Реакция "Магическая битва"

Снова заказ)

Годжо

Комната наполнялась мягким светом вечернего солнца, проникавшего сквозь окна. Годжо беззаботно развалился на диване, закинув руки за голову, когда ты, слегка нервничая, решилась озвучить свою тайну.

— Знаешь, Годжо... — Ты немного замялась, но продолжила, глядя ему в глаза. — Мне нравится боль. То есть... правда нравится. Я мазохистка.

Он замер на секунду — редкий случай, когда выражение его лица действительно застыло, как будто ты неожиданно поставила шах и мат в партии, которую он считал заранее выигранной. Затем уголки его губ поползли вверх в ленивой, почти кошачьей улыбке.

— О, — протянул он, приподнимаясь на локтях. — Это... неожиданно. Интересно, интересно.

Он медленно подошёл к тебе, его фигура отбрасывала длинную тень на пол. Взгляд — яркий, искрящийся — пронзал насквозь, но не с осуждением, а с каким-то... игривым уважением.

— Значит, тебе нравится боль? — с усмешкой уточнил он, опустившись перед тобой на корточки. — Это многое объясняет. Например, почему ты до сих пор со мной.

— Ты не против? — выдавила ты, почти шёпотом.

Он склонился ближе, горячее дыхание коснулось твоей щеки.

— Против? — Его голос понизился. — Я бы сказал, это... перспективно.

Гето

Ты сидела напротив него, в одной из комнат его укрытия — старые стены, запах благовоний, тихие шорохи за окнами. Сугуру слушал тебя, слегка наклонив голову, а пальцы медленно перебирали чётки. Ты долго не решалась, но в какой-то момент просто сказала:

— Я мазохистка, Сугуру. Мне... нравится боль.

Он не ответил сразу. Его взгляд стал чуть пристальнее, губы сжались в тонкую линию. Затем он вздохнул, словно отпуская что-то тяжёлое из груди.

— Ты не обязана была мне это говорить, — мягко произнёс он, убирая чётки в карман. — Но ты всё равно сказала. Почему?

— Потому что хочу, чтобы ты знал. Чтобы видел меня... настоящую.

Он подошёл ближе и присел рядом, его голос стал ниже, спокойнее, почти успокаивающим.

— Знаешь, боль — это тоже чувство. Одна из крайностей, но всё же... часть жизни. Ты не первый человек, что ищет её, чтобы почувствовать себя живым.

Он посмотрел на тебя внимательнее, уже не с анализом, а с принятием.

— Если тебе это нужно... Я не отвернусь. Только пообещай одно.

— Что?

— Что ты не будешь причинять себе вред ради чужого одобрения. Боль может быть личной, интимной... но она не должна быть призванием в одиночестве.

Нанами

В его кабинете царила привычная тишина, лишь слабый скрип кожаного кресла да ритмичное цоканье часов на стене. Ты нервно теребила рукав, прежде чем заговорить:

— Мне нужно сказать тебе кое-что... важное.

Нанами поднял глаза от бумаг и кивнул, подвигая к себе чашку с остывшим кофе.

— Я слушаю.

— Я... мазохистка. Это часть меня. Я понимаю, как это звучит, и, возможно, ты...

— Достаточно, — тихо перебил он.

Ты вздрогнула от резкости в его голосе, но не было в нём злости. Он снял очки, аккуратно положил их рядом, посмотрел на тебя долго и внимательно.

— Это не то, о чём стоит судить. То, что ты доверилась — уже заслуживает уважения.

Он встал, прошёлся по комнате, будто обдумывая каждое слово, прежде чем снова заговорить:

— Люди ищут разные формы ощущения — кто-то в искусстве, кто-то в боли. Главное — чтобы это не разрушало тебя. Ты зрелая, ты сделала выбор осознанно?

— Да.

— Тогда... это твоя правда. И мне не кажется, что она делает тебя хуже. Наоборот.

Он подошёл и, не спрашивая, положил руку тебе на плечо.

— Но я скажу прямо. Если кто-то использует твою склонность против тебя — я не потерплю этого. Ни за что.

Меймей

Ты стояла у окна, пока Мей Мей неспешно завязывала волосы в привычный хвост. В её движениях была уверенность человека, который всегда знает, что делает — и чего хочет от других.

— У тебя что-то на уме, — сказала она, не оборачиваясь, но сразу уловив перемену в твоём настроении.

Ты глубоко вдохнула и ответила:

— Мне нравится боль. Я... мазохистка.

Она остановилась. На секунду — всего на секунду — повисло молчание, и в этой тишине ты услышала, как гулко бьётся твоё сердце.

Затем Мей Мей обернулась, её глаза блеснули почти с опасным интересом.

— О, вот как, — сказала она, подходя ближе. — Значит, ты предпочитаешь острые ощущения. Не только в бою, но и вне его?

Ты кивнула, взгляд невольно опуская. Она подняла твой подбородок пальцем, вынуждая встретиться глазами.

— Не нужно стыдиться своих желаний. Вопрос не в том, что тебе нравится, а как ты с этим обходишься.

Она слегка наклонилась, её голос стал почти шёпотом:

— Я люблю управлять. Ты любишь подчиняться боли. Кажется, у нас может получиться... взаимовыгодное сотрудничество.

Её усмешка была хищной. Но в ней не было осуждения. Только азарт.

Итадори

— Стоп-стоп, ты серьёзно?.. — Его глаза расширились, и он чуть подался вперёд, будто хотел убедиться, что правильно понял.

Ты не сразу смогла ответить. Слишком уж неловко — сидеть напротив него в кафе, с чашкой горячего шоколада, и говорить такое.

— Да, — сказала ты, наконец, мягко. — Я мазохистка. Это... часть меня.

Юдзи замолчал. На пару долгих секунд. Он явно старался подобрать слова, не обидев и не оттолкнув.

— Эм... Знаешь... — Он почесал затылок. — Я не особо в этом разбираюсь. Но... ты же не причиняешь себе вреда, правда?

— Нет, конечно, — покачала ты головой. — Это не об этом. Просто... мне боль иногда приносит удовольствие. Эмоциональное, физическое. Это сложно.

Он немного расслабился.

— Понял. Ну, то есть... не совсем понял, но... Я рад, что ты сказала. И если это часть тебя — ну, значит, это просто часть тебя. А ты... хорошая.

Он улыбнулся немного смущённо.

— Звучит глупо, да?

— Нет, — ответила ты. — Это очень по-доброму. Спасибо.

Он поднял чашку и произнёс с улыбкой:

— За то, чтобы быть собой. Даже если это... немного странно. Или больно.

Мегуми

Ты видела, как его плечи немного напряглись, когда ты произнесла это. Он молчал, смотрел куда-то в сторону, будто обдумывал услышанное, стараясь не выдать эмоций.

— Мегуми?

Он перевёл на тебя взгляд — серьёзный, немного обеспокоенный.

— Прости. Я просто пытаюсь понять, — сказал он. — Ты... сама к этому пришла? Никто не навязал?

— Нет, — уверенно ответила ты. — Это моё. Моё тело, мои ощущения. Я не хочу, чтобы ты думал, что я жертва чего-то.

Он кивнул, медленно, вдумчиво.

— Я не думаю, что ты слабая. Я думаю... ты храбрая. Потому что признаться в этом — особенно кому-то вроде меня — не просто.

Ты слабо улыбнулась.

— Ты не против?

— Мне не обязательно всё понимать, чтобы уважать тебя, — сказал он, чуть тише. — Но знай одно: если кто-то решит воспользоваться твоей открытостью — я не позволю.

Он подошёл ближе и слегка коснулся твоей руки.

— Если ты выбрала боль — это должно быть твоё решение. Без давления. Без страха.

И в его глазах была не жалость — а уважение.

Нобара

Вы сидели на полу её комнаты, лак для ногтей ярко пах в воздухе, когда ты, решив больше не держать в себе, выдохнула:

— Я мазохистка. Мне нравится боль.

Нобара замерла с кисточкой на полпути к ногтю. Её брови поползли вверх.

— Эээ... что?

Ты выдержала её взгляд.

— Не в смысле "порезать себе вены" или что-то деструктивное. Мне правда нравится боль. Иногда она... успокаивает. Возбуждает. Делает ощущения ярче.

Нобара смотрела на тебя, потом закатила глаза.

— Блин... ну ты, конечно, даёшь, — выдохнула она. — Я думала, я жёсткая. А ты...

Она отбросила кисточку и села напротив тебя, уперев руки в бёдра.

— Слушай. Главное — ты не молчишь об этом. У тебя есть яйца, чтобы сказать такое в лицо. Уважение.

Ты слабо улыбнулась.

— Ты не считаешь это... странным?

— Странным? — фыркнула она. — В мире, где проклятия жрут людей заживо, а я бью их молотком по башке — ты думаешь, твоя боль кого-то шокирует?

Она резко обняла тебя, коротко и сильно.

— Просто будь с тем, кто заслуживает тебя. Не с тем, кто будет ломать ради фетиша.

Она отстранилась и добавила, дерзко:

— Хотя, если тебе когда-нибудь захочется попробовать боль по-дружески — я могу врезать. С любовью, конечно.

Юта

Ты волновалась. Юта — мягкий, добрый, заботливый... и оттого его реакция особенно имела значение.

Вы сидели на крыше, ветер мягко трепал волосы. Он смотрел на закат, пока ты, набравшись смелости, произнесла:

— Я мазохистка.

Он повернулся к тебе, удивление мелькнуло, но в его глазах не было ни осуждения, ни страха. Только внимание.

— Это... важно для тебя? — спросил он после паузы.

Ты кивнула.

— Это не "просто странность". Это часть моей интимной природы. Боль... помогает чувствовать. Я не лезу в крайности. Я просто честна с собой.

Он тихо выдохнул.

— Спасибо, что доверилась.

Ты с недоверием посмотрела на него:

— Ты правда не против?

Юта мягко улыбнулся и покачал головой.

— Я тоже чувствую вещи сильнее, чем другие. Иногда слишком сильно. Если боль для тебя — это способ чувствовать жизнь... Я не могу назвать это плохим.

Он посмотрел тебе в глаза.

— Пока это добровольно и безопасно — я с тобой. Просто хочу, чтобы ты знала: ты заслуживаешь любви и заботы, даже если у тебя нестандартные желания.

Он протянул тебе руку — не для поддержки, а как жест равенства.

Инумаки

Ты выбрала тихое место — маленькую оранжерею в кампусе. Листья мягко шелестели, а стеклянные стены отсекали мир. Тогэ сидел напротив, покачивая ногой, его глаза внимательно следили за твоим лицом.

Ты нервно сложила руки на коленях.

— Мне нужно кое-что сказать. Это... личное.

Он кивнул. Невозмутимо. Призывно.

— Я мазохистка, — выдохнула ты, глядя в сторону. — Это часть меня. Мне приятно ощущать боль. Это не болезнь. Это просто... то, как я устроена.

Тогэ слегка приподнял брови, но не отшатнулся. Наоборот — склонился ближе, его глаза стали мягче.

Он достал блокнот и что-то быстро написал:

"Я не знал. Но спасибо, что доверилась."

Ты кивнула, стараясь не расплакаться от облегчения.

Он снова написал:

"Тебе с этим тяжело?"

— Иногда. Люди не всегда понимают.

Он написал:

"Я понимаю по-своему. Ты — ты. Я не боюсь."

Он молча достал из кармана свой любимый леденец, протянул тебе. Жест — почти детский, но в нём было столько тихой поддержки, что тебе вдруг стало легче.

Он не говорил ничего вслух, но его присутствие — тёплое, спокойное — было громче любых слов.

Маки

Ты поймала Маки после тренировки. Она вытирала шею полотенцем, дышала тяжело, но с привычной твёрдостью в каждом движении. Услышать её "я слушаю" — почти как стоять перед комиссией.

Ты не стала ходить кругами:

— Маки. Я мазохистка.

Она бросила полотенце на скамью и посмотрела на тебя так, как смотрит на врага перед первым ударом.

— И что?

— Это не признание, что со мной что-то не так, — добавила ты. — Просто... я знаю, что тебе важно понимать, с кем ты рядом.

Маки сложила руки на груди и фыркнула.

— Слушай. Ты думаешь, я всю жизнь не жила в боли? Физической, моральной? Я из клана, где боль — это как завтрак.

Если ты не ломаешься от этого — значит, ты крепче большинства.

Она подошла ближе, села рядом и тихо, почти устало сказала:

— Только одно. Если кто-то начнёт использовать твою склонность, чтобы подавить тебя — я выбью им зубы. Или хуже.

Ты удивлённо посмотрела на неё.

— То есть ты... не против?

— Я уважаю тех, кто знает, чего хочет, — бросила Маки. — А не прячется за масками. Значит, ты в моём списке — пока честна и с собой, и со мной.

Она подмигнула:

— Хотя в следующий раз, когда я тебе случайно врежу на тренировке — не стонать, ато подумают ещё не то.

Сукуна

Сукуна появился внезапно — ты чувствовала, как пространство стало тяжелее, как воздух словно затрещал. Он возник рядом с тобой в зеркале, как тень, у которой слишком много зубов.

Ты знала, что он чувствует всё, что чувствуешь ты. Но сегодня решила сказать вслух:

— Мне нравится боль.

Он усмехнулся.

— Ах... вот почему ты так дрожала от моей чакры, — прошипел он. — Не от страха. От... удовольствия?

Ты кивнула. Глупо было бы отрицать.

— Мазохистка, — сказал он с особым вкусом, будто пробовал это слово на языке. — Как... очаровательно испорчено.

Он подошёл ближе, чернильные тени метнулись вдоль стен.

— Ты боишься, что тебя за это осудят? Людишки боятся всего, что не помещается в их убогие рамки.

Он поднял руку, будто хотел коснуться, но не сделал этого.

— А мне это нравится, — сказал он. — Не слабость — а честность. Ты признаёшь тьму внутри. Я — её воплощение. Что ж...

Он усмехнулся.

— Мы могли бы хорошо... сыграться.

Ты почувствовала, как по спине пробежал холодок. Его не волновала мораль. Не волновали чувства. Но он принял тебя целиком. Без "но".

— Ты моя, — прошептал он. — И теперь мне ещё интереснее. Ведь чем больнее будет тебе... тем ближе ты ко мне.

Тоджи

Вы были вдвоём в дешёвом мотеле — тусклый свет, пахнущий порохом и потом воздух. Он чистил клинок, прислонившись к стене, когда ты наконец сказала:

— Мне нравится боль.

Он не отреагировал сразу. Продолжил движения, не поднимая взгляда.

Ты добавила:

— Я мазохистка. Это не шутка. Это не игра. Мне правда нравится ощущение боли — физической. Она... заземляет.

Он поднял глаза. На секунду. Глаза убийцы. Глаза зверя.

В них не было осуждения. Но и не было жалости.

Он встал. Неторопливо. Подошёл ближе.

— И что ты хочешь этим сказать? — хрипло, лениво.

— Я не играю. Я просто не хочу врать тебе.

Если ты когда-нибудь... будешь груб — я не стану умолять остановиться. Я могу выдержать. Иногда даже...

Ты замолкла.

Он смотрел долго. Потом ухмыльнулся.

— Значит, ты одна из тех, кто не визжит от боли... а дышит глубже.

Понятно.

Он наклонился к тебе, взял тебя за подбородок, легко — но с силой.

— Тебе стоит быть осторожной с тем, кому ты это говоришь.

Не все остановятся.

Ты не отвела взгляд.

— Я знаю. Но если кто и понимает боль — так это ты.

Тоджи рассмеялся. Низко. Без радости. И всё же... принял.

— Тогда не ной, если я захочу проверить, насколько глубоко ты это чувствуешь.

Махито

Ты знала, что это опасно. Он — олицетворение извращённого любопытства. И всё же ты говорила.

Говорила — не ради доверия. А ради правды.

— Мне нравится боль, Махито.

Он застыл. Как кукла, которую выключили. А потом... медленно, очень медленно заулыбался.

— Ооо... как интересно, — выдохнул он, приближаясь. — Человеческое тело — такая игрушка. Но ты... хочешь, чтобы тебя ломали.

Сама.

— Не ломали. — Ты качнула головой. — Не из-за боли. Из-за ощущения. Это не саморазрушение. Это... чувствование.

Он прижал палец к губам, наклонив голову.

— Это не саморазрушение, говоришь?

А если я проверю?

Его рука скользнула в воздухе, искажение энергии — словно пространство дёрнулось.

— Если я начну перестраивать тебя изнутри... медленно, чувственно... ты вздохнёшь? Или закричишь?

Ты с трудом сохраняла ровное дыхание.

— Если это боль по моей воле — я приму её.

Он замер, и взгляд стал почти восхищённым.

— Ах, какая редкая душа. Ты из тех, кто обнажён даже без прикосновений.

Ты прекрасна, потому что не врёшь себе. Это... почти духовно.

Он коснулся твоего лица.

— Когда ты будешь кричать... я буду знать, что это — наслаждение.

И это будет честнее любой лжи.

Чосо

Тихая ночь. Он редко спал. Просто сидел и смотрел в пустоту, как будто ждал, что кто-то вернётся.

Когда ты заговорила, он повернулся сразу.

Ты сказала это мягко:

— Чосо. Я мазохистка.

Он моргнул.

— Что?

— Я чувствую себя живой через боль. Иногда... это даже приятно. Я не больна. Просто... я такая.

Он долго молчал. Слишком долго. Ты уже подумала, что он отвернётся, но он тихо выдохнул:

— Я не понимаю. Но...

Он встал и сел рядом, очень близко.

— ...я не осуждаю. Мои братья — были разными. Кто я, чтобы судить, как кто-то чувствует?

Ты сжала пальцы.

— Я просто не хотела, чтобы ты думал, что со мной что-то не так.

Он покачал головой.

— Нет. Ты... настоящая.

И если тебе боль приносит утешение — я... буду рядом. Но я не позволю, чтобы кто-то сделал это ради унижения.

Он посмотрел в глаза:

— Боль — это часть жизни. Ты не слабая. Ты просто... умеешь быть честной с собой.

А потом, совсем тихо:

— Если тебе когда-нибудь станет больно — не ради удовольствия, а от одиночества... Я буду рядом. Молча.

До конца.