ведь совсем скоро она выйдет на нужный след, а уже спустя полгода прозвучит новый обвинительный приговор. В этот раз справедливый.

Выясняется, что у Хаяко Макото, урожденного Фудзита, есть брат близнец — Таро. Обладатель абсолютно такого же ДНК, и...правша.

В этот момент Чишия вспоминает, что это именно та деталь, которая не сходилась в расследовании. Единственное темное пятно, нелогичная деталь, которая обернулась катализатором для разгадки сейчас.

Небольшое расследование и допрос Таро дали положительные результаты. Он признался, что убил жену Хаяко во время его отсутствия.

Объясняя свою мотивацию, он рассказал историю. Они с братом были сданы в приют в 6 лет, когда их мать оставила их и уехала из города. Спустя чуть больше полугода Хаяко забрала семья, а Таро так и остался там. Долгие годы в нем зрела обида. Затем выпуск из детского дома, попытки найти работу, бесчисленные попытки наладить жизнь, депрессия и прогрессирующий алкоголизм.

Однажды, он совершенно случайно столкнулся с Хаяко, но тот его даже не заметил. Таро стал наблюдать за ним и его жизнью со стороны, взращивая в себе зависть и чувство несправедливости. Хаяко, в отличие от него, жил лучшую жизнь. Красивая жена, любящая семья, успешная карьера. Почему он заслужил, а Таро нет? В один из особенно паршивых дней он под влиянием собственных демонов решился на поступок, превративший жизнь его брата в кошмар.

Убедился, что брат уехал по делам, пришел к нему в дом и увидел замешкавшуюся женщину, озадаченную тем, почему она видит своего мужа в таком состоянии, в рваной одежде, с залегшими кругами под глазами и множеством следов от уколов на руках. Чтобы понять, что это не он, хватило нескольких секунд, но их было недостаточно, чтобы она успела захлопнуть дверь и не дать незнакомцу войти в дом. Не дать оборвать ее жизнь.

Он скрылся с места преступления, а муж вернулся домой всего через полчаса. Он забыл что-то дома, и застал свою жену в луже крови. А дальше обвинение, суд, железные улики и полное непонимание происходящего. И заключительной нотой его персонального реквием — приговор, долгие годы в заточении и смертная казнь.

Все это стало невыносимой трагедией оставшихся в живых родителей Хаяко. И персональным бременем Шунтаро Чишии, послушавшей прокурора и не ставшей копать дальше. Практически самолично отправившей его на виселицу. Абсолютно невиновного человека.

Шунтаро устало выдыхает, а Чишия внутри нее остро ощущает нехватку воздуха. Легкие блондинки слишком спазмированы из-за стресса, потому рождается чувство, будто ты не можешь полноценно дышать, какой бы глубокий вдох не сделал. Чишия чувствует, как неподъемна вина даже с физической стороны ее организма, и пусть он врач, сделать с этим ничего не может. Не ему латать чужие душевные бреши, он сам в этом едва ли преуспел.

И, все-таки, что-то внутри него тоскливо жаждет поделиться с ней последними остатками сочувствия, что еще теплились душе почти угасшим огоньком.

—

Чишия умывается ледяной водой, надеясь, что холод спасет ее от того, что она видит в зеркале. Немного отросшие светлые волосы с все более преобладающей темной частью корней, карие глаза с притаившейся в янтарном блеске хитрецой, тонкие губы и...куда большая концентрация эмоций живого человека, что делает его образ очень непривычным. Шунтаро двигается из стороны в сторону, поправляя белоснежный медицинский халат, ощущая себя так, будто нарядилась на Хеллоуин. И сегодня она косплеила другого Чишию.

«Почему все так?»

В висках неприятно ныло, будто количество вопросов без ответа переливалось за все допустимые грани, а время поджимало. Как и всегда, времени на подумать у них было меньше, чем хотелось бы, а ее уже ждал некий Акияма-сама. Это имя отдалось внутри воспоминанием, будто она его уже слышала, но ее собственное сознание сейчас было слишком замутнено, чтобы отчетливо вспомнить. Побив себя по щекам, Чишия вернула самообладание. Сейчас она в теле человека, не знакомого с понятием паника и безрассудство, а потому решила делать то, что предлагала судьба — играть роль. И правдоподобно.

Пространство вокруг подергивает слабая вибрация, проходящая по полу и стенам, в глазах немного рябит. И вдруг происходит что-то очень странное, даже по меркам довольно искушенной в этом вопросе блондинки. Ее собственное тело перестает слушаться и откликается на какие-то новые импульсы. Руки опускаются вниз, корпус разворачивается и она выходит из туалета, направляясь к лестнице, ведущей на второй этаж. Чишия больше не управляет своим, точнее чужим телом, в котором находится. Будто ее функционал вдруг сузился до нахождения на первых зрительных рядах без возможности участия в событиях.

«Что происходит?»

Она зашла в 212 кабинет. В воздухе витал запах бумаги, антисептика и кофе. В широком светлом кресле сидел мужчина средних лет. Его губы сжаты в тонкую линию, руки собраны в замок на колене, а во взгляде читается явное недовольство. Он нетерпеливо постукивает носком лакированного ботинка по темной плитке, всем своим видом показывая, что ждать ее не доставляло никакого удовольствия, и она непременно должна об этом знать.

— Вы меня звали, Акияма-сама? — раздается голос, и Чишия понимает, что либо не обратила на это внимание раньше, либо с самого начала нахождения здесь разговаривала мужским голосом. Очень знакомые нотки, отдающие вибрацией по гортани, и это новое ощущение вызывает какую-то странную реакцию в ее теле, доходя до кончиков пальцев мандражом.

Возможность подглядеть за жизнью ее Отражения отдавалась внутри приятным любопытством.

— Да, Чишия, — выдыхает мужчина, он выглядит нервным и немного раздраженным, — ты уже сообщил им?

Шунтаро не понимает, о чем идет речь, будто начала смотреть фильм с середины, но внимательно вслушивается, боясь упустить важные детали.

— Еще нет, я подготавливал документы, и хотел уточнить...

— Нет, Чишия.

Шунтаро чувствует, как бровь вопросительно взлетает вверх.

Мужчина в ответ еще больше хмурится, очевидно, недовольный совершенно обыденной мимикой Чишии и флером надменности, естественно скользящей в этой эмоции, что Шунтаро сама ни раз наблюдала со стороны. Однако, чувствуется это по-другому, будто менее интенсивно и заметно, чем в Пограничье, как высунутые наружу клыки пока еще совсем маленького щенка. Что же заставило его подрасти?

— Я ведь даже вопрос еще не задал.

— Я знаю, какой вопрос ты не задал. Мы не можем и не будем передвигать операцию, наш пациент слишком важен, чтобы упускать драгоценные минуты и терять милость наших спонсоров. Хаято дождется следующей очереди.

Кажется, все находящиеся в этой комнате прекрасно осознают очевидное — не дождется. И Шунтаро вспоминает:

— Как зовут этого врача?

— Рюджи Акияма.

И блондинку обдает пониманием, что будет дальше. Что ей придется увидеть и почувствовать вместе с ним.

— Я думал, что все жизни важны, — парирует Чишия, и хоть всю полноту своих эмоций он не транслирует, Шунтаро прекрасно чувствует, какая буря поднимается внутри.

— Все жизни важны, ты прав, — мужчина снимает очки и откладывает их на стол, устало обводя пальцами веки, — однако, все не так уж просто.

Чишия хочет было возразить, Шунтаро это ощущает в мгновенно остановленном внутреннем импульсе, но передумывает и, молча кивая, удаляется из кабинета.

Шунтаро становится слишком тесно внутри от того, что его эмоции переплетаются с ее собственными, и теперь состояние больше походит на взрывоопасный коктейль. Что-то жгучее, неприятно расползающееся по нейронам и мешающее трезво мыслить.

Чишия тем временем направляется в детскую палату.

Следующие полчаса он проводит там с тем самым мальчиком, операцию которого как понимает Шунтаро, пришлось передвинуть ради более важного ребенка.

Она видит, как Чишия обсуждает с ним игрушки, важность правильного дыхания и регулярного питания, мультики про Бэтмена — хотя судя по тому, какие странные факты о Брюсе Уэйне озвучивает блондин, едва ли он вообще в курсе, кто это. Затем они говорят о животных, в основном про собак.

От этого зрелища у Шунтаро щемит сердце. Это настолько странно — видеть его таким. Она никогда не слышала столько деликатности в вечно прохладном голосе, столько теплой участливости и...накатывающей грусти от осознания, что это не продлится долго. Ведь так никто не говорит с детьми, которые поправятся. Так говорят с теми, кого хотят убедить, что не страшно умирать.

— А когда моя операция, Шунтаро-сан?

Чишия удивляется, слыша, как ребенок обращается к нему по имени. Это чувствуется...так трогательно и так лично. И погружает ее в ситуацию значительно глубже, чем ей бы того хотелось. Былое любопытство в ней разбивается в звоне надвигающейся угрозы. Слишком очевидный сигнал интуиции, как легкое дыхание неизбежного рока в спину, что так или иначе хотя бы раз ощущал каждый на своей спине.

Она не успела оправиться от собственных душевных ран, неаккуратно запрятав их в себе, как обычно экстренно убираются перед незапланированным приходом гостей. Так, что если приглядеться, то можно увидеть скомканную одежду, кое-как забитую в шкаф, безделушки, сваленные в ближайший комод и наскоро протертую пыль. Так и ее собственные раны все больше оголялись и больнее жгли под натиском новых, похожих ощущений. Они оба сталкивались со смертью, и хоть каждый раз это был один итог, било каждый раз с той же интенсивностью.

— Скоро, — неопределенно отвечает Чишия, и ребенок доверительно ему улыбается, на прощание машет рукой.

А Шунтаро каждой клеточкой тела чувствует, как он содрогается внутри и мысленно себя ненавидит. За эту ложь, за страх быть честным с ребенком, который надеется и верит, что скоро сможет поправиться и жить совершенно обыденную жизнь, полную взлетов и падений.

К сожалению, будет только падение.

—--

Воспоминание смазывается, но в размытых контурах уже через несколько секунд четко прорисовывается новое. Чишия идет по коридору к огромному смотровому окну на третьем этаже. Его шаги необычайно громкие, а сердцебиение быстрее, чем обычно, и в этих мимолетных признаках, Шунтаро угадывает трагедию. Еще в полной мере не осознанную, но подкрадывающуюся мерзким зловонием смерти. И принятия ее неизбежности.

Шунтаро подходит к главному врачу — тому самому Рюдзи Акияме, ей тошно смотреть на него, но сам Чишия будто напротив жаждет прожечь в нем дыру. Когда он наконец переводит свой взгляд, она обрывает себя на середине вздоха облегчения, и тут же желает, чтобы он снова смотрел на врача. На врача, поблескивающую чистотой плитку больницы, капельницы, декоративные растения — на что угодно, но не туда, куда он смотрел сейчас.

Шунтаро видит поистине душераздирающее зрелище — внизу, через пролет от них в кожаные сидения вжимается женщина, прикрывая рот рукой и рыдая — Чишия уже видела ее в палате Хаято, и без слов понимает, что произошло. Мать мальчика совсем не в себе, она скользит ногами по полу, будто пытается найти какую-то точку опоры, откидывает голову назад, а затем и вовсе сгибается и закрывая руками лицо глухо плачет в ладони.

Шунтаро чувствует, как к глазам подкатывают слезы, но это эфемерное ощущение тут же исчезает, сменяясь сжатыми челюстями. Ей почти больно от того, как зубы смыкаются, а рука сжимается в кулак. Она окончательно теряется в том, чьи эмоции испытывает сейчас.

— Даже если бы ему сделали пересадку, он все-равно мог не выкарабкаться, — внезапно говорит Акияма, и Шунтаро хочется ударить врача за то, какое безразличие пропитывает его голос, — я не виноват.

«Виноват! Ты в этом виноват и только ты!» — ядовито свербит голова Шунтаро, когда она смотрит на доктора.

Внутри нее кипит жгучая несправедливость и ей больно от того, что в этот момент Чишия тоже не считает виноватым главного врача. Он винит только самого себя, и это чувство настолько неизмеримое, что она хочет вырваться наружу, принять снова свой облик и обнять его, впитывая всю грязь этого мира в себя. Всю боль до последней капли, если это потребуется, лишь бы не думать о том, насколько больно ему было и сколько раз, что это безвозвратно изменило его суть. Превратило в выкованную ледяную статую, что жила лишь отголосками человеческих эмоций. Сколько вообще может потребоваться боли, чтобы атрофировать возможность испытывать ее вновь? И возможно ли такое вообще?

— Ты уже должен знать, что идеализмом жизнь не спасти, — продолжает вещать мерзкий голос.

— Разумеется, — Чишия отвечает, и говорит он настолько безжизненно, что Шунтаро хочется кричать от контраста этого тона с его истинными эмоциями.

— Я не буду носить вину в душе, — продолжает блондин.

«Лгун»

— Такая у нас работа.

Не фраза — приговор. А в дерьмовых приговорах Шунтаро толк знала.

Он разворачивается и уходит, и ее внутри резко мотыляет. Будто он, сам того не осознавая, пытается вытолкнуть девушку наружу. Чтобы было больше пространства для безумной агонии, что поглощает его изнутри. Она чувствует это, и первой реакцией является желание поскорее отсюда уйти, сбежать из его тела, перестать смотреть прошлое. Но она отдергивает себя, понимая, что больше не хочет, чтобы кто-то испытывал такое в одиночку. Не хочет, чтобы в одиночестве с этими чувствами оставался он.

—-

Сознание окутывает темнота, и длится это достаточно долго. Настолько, что Шунтаро начинает казаться — видение кончилось. Но в тот же момент контуры пространства вновь рисуются вокруг нее, заполняя собой новыми объектами — вокруг все еще полумрак, но в легкой расфокусировки угадываются силуэты обычной небольшой квартиры. Диван, пара кресел, журнальный столик, на котором лежат медицинские карты, небольшой светлый ковер на полу и приятно прокатывающаяся по плечам прохлада из открытого окна. На фоне звучит ночной Токио: шуршащий звук колес автомобилей, звонок на велосипеде, отголоски битов музыки из баров и почти поглощенные этим шумом людские голоса.

Шунтаро все еще внутри него, но не сразу понимает это из-за утихшей интенсивности эмоций. Чишия сидит на полу, скрестив ноги и обняв их руками, немного покачиваясь взад вперед, будто пытаясь убаюкать собственную беспомощность. Рядом с ним наполовину опустевшая бутылка виски, она сама такой пила в тот вечер на крыше. И внутри становится тошно на фоне той абсолютной пустоты, что растекается внутри блондина. Спасительное забвение приглушенных нейронов. В нем настолько тихо, что ей становится неловко от того, что она нарушает это гулом собственных размышлений.

И она заставляет их замолчать, впитывая каждое мгновение мнимого спокойствия. Время практически не ощущается, и это чувство очень походит на вялотекущий сон без событий.

Неожиданно Чишия поднимается на ноги, Шунтаро чувствует, как его пальцы смыкаются на горлышке бутылки. Она думает, что он продолжит пить, но он просто движется в сторону кухни — стекло гулко ударяется об пластик мусорной корзины.

Чишия хрипло говорит куда-то в пустоту, будто знает, что она здесь.

— Скоро операция, я не должен позволять себе утонуть в этой гадости.

Он говорит сам себе, давая обещание. Горькое, но честное, и это восхищает. Зная, что впереди его ждет множество несправедливых поворотов, бесконечное количество погибающих из-за низкой приоритетности жизни пациентов во благо других. Но принимает это с достоинством врача, давшего клятву спасать пациентов. Хотя бы тех, кого можно спасти.

И Шунтаро понимает. Пусть приоритетность у каких-то пациентов выше, чем у других, он не может отступать, ведь все они дети. Дети, не ведающие, в какие игры играют их родители, не осознающие, что им повезло получить приоритетную очередь на пересадку, лишь по праву рождения. Еще одни пешки в незамысловатой игре во власть.

Чишия ложится на кровать и прикрывает глаза. Перед Шунтаро вновь абсолютная темнота, и она понимает, что до конца видения остаются считанные секунды — чувствует это какими-то неведомыми рецепторами.

Шунтро использует эти секунды, чтобы дать уже свое обещание, прекрасно зная, что он этого не услышит. Она говорит вслух для самой себя.

— Ты больше не будешь бороться в одиночку.

Произносит это, и чувствует, как Чишия резко дергается, будто в ответ на ее слова. Но быстро понимает — это лишь непроизвольные мышечные сокращения перед сном. Сознание становится ватным, и последняя мысль витает в темноте не оформившимся лейтмотивом, но важным выводом.

Порой мы хотим попасть в чужую шкуру, думая, что спрячемся так от своих демонов. Но все, что мы там найдем — чужих, и порой они оказываются еще страшнее.

—-

Усаги Юзуха

Холодная влага насквозь пропитывает белую рубашку, припечатывая ее к телу как вторую кожу, обхватывая сильные плечи и скользя вдоль груди. Ледяной кафель делит стены на равные квадраты, в абсолютной темноте ощущается декорацией из какого-то фильма ужасов, а уровень воды в ванной почти переливается через края, когда парень в ней начинает шевелить ногами.

Трудно придумать ситуацию еще более некомфортную, но валяющемуся в насквозь промокшей одежде в ванной мужскому телу, абсолютно плевать. Едва ли сухость и тепло сделали бы его состояние хотя бы немного лучше — он будто разучился использовать эти понятия вовсе. Слова «лучше», «тепло», «уют», «безопасность» стерлись из его жизни одним мрачным периодом, что ворвался в его жизнь резким движением — одним трагичным событием, которое сделало всю прошлую жизнь настолько далекой, что она кажется практически нереальной. Была ли она вообще?

Мысли с трудом облачаются в членораздельные слова, что уж говорить о целых предложениях. Желудок больше не ощущал голода, сердце билось, но будто вхолостую, перегоняя кровь по телу, которое больше не испытывало желания жить. Мышцы затекали, пальцы давным давно покрылись мерзкими складками от долгого нахождения в воде.

Усаги не помнил, сколько времени он лежал так в этой ванной. Час, два? Может быть, больше. Понятие времени полностью деформировалось, стало невыносимым, пустым. Ему было нечем его заполнять, не хотелось ничего, да и сил не было. Все чем он питался последние дней пять — вода и бесконечные вопросы «за что?» и «почему?». Юзуха редко размышлял на глубоко философские темы, он больше любил приземленные разговоры, а еще чаще предпочитал словам действия. Путешествия, живописные скалы, соленый океан и множество захватывающих пещер, в которые он мог погрузиться с матерью.

Горькая усмешка осела на уже посиневших от холода губах — теперь его от всего этого тошнило.

Забавно, как быстро выстроенный годами карточный домик может сложиться, стоит толкнуть его нижнее звено. Из этого простого уравнения убрали маму, и все тут же посыпалось к чертям.

Веселый, харизматичный, добрый — так о нем отзывались друзья, семья, знакомые. Гниющая.Открытая.Рана — так сейчас о себе мог высказаться он сам.

Первой реакцией на новость о том, что спустя несколько дней поисков маму так и не нашли, было отрицание. Ничего удивительного. И это, наверное, было самое безопасное для его психики время. Тупая боль, пульсирующая в каждом участке его тела и абсолютная, поглощающая всего без остатка, тоска — вот что было после того, как пришло осознание. И пути назад больше не было.

Усаги никогда не задумывался о том, чтобы навредить себе. Он не думал об этом и сейчас, практически. Короткая мысль мелькнула на задворках сознания, но быстро растворилась в абсолютном, тотальном безразличие. Вот что стало его самым настоящим бичом — ему просто стало на все плевать.

Его не волновали ни глобальные проблемы, ни банальные вопросы, чем позавтракать или сколько дней приемлемо не чистить зубы. Он просто ворочался в этой реальности, как выпавший из работающей машины болтик, и беспомощно перекатывался по полу, лишенных всех своих обыденных функций.

Сегодняшний день не был исключением. Усаги не помнил, как заснул вчера и как проснулся утром — он вообще не уверен, что спал. Все что происходило походило на долгий, растекающийся ядом по разуму, кошмар. Психоделический фильм, оставляющий после себя лишь пустоту и звук бульканья. Эфемерный звук ее последнего вздоха перед тем, как закончился кислород в ее баллоне и она окончательно сдалась.

Усаги внезапно почувствовал себя странно. Все происходящее, безусловно, не могло не оказывать на него влияния, но было и что-то еще. Короткий, отрывочный сигнал внутри, тихое, но чувствующееся всем телом узнавание — дежавю. Это уже происходило. Этот момент, эти мысли, это мерзкое ощущение осточертевшего его вида воды, которым он будто наказывал себя за то, что никак не смог предотвратить гибель собственной матери, сбитое дыхание и приступы, спазмирующие легкие и заставляющие истошно кашлять и умолять эту гребанную жидкость забрать его тоже. Забрать его вместо нее или хотя бы просто к ней — плевать.

И все же, не зря говорят, что второй раз всегда дается легче. И именно это наталкивает его на мысль, что что-то не так. Его былой ужас отступает стоит ему подметить мелкие детали, которые указывают на давний срок событий. Его ощущение не вяжутся с накопленным опытом даже с замутненным сознанием. Будто его заставили вернуться сюда, погрузили искусственно, и после этой мысли абсолютно каждая деталь ощущается чужеродной.

В голове мелькают смутные картинки, лица людей, которых он не помнит, какие-то смертельные игры, впрочем, это скорее игры его разума. Но все настолько реалистично, что у него возникает фантомное ощущение растянутой связки после долгого прыжка с одного контейнера на другой на складе в доках. Дальше все события в его голове скакали яркими вспышками, фейерверком, пронзали виски головной болью, что он подорвался, расплескивая воду из ванной по полу и хватаясь за голову. Мокрые, растрепанные волосы неприятно липли к шее, губы дрожали, а ноги и вовсе не держали его. Он подскальзывается и снова падает.

Два лица мелькают чаще других, но все равно все еще в каком-то абсолютном рассинхроне. Невозможно объединить все, что он вспоминает в единую целостную картинку, будто внутри стоит блок.

Мелькает лицо девушки, аккуратное, спокойное, длинные темные волосы обрамляют ее лицо, а белоснежная гладкая кожа вызывает желание прикоснуться. Кто она?

На смену ей появляется вторая, и на мгновение Усаги чувствует разочарование. Не из-за второй девушки, а потому что исчезла первая. Одним своим видом она будто что-то зажигает в нем, по ощущениям совсем малое пламя, неуверенно колышущееся от дуновения ветра. Оно может затухнуть в любой момент, но впервые за последнее время он чувствует хотя бы подобие тепла, и этого уже много.

Однако, теперь перед его лицом другая девушка. Ее волосы короткие, губы и нос другой формы, а глаза...в глазах он видит отражение собственной боли, притупленной, скрытой глубоко-глубоко, но все такой же беспощадной и жаждущей пожрать тебя в любой момент, когда ты ослабнешь настолько сильно, что больше не сможешь сдерживать ее внутри.

Усаги видит в своей голове ее лицо настолько отчетливо, что ему начинает казаться, будто она и правда здесь. Он судорожно отмахивается от этой мысли, прикрывая глаза — не хочет этого. Она лишь напоминание о том, насколько ему самому сейчас больно. Но...сейчас ли? Или тогда?

— Эй!

Усаги слышит женский голос, и понимает, что он продолжает сидеть в ванной, на том же месте, и у него, похоже, начались слуховые галлюцинации. Он молчит, не открывает глаза и хочет перестать балансировать между неподъемной болью и абсолютной мрачной пустотой внутри. Ни то, ни то не дают ему чувствовать себя живым, хотя бы базово приспособленным к жизни. Кем-то большим, чем полая оболочка человека с ядовитым отчаянием где-то на дне.

Усаги решает, что он окончательно тронулся умом, когда чувствует касание — легкая хватка небольшой ладони, становящаяся более уверенной. Она сжимает его плечо, легко трусит, и он открывает глаза. Смотрит и видит — перед ним опять эта девушка. Не та, которая зажгла пламя, та, что снова напомнила о том, как он задыхается. Каждый раз в конечном итоге. Так зачем пытаться выбраться?

— Ты пришла все закончить?

— Закончить? — озадаченно спрашивает она и садится на корточки, чтобы заглянуть ему в глаза. То, насколько густую пустоту она видит в его зрачках, заставляет вздрогнуть. И напоминает ей её. Только она может понять его настолько хорошо — и оттого ей еще страшнее. Вдруг, он не захочет выбираться? Не захочет также, как не хотела она?

— Я пришла помочь тебе.

— Мне не нужна помощь.

«Как же. Мы говорим одними и теми же словами, и я знаю лучше других, что этому верить нельзя.»

Усаги снова встает, тянет ему руку. Тот мрачно усмехается, даже не поворачиваясь в ее сторону.

— Оставь меня в покое.

— Не могу.

— Мне никто не нужен.

— Ты ошибаешься.

Усаги пытается спровадить ее всеми силами. Он давно не испытывал ничего, кроме боли, но сейчас чувствует злость. Новый оттенок в его смертельном коктейле, которым он самозабвенно давится каждый день.

— Просто уйди.

— Не могу.

— Ты делаешь все только хуже.

Юзуха непонимающе смотрит на него и скрещивает руки на груди. Ее Отражение в этой ванной отзывается невыносимой тоской внутри нее и она принимает решение не сдаваться. Интуитивное понимание, что делать, движет ей, как новенький, мощный мотор оттюнингованной тачкой.

— Почему делаю хуже? — она вкладывает в свой тон абсолютную безмятежность, пропитанную заботой, абсолютно самоотверженным порывом разделить это невыносимое чувство напополам.

— Ты напоминаешь мне о боли.

Но Усаги это не задевает. Она знает, с каким рвением он будет пытаться ее выгнать, слишком хорошо себя помнит. А он был, пожалуй, самым точным Отражением из всех.

— Ты о ней никогда и не забывал.

— Забывал. Но мне напомнили.

— Кто?

— Джокер.

— Значит, память вернулась к тебе?

— Похоже на то, — однако, он все еще сидит в ванной, взгляд более осознанный, но такой же печальный. Это слишком напрягает Усаги, потому что он выглядит так, будто планирует сдаться, даже зная все правила игры.

— Почему ты продолжаешь здесь сидеть, если знаешь, что это иллюзия?

— Потому что сколько бы я не пытался все изменить, я не могу. Я всегда нахожусь в этой комнате. Есть моменты...когда я забываю о ней, будто возвращаюсь в нормальную жизнь. Но все это иллюзия. Я каждый раз возвращаюсь сюда, в своей голове, и ад начинается сначала.

— Я знаю.

То, как звучит ее голос сейчас, озадачивает Юзуху. Он смотрит на нее и не понимает абсолютно. Почему она так спокойна и уверена? Раз знает, раз чувствует то же самое, почему она тогда...?

— Гадаешь, почему я не сдаюсь? Почему не жалею себя, продолжая сидеть в одежде в ванной в ожидании, пока заработаю воспаление легких? Ох, извини, но это не совмем мой сценарий — я предпочитала валяться на полу в полной темноте. Ощущая, что в этот момент я не полезнее, чем пыль, собирающаяся вокруг меня. А пыль не сможет вернуть отца к жизни.

Усаги делает паузу и теперь ее Отражение впервые за весь этот диалог внимательно на нее смотрит.

— Правда знаешь в чем? Отца не сможет вернуть ни пыль, ни я, ни лучший на планете целитель, ни Бог. Его просто больше нет, и это то, с чем приходится мириться.

— Но как ты...?

— Как мирюсь? Больно, неприятно, иногда до одури паршиво. И так будет. Просто не всегда. Просто учу себя понимать, что от моей изоляции никому в мире не станет лучше, и отцу бы не стало. Я иду вперед, иногда получается лучше, чем всегда, шаги даются легче, иногда тащусь медленно, едва двигаюсь. По-разному, и это тоже нормальное. Самое главное — не давать себе совсем остановиться, понимаешь? Нельзя, потому что когда ты останавливаешься, ты умираешь сам.

Усаги прикусывает губу и напряженно сжимает пальцы, задумывается.

— Я не прошу тебя поверить мне на слово. Не сможешь. Джокер погрузил тебя в тот самый день, не первый, когда узнал, и даже не первый после похорон. Первый день, когда ты остался наедине с собой, уже с полным осознанием, что больше ее в твоей жизни не будет.

— То есть легче никогда не станет?

Усаги слабо улыбается ему, невесело, скорее понимающе, даже обнадеживающе.

— Станет. Будет легче с каждым разом все больше, а такие периоды начнут сокращаться. Это очень медленный и тяжелый путь, но его нужно идти. Давай, — она вновь тянет ему руку, — вставай, я помогу.

Усаги раздумывает, смотря, как облепляют его ноги мокрые штаны, чувствует, как мерзко булькает вода от соприкосновения с вздувшейся тканью. Делает глубокий вдох, и тянет руку ей в отве.

Он выходит из ванны, переступает борт сначала одной ногой, потом второй.

— А где Арису? — внезапно спрашивает он Усаги.

— Я думаю, сейчас у нее своя игра, — отвечает она, — не используй ее как спасательный жилет в этом вопросе.

Юзуха вопросительно смотрит на нее.

— Она помогает, я знаю. Как и мне помогает Арису. Но она не должна стать основой твоего движения, понимаешь? Костыли не учат тебя обратно ходить, они лишь дают дополнительную опору, облегчают процесс, но усилия ты должен делать сам. Всегда. Есть она рядом или нет, понимаешь?

Он кивает.

Берет Усаги за руку и та выводит его за пределы этой осточертевшей пустой темной ванны.

Арису Рёхей

Фоновый шум давит на виски пульсирующей болью. Арису тяжело дышит и пытается что-то сказать, но из горла раздается лишь тихий хрип, больше похожий на скулеж. Она пытается пошевелиться, но запястья противно ноют от опоясывающего их плотного волокла? С трудом удается разлепить глаза, все вокруг слишком долго обретает фокус.

Она кое-как наклоняет голову, ведь та ощущается неподъемной.

«Веревки»

Тонкие запястья девушки обхватывает тонкая веревка, обматывающая их в несколько слоев, фиксируя руки на деревянных подлокотниках кресла. Само кресло и окружающая обстановка выглядят очень знакомо, как почти забытый сон, вдруг оживший наяву.

Пока была без сознания, тело Рёхей завалилось в правую сторону, поэтому сейчас в ее угол обзора попадал дубовый стол и высокие, тянущиеся под потолок, книжные шкафы. Ее периферическое зрение улавливает движение в другой стороне и она выравнивается, насколько позволяет ее положение. Сонная пелена спадает, когда она видит на соседнем кресле перед собой второго Арису. Он пришел в себя только что и смотрит на нее такими же озадаченными глазами.

Рассмотрев помещение целиком Арису окончательно утверждается в догадке — это место действительно ей знакомо. Знакомо слишком хорошо, потому что это ее рабочий кабинет, и она удивляется тому, что не признала его сразу. Видимо, сказывалось долгое пребывание в Пограничье, а теперь еще и Зазеркалье, окончательно деформировавшие ее мозг, что даже такие простые вещи стали забываться. Не удивительно, учитывая, сколько событий произошло в ее жизни. Старая обыденная повседневность полностью терялась на фоне пестрящей всполохами отчаяния реальности, где ты каждый день борешься за каждый новый вздох.

— Где мы? — голос парня охрип, в глазах полная растерянность.

— Это мой кабинет, — тут же отвечает Арису. Ей очень не нравится, что именно он сидит в ее кресле, а она на гостевом, будто их роли поменяли местами и теперь она его пациент.

Арису едва сдерживает снисходительную усмешку. Подумать только, этот мальчуган и ее психолог? Да скорее мир окончательно разверзнет свою уродливую пасть и пожрет их, чем она даст этому сосунку копаться в своих мозгах. Она никому и никогда не позволит.

— Что мы здесь делаем? — он оглядывается по сторонам, но в глазах не больше понимания. Второй Рёхей в мирских условиях выглядит весьма забавно, как дикарь, впервые столкнувшийся с цивилизацией. Такой находчивый во время игр, и одновременно настолько же дезориентированный, когда речь заходит об обычной жизни.

— Я знаю не больше тебя, — ее голос не выражает ни единой эмоции, абсолютно бесцветный и ни капли не заинтересованный.

— Все имеет значение. Может, это какая-то новая игра?

— Новая игра в кабинете психолога, очень занятно.

Его догадка имела смысл, но вокруг них не было ничего, что указывало бы на ее правдивость. Ни таймера, громко отбивающего остаток времени до их гибели; ни кровожадных наемников, на всех порах несущихся по их душу; ни даже противного смеха джокера в динамиках, что стало уже стандартным набатом перед каждой новой игрой.

— Кстати об играх, мы ведь играли с тобой до этого, может это продолжение?

— Но таймера больше нет, как и никаких дополнительных условий.

Арису устало выдыхает, в механическом жесте пытаясь подвести руки к вискам, но чертыхается, когда натянутая веревка больно врезается в кожу.

— Что ж, раз я сижу на твоем месте, может в этом и есть смысл? Что я должен попытаться понять тебя, будучи на твоем месте? Став твоим...ну эээ...психологом?

Арису мрачно смеется, смотря вниз. Она поднимает свои глаза на него и Рёхею хочется зарыться куда подальше от той концентрации презрения, что плещется в ее карих радужках.

— Ты? Моим психологом?

— Ну да.а что такого? Нам же нужно выбраться.

— Последний, кому бы я доверила раскладывать все по полочкам в моей голове — это ты.

Арису на мгновение опешивает, смотря на нее так, будто олененок на свет приближающегося грузовика. Обиделся на нее? Эта детская непосредственность начинала по-настоящему ее бесить. Как он вообще мог быть ее Отражением? Сам этот факт доводил ее до исступления. Какая-то особенная злость на то, что эта вселенная решила отождествить ее с кем-то настолько инфантильным. Будто ее главный страх становился самосбывающимся пророчеством — неужели после стольких усилий она воспринимается миром так? Как абсолютно потерянный, сдавшийся, даже не начав, ребенок? Может она чего-то не понимала? Как минимум, этой извращенной гротескной метафоры, которую пытался донести ей такой же деформированный мир.

— Почему? — внезапно раздается голос Арису. Тихий, как будто даже робкий.

— Почему? Ты спрашиваешь меня, почему? Всерьез? — на лице девушки такое недоумение, будто Арису только что спросил, не хочет ли она поездить на нем верхом в костюме космонавта.

— Да, я спрашиваю всерьез, — Рёхей смотрит на нее прямо, голос звучит уже увереннее. Он выпрямляется, и держит осанку ровно, даже несмотря на то, что для сохранения этой позы ему приходится терпеть постоянную боль от въедающейся в кожу веревки.

Арису в ответ снисходительно улыбается уголком губ и вскидывает брови, смотря на него, как обычно наблюдают за умилительными попытками встать на ноги.

И все-таки, несмотря на ее демонстративно надменное поведение Арису не реагирует на это, продолжая ожидать ответа. Та сдается и выдает ответ, больше не прикрываясь деликатностью профессионала.

— Ты — не я.

— И?

— Ты не профессионал, не имеешь даже отдаленно близкого к этому делу образования, ты...ребенок. Просто инфантильный ребенок, всю жизнь прячущийся от реального мира в своей комнате. Как ты можешь привести мою голову в порядок, если...– она останавливается. Все-таки, этот мир делает ее слишком беспощадной, ей тошно от того, что она говорит и одновременно странно приятно, освобождающе, как будто она позволила долго скапливающейся плотине, наконец, прорваться.

— Если не привел даже свою? Это хотела сказать? — заканчивает за нее двойник.

Арису молчит пару секунд, после чего молча кивает.

Рёхей отводит от нее взгляд, смотря на корешки книг, выстроенные в идеальном порядке. Одинаковой высоты, сочетающихся цветов — этот шкаф выглядит как мечта перфекциониста и идеально иллюстрирует педантичность хозяйки кабинета. Брюнет не сдерживает смешка.

— Что тебя так веселит? — поджимая губы спрашивает Арису, вновь неосознанно дергаясь вперед в порыве подтянуть руки к себе и скрестить на груди, отчего ойкает. Длинные волосы падают ей на лицо и она раздраженно сдувает их в сторону с третьей попытки.

— Ты так рьяно пытаешься контролировать каждую сферу своей жизни, даже книги выставила в идеальном порядке.

— Порядок в комнате — порядок в голове.

Арису говорит это и вставляет свою ногу в только что раскрывшийся капкан, и его защелкивание отзывается легким смешком со стороны Рёхея.

— Да-да, — прерывает его не начавшийся комментарий брюнетка, — моя голова все-равно не в порядке. Мы это поняли. И я такая не одна. Ты — тому доказательство, да и каждый в нашем «альянсе» едва ли похвастается крепким ментальным здоровьем.

— Тем не менее, мы здесь вдвоем.

Арису закатывает глаза.

— Окей, твои версии? Что нужно сделать, чтобы отсюда выйти?

— Для начала поговорить.

— Пф, уже пытаешься вести себя, как психолог? — Арису прекрасно осознает, что сейчас ведет себя как самая невыносимая категория своих пациентов и непроизвольно прогоняет в голове тактики, которыми мог бы воспользоваться Рёхей, чтобы разговорить ее, будь он настоящим психологом. Пыл понемного утихает, но внутренние демоны все еще держат цепи ее секретов в плотно сжатых челюстях.

— Я не претендую на твою роль и твою жизнь, просто хочу помочь.

Арису замотала головой, прогоняя донимающий ее, уже давно несмолкающий гул собственных мыслей. Внутри нее боролось два желания: избавиться, наконец, от мучающих ее барьеров и прекратить нежелательное вмешательство в ее проблемы. С чего бы ей давать такую власть над собой тому, кого она даже не уважает? Она и близком-то эту задачу не доверяет.

Но...может быть, в этом и крылась проблема? Она не ответила Рёхею, погрузившись в свои мысли слишком надолго и из-за затянувшейся паузы он предпринял новую попытку.

— Может быть, все-таки попробуем? В конце концов, в детекторе лжи ты...

Она его грубо прервала.

— Тогда я говорила лишь потому, что в противном случае бы умерла.

— Да, но твои ответы были куда более развернутыми, чем требовали вопросы. И именно поэтому это было больше похоже на...– он ненадолго замолкает, кажется, раздумывая, стоит ли говорить дальше и какую реакцию это вызовет.

— На что?

— На исповедь.

Арису снова замолкает, руки неприятно ноют, а мысли истошно метаются по черепной коробке. Её манит эта возможность выплеснуть все наружу, позволить себе выпустить поводья хотя бы на мгновение, в конце концов — она ему уже доверялась. И это помогло. Они все еще были живы, так может...?

Пространство не давало точно понять, сколько прошло времени с окончания их диалога, но Рёхей терпеливо ждал. Будто интуитивно понимал, как себя вести в диалоге с ней, да и не только с ней в сущности.

Арису задумалась о том, как ее двойник влиял на людей вокруг себя. Будучи по природе своей достаточно стеснительным и неуверенным в себе, когда речь заходила о помощи другим людям, он справлялся с этим лучше многих. И это было глупо отрицать. Возможно, она была слишком категорична по отношению к нему?

В голове вновь зазвучал голос отца:

Все люди просты, как элементарные схемы, что там изучать?

Ну уж нет, отец. Твое собственное невежество стало причиной того, что одна твоя дочь впахивала с утра до ночи, лишь бы забрать ветвь первенства, а вторая на всех порах мчалась за ней, стремясь повторить те же ошибки. Так и рождались все сомнения, из-за этого ненужного ориентира. И для того чтобы суметь довериться себе полностью, убедить себя в том, что она хороша в своем призвании, она сделает над собой это усилие, прыгнет в темноту и...выложит все свои секреты. В конце концов, так ли это страшно, как она сама себя убедила?

И Арису начинает рассказ. Поначалу ей трудно дается, она вихляет вокруг общих фраз, избегая деталей, но с каждым предложением становится проще. История обрастает подробностями, наливается красками, и погружает ее в собственную историю.

Кажется, когда она озвучивает все то, что с ней происходило все детство, то и сама начинает видеть все не в таких сгущенных красках, и дышать становится легче.

Когда она заканчивает, то чувствует себя так, будто пробежала марафон, и теперь мышцы наливались расслабленной негой, а легкие возвращали себе способность свободно дышать.

Рёхей задумчиво смотрит на нее, подбирая нужные слова, и наконец, задает вопрос.

— У меня тоже есть брат, который делает все лучше.

Арису заинтересованно вскидывает брови.

— Но ты не пытаешься стать лучше него? Доказать что чего-то стоишь?

— А зачем?

— Что? — непонимающе переспрашивает она.

— Зачем мне доказывать, что я лучше него? Зачем мне с ним вообще соревноваться?

— Но как же, — от удивления она теряет весь свой запал.

— Зачем мне с ним соревноваться? Чтобы что?

С одной стороны это звучало до ужаса инфантильно и бесило, с другой — стало для нее неожиданно подходящим вопросом. Для чего она постоянно соревнуется с сестрой, почему пытается что-то доказать отцу? Какого результата она вообще ждет и достижим ли он? Перестанет ли ее отец искать причины, почему она «недостаточно», если она будет из раза в раз показывать идеальный результат? Ответ был слишком очевиден, и тем не менее она в упор не видела его долгие годы.

И она приняла решение, которое освободило ей плечи. Глубокий вдох прочистил легкие и выбил из мозгов вечное противостояние личных демонов. Она позволила себе выдохнуть. Перенять что-то от вечно инфантильного, как ей казалось Арису, и осознала, что ничего страшного не случится, если она перестанет на себя наседать.

Она не откажется от того, что ей нравится, ни в коем случае. Но досрочно завершит эту бессмысленную гонку за одобрением отца. Золотая медалька на финише не стоит ее потраченной жизни.

И тем не менее, они все еще остаются здесь. Однако, Арису чувствует, как веревки ослабевают.

И внезапно до нее доходит. Они тут не только ради нее. И теперь возвращается в свою родную стезю — возвращает себя роль слушателя.

— Послушай...ты правда мне помог понять кое-что, и тем не менее, мы здесь оба не ради меня. Вернее не только ради меня.

Рёхей озадаченно смотрит на нее.

— Есть ли что-то, что волнует тебя?

— Меня? — он продолжает удивленно смотреть на нее, отросшие волосы парня растрепались и лезут в глаза.

Арису удивляет, что он так реагирует на обыкновенный вопрос, и тут многое становится на свои места. Он настолько хорош в помощи другим, но заботился ли когда-то о себе? Говорил ли кому-то о том, чем займется, когда вернется домой? Он вообще думает о себе?

— Что тебе важно? — переформулирует вопрос она.

— Чт...мне? — она задумывается и выглядит все более потерянным. Кажется, он и впрямь совсем не думает о себе.

— Да, тебе, — Арису спрашивает все напористее, но останавливает себя, чтобы не напугать его. Ее собственное «освобождение» делает ее слишком энергичной и требуются усилия, чтобы она вернула себе бесстрастную деликатность специалиста. Впрочем, не каждый день доводится проводить сеанс психотерапии после того, как тебя чуть не разрезали пополам в цирковой игре на выживание.

— Ну я...никогда об этом не думал.

— Вообще никогда?

— Последние годы. С тех пор как...— ему дается тяжело следующее откровение, — с тех пор, как умерла мама.

— Я понимаю.

— И все же, — Арису продолжает копать в нужном направлении, — что тебя интересует? Что планируешь делать после Зазеркалья?

Рёхей молчит какое-то время после чего говорит:

— Я бы хотел продолжить отношения с Усаги, возможно мы с ней...

Рёхей рассказывает детали их потенциальной жизни с Усаги, в которой вновь не фигурирует никаких отдельных целей самого парня.

— Арису, — ей все еще очень странно от того, что она обращается своим именем к кому-то другому, — а что насчет тебя самого? Что будешь делать ты сам, отдельно от Усаги? Работа, учеба, путешествия, хобби? Что будешь делать, если...вы не будете с ней вместе.

— Не будем...вместе? — его растерянность полосует ее изнутри ужасом. Она даже не представляет, как можно настолько не думать о своей жизни. Для нее — это страх номер один, и тем не менее, она помнит, что ее драма сейчас не должна влиять на терапию. Она...благодарна ему, и как бы не было странно это признавать, хотела вернуть ему ответную услугу.

— Да, Арису, что если не будете? Понимаю, это неприятная вероятность, и тем не менее ты должен быть готов к разным вариантам. Единственная стабильная константа в твоей жизни — это ты сам, поэтому любое планирование нужно начинать от нее.

— Хм.

— Это позволяет подготовить себя к любым исходам и не позволить жизненным обстоятельствам превратить всю твою жизнь в руины. Пока у тебя есть ты, ты можешь управлять собственной жизнью, принимать решения. И единственный человек, которого ты можешь контролировать, это ты сам.

Рёхей молчит, раздумывая над сказанным. В ее словах звучит истина, которая долго витала вокруг него неоформившейся мыслью и неозвученным страхом. Он боялся принимать решения относительно себя, потому что ответственность за провал в случае чего ложилась бы тоже на него. Когда плывешь по течению, цена ошибки минимальна, ведь ты ничего не контролируешь.

— Но что если я ошибусь?

— Это проблема?

— Разумеется, я ведь могу...сделать все хуже, чем было.

— И поэтому предпочитаешь не предпринимать серьезных решений насчет своей жизни?

— Да, — откровение гулко расходится по всему кабинету, и оба Арису неожиданно чувствуют, как веревки на руках ослабевают, а затем исчезают вовсе.

Арису тем временем заканчивает.

— И тебе от этого легче?

— Ни капли.

Осознание оседает в его голове новым открывшимся путем. И он планирует использовать его.

Нираги Сугуру

Солнце слепит непривычно ярко, зеленая густая листва шуршит вокруг, а легко узнаваемые школьные коридоры отдают далеким воспоминанием. Память подкидывает тревожные картины непростого школьного периода и Нираги подавляет дрожь тела.

— Эй, Нираги, — кто-то совет ее и первый внутренний порыв девчонки сбежать. Как она делала всегда, когда ее замечали в школе, потому что слишком хорошо знала, что за этим последует.

Внезапно на ее плечо ложится рука, она смотрит вправо и видит вблизи узнаваемое лицо — Цуруми Сато. Он смотрит на нее странно, как-то слишком радостно и даже будто бы...с благоговением? Она не успевает как следует удивиться, как с другой стороны ее обхватывает девчонка с темным каре, их догоняет еще одна с волосами светлее и длиннее. Нираги помнит их — Кику и Юри, зачастую выбиравшие именно ее мишенью для травли. Обе заискивающе смотрят на девушку, и от такого пристального странного внимания она инстинктивно прикрывает волосами нижнюю часть лица и ищет пути к отступлению.

То, что она слышит дальше, заставляет разувериться в здравости собственного рассудка.

— Сугуру-чаан, — елейно протягивает брюнетка Кику, сжимая тонкую шею Нираги в своих тонких, но крепких руках. Она выше ее на две головы, и Сугуру по инерции вжимается в плечи в попытке избежать контакта.

— Эй, чего ты? Сегодня какая-то потерянная. Мы идем за вагаси в магазин? Сегодня я угощаю, хочу поднять твое настроение, — она щебечет это с самой выразительно любезностью на планете, а Нираги прикидывает, в какой именно момент своей жизни ее крыша уехала достаточно, чтобы мир перевернулся с ног на голову.

— Кхм, я...– растерянно ищет ответ та.

— Пожалуйста, позволь мне купить тебе сладости, я ведь чем-то провинилась? Точно, я забыла поздравить тебя с успешно сданным экзаменом, прости-прости. Ты лучшая, как и всегда!

От такого количества приторной фальшивой радости на квадратный метр у Нираги несварение. Она снова молчит, но видит, что троица ожидает от нее ответа.

Затянувшуюся паузу прерывает вторая девчонка — Юри.

— Эй, не забывай про правила приличия, Кику. Ты ведь знаешь, Сугуру-сан не любит фривольности, знаешь же, чем это может кончиться, — Нираги вздрагивает, когда слышит такое уважительное к себе обращение, а повисший во фразе мрачный намек заставляет внутренности сжаться. Что вообще она имела в виду?

Нираги окончательно теряется в происходящем, и когда троица идет вперед, неуверенно следует за ними. Она бросает взгляд на свои ноги и понимает, что ее беспокоило еще сильнее, чем нереальность происходящих событий — ее собственное тело. Оно изменилось — стало прежним. И это чувствовалось...как-то неправильно.

Весь следующий путь звенит абсолютным сюром, будто вселенная расползалась по швам и рождала симбиоз какой-то запредельной чуши. Это пугало, но интуитивно казалось правильным в моменте. Нираги оставалось просто следовать своей интуиции.

Когда они оказались в магазине, Кику и Юри смели чуть ли не все виды сладостей, лежащие на прилавке, а Цуруми хватает две упаковки газировки, следуя к кассе и галантно просит Сугуру подвинуться, чтобы он мог оплатить покупки.

Нираги неуютно ерзает на стуле, когда все это ставят перед ней. Закрадывается мысль, что они хотят ее отравить, но когда она предлагает всем отведать еду с ней вместе, они благоговейно смотрят на нее и кланяются несколько раз, прежде чем сесть и разделить с ней закуски.

Весь день проходит в абсолютном сумасшествии, начинаясь с этого странного похода в магазин, продолжаясь постоянным прислуживанием троицы на переменах, и заканчиваясь тем, что они снова оказываются на крыше. Той самой крыше, где однажды чуть не оборвалась ее жизнь.

Нираги тревожно сглатывает, смотря на белый парапет, когда позади нее слышится какое-то копашение и сдавленные стоны. Она оборачивается и шокированно смотрит в глаза своему Отражению. Она едва узнает его в красивом брюнете с аккуратными чертами лица, которые портит разбитая губа и рассеченная бровь, но это не идет ни в какое сравнение с тем состоянием, в котором она узнала его в Зазеркалье. Выдает парня лишь взгляд, слишком пронзительный и бойкий — чересчур узнаваемый.

Она едва сдерживает писк, когда видит, как его тащат к ней Цуруми и еще какой-то незнакомый ей парень, а Юри и Кику вальяжно двигаются вперед, покачивая бедрами. Кику абсолютно фривольно облизывает чупа-чупс, надменно оглядывая «добычу» и пинает того коленом в подбородок, чтобы он поднял на нее глаза.

Сугуру в ужасе наблюдает за происходящим со стороны, не зная, что ей дальше делать. Слишком знакомый ужас поднимался к легким, затрудняя свободное дыхание.

— Что вы...–

Ее вопрос прерывает Кику, обращающаяся к Цуруми.

— Зачем вы притащили этот мусор сюда?

Цуруми хищно скалится, переводя взгляд на Сугуру, все еще мнущуюся на одном месте. Она вытирает вспотевшие руки о юбку, путаясь в складках.

— Сегодня у Сугуру дурное настроение, и я принес ей подарок.

«Чего?»

— Какого хера ты творишь, ублюдок? — шипит второй Нираги. В ответ на это Цуруми грубо хватает его за волосы и обращает лицо парня к себе.

— Ты очень невоспитанная маленькая вошь, тебя не учили, как вежливо вести себя с теми, кто выше по рангу?

«Почему это происходит? Почему здесь Нираги? Что мне делать?»

Хаотичные мысли истошно метались в голове Сугуру, не позволяя найти выход из этого сумасбродства. Совсем недавно они с Нираги были на маскараде, эти воспоминания обрывками пульсировали в мыслях, но воспринимались не более чем сном. Она вообще больше не могла отличить реальность от выдумки. Срочно нуэно было что-то делать!

— Ты, грязная свинья, — вновь обратился к нему Цуруми, Нираги в ответ дернулся вперед в попытке напасть, но его оттянул назад второй парень.

— Поздоровайся с нашей госпожой, — Цуруми с самодовольством перевел взгляд на Сугуру, и у нее болезненно сдавило виски.

«Госпожой? Что? Я?..Что он несет?»

Происходящее все еще казалось каким-то розыгрышем, вывернутой наизнанку реальностью, и когда она вынырнула из своих мыслей, увидела Нираги уже перед собой.

Его волочили абсолютно бесцеремонно и грубо, бросили ей под ноги, как бездомную собаку. Сугуру непроизвольно ахнула, когда Кику поставила ногу на хребет парня, заставляя его склониться ниже. Тот выплюнул собственную кровь, контрастирующую с белой крышей.

Если беспомощность можно было бы облачить в ситуацию, чтобы объяснить наиболее точное значение слова, это была бы она. Сугуру била дрожь — она стояла на месте, и не представляла, как ему помочь. А слова, что сказал Цуруми...что за черт?

— Я не понимаю, что происходит, — она с трудом произносит слова.

— Мы могли бы разобраться с ним сами, но привели его сюда, как дань уважения. Чем бы мы ни провинились, прими этот дар, накажи его собственной рукой.

— Наказать? Но за что?

Цуруми не сдерживает усмешки. Ядовитой, громкой. В его глазах блестит безумие и полное наслаждение властью. Но в это раз все иначе. Теперь Сугуру не по другую сторону баррикад, теперь она...с ними? Но почему?

— Он сделал достаточно, чтобы ты с ним поквиталась. Показала ему свою силу.

Голос Цуруми на мгновение деформируется, звучит более грубо, надрывно и хрипло. Проскальзывают уже знакомые нотки. Но где она уже их слышала?

— Я убью тебя, — с трудом произносит Нираги, но обращается не к ней, к Цуруми, — какого хуя вообще происходит?

Цуруми с размаха бьет Нираги в челюсть ногой.

— Заткни свой рот и не смей с ней разговаривать. Не тот уровень, ты можешь максимум скулить, дворняга.

— Нираги-чааан, — снова подает голос Кику, и Сугуру в ответ кривится от того, как мерзко она растягивает гласные, — ну покажи нам, как ты решаешь вопросы. Как наказываешь. Мы давно не наслаждались зрелищем.

— Она просто хочет знать, за что мы его наказываем. Сугуру ведь справедливая, нужно, чтобы у нее была вся информация.

И неожиданно происходит то, что заставляет колени брюнетки подогнуться. В голове пульсирует яркая боль и в тот же момент перед глазами пестрят яркие, отвратительные кадры один за одним. В нее насильно вливают чужие воспоминания, потока которых она не в силах выдержать. Сугуру слышит свой крик, когда в ее голове мелькает Нираги, бегущий за несколькими людьми с автоматом, всеобщая паника струится по узкой улочке, отрезающей путь людям к спасению. Брюнет расправляется со всеми с каким-то особенно хищным упоением, и Сугуру тошнит от того мрачной триумфальности, что исходит от парня, когда он бесцеремонно всаживает в них обойму.

Множество испуганных женских и мужских лиц, сверкающих беспомощностью их последних мгновений жизни, сменяют друг друга, отличаясь лишь разными декорациями на фоне. Затем она видит, как парень нависает над Усаги в номере, мерзко скалящийся и облизывающийся, опаляющий дыханием ее шею и наслаждающийся женскими всхлипами. Он окружен хищной стаей таких же палачей, что держат ее руки и ноги.

Сугуру зажмуривается, но это не помогает, а затем тот ад, что она видит сменяется на кадры, где Нираги жестоко избивает паренька, она с трудом узнает в кровавом месиве лицо Арису. Ее Отражение обвязывает скотчем руки Рёхея, заклеивает ему рот, нос и глаза, привязывает к стулу и упивается происходящим, когда озвучивает ему, что парень будет вынужден ожидать в таком состоянии своей смерти от лазерного луча в момент истечения визы. Голодный зверь, выпущенный наружу, чтобы обглодать каждого, кто достаточно слаб. Бессмысленная адская симфония боли и полной безнадеги. Сугуру больше не может на это смотреть.

Все заканчивается, и она встречает его взгляд.

— Ты тоже это видела? — в его голосе больше нет злобы, которую он направлял на Цуруми до этого, теперь в нем звучит лишь отчаяние.

Но она ему не отвечает, продолжая молча смотреть ему в глаза, а он и без того все понимает. Нираги видел столько дерьма за свою жизнь, и точно никогда бы не подумал, что самым худшим ощущением будет наблюдать, как растекается презрение в карих радужках.

Он выдыхает сквозь плотно сжатые зубы, кусает потрескавшуюся губу до крови. Бессмысленная попытка уйти от разрывающей изнутри боли с помощью физической. Становится лишь больше тошно. И самое худшее, он рванулся вперед в интуитивном действии, намереваясь все объяснить. Но тут же понял, что он не знает, как вообще можно объяснить такое. Он и себе-то до сих пор не смог. В голове ужасно звенело, пробирая до костей, а собственное тело ощущалось таким чужим, почти инородным — сломленным, что он лишь беспомощно наклонялся вперед. И нога Кику на его хребте больше не требовалась для удержания его в таком унизительном положении, теперь он клонился к земле сам.

По хорошему он должен был испытать безумные муки совести и раскаяния перед всеми, над кем так отчаянно издевался, мучил, насиловал и убивал. Так почему тогда умолять о прощении он хотел ее? Почему ему было так важно, чтобы она смогла простить? Хотелось задохнуться прямо здесь, чтобы его перестали контролировать такие отвратительные чувства. Он ненавидел свое положение в школе, потому что иного выбора не было — ему приходилось пресмыкаться, и он был убежден, что дело в физическом превосходстве его мучителей. Сейчас же...едва ли Нираги была способна нанести ему хотя бы какой-то урон своим хрупким телом. Так почему она получила такое влияние над ним? Почему он пресмыкался снова и в этот раз шел на это сам?

От удручающих размышлений парня отвлекает резкая вспышка перед глазами. Он не понимает, что случилось, абсолютно механическим действием хватается за щеку, по которой расползается боль. Смотрит перед собой и видит Нираги, отстраняющую ладонь от его лица. Она только что ударила его.

— Какого х...– он сдерживает себя, оставляя продолжение фразы где-то внутри. Она не заслуживала слышать очередную гадость из его рта. Она заслуживала чего-то получше, чем вопли о том, как несправедливо обошлась с ним жизнь, потому что он не менее несправедливо обходился с другими такими же, и их было много. Так чем он лучше всех этих стервятников, столпившихся вокруг него хищной оравой?

Он снова чувствует удар, резкая вспышка боли полосует уже правую сторону его лица, Нираги бьет его наотмашь, но он не сопротивляется. Удары сыпятся на него маленькими вспышками, приходясь теперь уже на грудь, плечи. В какой-то момент она бьет его кулаком в живот и он сгибается, болезненно кашляя.

Он не знает, сколько это длится, но ее действия вызывают в нем совершенно неожиданную реакцию. Ему становится легче. Будто эта маленькая, раньше абсолютно забитая девчонка, вышибала из него всю ту въевшуюся в него безнадегу и позволяя научиться дышать заново.

«Я просто фантастически поехавший»

Когда Нираги успокаивается она отшатывается назад и вновь увеличивает между ними расстояние, испуганно оглядывая синяки и кровоподтеки, которые она нанесла своей же собственной рукой. Задуматься об этом как следует ей не дает то, что происходит дальше.

— Не переживай, Сугуру-сан, мы закончим грязную работу за тебя, — Юки холодно улыбается, но от человеческих эмоций в этом мало. Словно робот. Она наклоняется и приподнимает голову Нираги, убеждаясь, что повреждений на его лице, с ее точки зрения, недостаточно.

— Занимайтесь, — она брезгливо откидывает его подбородок, уходя вдаль и закуривая сигарету.

Цуруми и не представившийся парень подходят к Нираги синхронно, больше напоминая собой вышибал в ночном клубе.

— Наконец-то, мы повесилимся, — мурлыкает Кику, игриво улыбаясь и подмигивая Нираги, которую начинает бить крупная дрожь от осознания того, к какому финалу все идет. И самое худшее — начала все это она, поддалась искушению ощутить собственную силу и власть, наказать кого-то, кто вел себя со слабыми также, как и школьные хулиганы с ней.

Но она лишь сейчас понимает — он тоже был слабым в какое-то время, и эти мучения взрастили то непомерное, ядовитое зло, что он источал в Пограничье.

Она взвизгнула, когда на Нираги обрушились новые удары. Они сыпались на него со всех сторон: Цуруми бил того по ребрам, второй парень с размаху ударил по челюсти Нираги с ноги с такой силой, что Сугуру отчетливо услышала хруст, Кику тем временем держала парня тонкими пальцами за челку, оттягивая до шипения. Она достала чупа-чупс изо рта и провела липким шариком по его лицу, отчего на глаза Сугуру выступили слезы.

Она тихо бормотала себе под нос, находясь на грани истерики:

— Прекратите.

Но ее никто не слышал. Будто ее снова лишили любых атрибутов только приобретенного влиятельного положения. Ее голос вновь был лишь неразличимым шепотом, потерянной мольбой о помощи, воспринимающейся не более заметной, чем шум ветра.

Она плакала почти беззвучно, горло сдавливал мерзкий спазм, ей было просто отвратительно, ведь она начала это. Значит, ее все-таки удалось сломать, и в конечном итоге она тоже стала той, кого презирала.

Не помня, сколько уже плескается в этом отчаянии, Нираги вспоминает весь свой путь, пройденный в Пограничье и Зазеркалье. Она думает о моментах отчаяния, когда была уверена, что не выживет в игре; вспоминает, как они ищут еду, вымотанные до одурения, но помнящие, что это может быть их единственная возможность поужинать за ближайшие несколько дней.

Вспоминает, как встречает Чишию и Куина, хладнокровную всезнайку и простодушного, но лишь на первый взгляд парня, который кажется совершенным антонимом блондинки, но каким-то образом уживающимся с ней. Как они делятся с ней едой. Чишия, дающая советы с отстраненным выражением лица, но они всегда такие нужные. Ее спина, заслоняющая Сугуру во время столкновения с Якудза на Пляже. Смех Куина от собственной шутки, когда она лежала с температурой в какой-то холодной, наполовину развалившейся многоэтажке, и он пришел ее отвлечь, поправляя на ней какую-то затертую старую штору, которую они использовали в качестве одеяла. И вот...очередь доходит до последнего, того, что окончательно закрепил свое место в ее жизни неизбежными изменениями, добавил в ее новую личность тот нужный огонек решимости.

Она снова смотрит ему в глаза, но видит лишь кровавое месиво на его лице. Это отдает воспоминанием о состоянии Арису, но чувства справедливости не наступает. И тут она осознает, что «око за око» не всегда про реальное решение проблем, иногда это лишь продолжает нескончаемый круг всеобщих страданий, передает эстафету боли дальше по кругу, не давая этому закончиться.

Сугуру принимает решение, и теперь чувства вины и слабости больше не имеют над ней контроля. Пусть она сглупила, слишком импульсивно напала на Нираги, начав новую череду насилия, она будет тем, кто все исправит. Закончит этот сраный круг.

Нираги кричит так громко, что голосовые связки начинают болеть:

— Прекратите! Сейчас же!

И все фигуры замирают на месте. Они озадаченно смотрят на нее, и снова становятся послушными. Благоговеют перед ней и молчат.

Нираги же, немного отдышавшись, чуть тише, но не менее уверенно говорит:

— Мы закончили. Вы свободны.

–Чего...но мы ведь еще не...– капризно тянет Кику.

— Я сказала — вы закончили, — и тут Нираги, лежащий у ее ног, не в силах и пальцем пошевелить от боли, видит удаляющиеся силуэты его истязателей. Звучит абсолютная тишина.

— Почему ты остановила их? — охрипшим, слабым голосом спрашивает Нираги.

— Потому что истинная слабость в том, чтобы оставаться животным там, где можешь быть человеком.

И это звучит как его индульгенция.

Весь окружающий их пейзаж вновь начинает плыть, меняя форму. Мышцы неприятно ломит, а по телу проходит жар во всех его участках, куда пришлись удары, и когда Нираги снова открывает глаза — перед ним вновь мрачная цирковая ярмарка.

Перед ним сидит также тяжело дышащая Сугуру, избегающая прямого взгляда. Чувствует вину перед ним за произошедшее, очевидно, а теперь еще и понимает, что все происходило взаправду. Или как?

Нираги осматривает свое тело и не видит на нем повреждений. В голове щелкает догадка.

— Сон, — говорит он.

— Что? — непонимающе переспрашивает брюнетка.

— Это был сон. Общий. Они усыпили нас, и вот что произошло. Как и рассказывали нам Арису до этого — общее сновидение.

— Но почему такое?

— Видимо, этот сраный мир пытается нас свести с ума.

Но в голове слишком много осознаний, чтобы отпустить этот морок так просто. Он никогда его не забудет, не позволит себе.

Придя в себя достаточно, чтобы тело вновь слушалось, Нираги поднимается на ноги. Теперь ему открывается более полноценная картина, и когда он видит распластавшееся на земле мертвое тело Шляпника, и друзей валяющихся без сознания вокруг, тревожно сглатывает.

— Какого хуя здесь вообще произошло?