Жизнь с чистого холста
❞
Темнота вокруг сгущается, нападает и впивается в кожу, чтобы цепкими когтями расцарапать грудную клетку. Свет исчез навсегда, поэтому и веки бессмысленно держать открытыми. Царапины мигом расползаются по лёгким быстрыми трещинами.
Воздуха катастрофически не хватает...
Тело сгибается и от тяжести эфемерного груза падает. Джисон чересчур громко дышит и собственных сдавленных хрипов боится. Ладони накрывают искривлённый от ужаса рот, чтобы хоть так заглушить кошмарные звуки, но теперь те набатом бьют изнутри по вискам, разгоняя громкость звука до предельного максимума...
Перед ним ничего и сразу всё. Рядом холодное тело друга, окаменевшее лицо мамы и изуродованное стёклами тело отца, напоминающее изломанную статую. Смерть везде и всюду, и Джисон силится не дышать ей.
Он задыхается...
Две чужие руки помогают не терять остатки рассудка; забирают его влажные от собственного дыхания ладони и одаривают необходимым теплом, которое поглотила мерзкая ледяная мгла. Хан пугается открыть глаза, но вопреки страхам всё же делает это. Минхо. Разочарования как такового Джисон не испытал, ведь его в таком плачевном состоянии мог найти кто похуже. Другие не стали бы жалеть, слёзы стирать и согревать. Они бы добили его в этом тёмном углу, чтобы и он лёг замертво рядом с близкими, а вот Ли Минхо...
Парень шепчет свои утешения, которые тоже согревают и выжигают изнутри страдающего всё чёрное и гнилое. Хан не разбирает слов, но зачарованно смотрит точно на знакомые губы, неустанно нашёптывающие «противоядие». Кристаллы соли перед зрачками размывают всё, но парень отчаянно старается не отрывать мокрого взгляда от губ напротив.
Помогает...
Кислород перестал травить, собственные руки замирают после дрожи, искусанные до кровоточащих кратеров губы застывают после хриплой просьбы...
— Помоги...
— Я помогу.
И холод улетучивается вместе с последним свободным выдохом. Огненные губы парня приклеиваются к ледяным губам Джисона и стирают засохшую кровь. Следом Минхо слизывает и боль с влажных щёк, прежде сотрясающихся от страха.
— Я помогу тебе, — остаётся гореть в уголках губ, пока сверху тьму медленно пробивает приглушённый свет, напоминающий медовое облако.
— Помоги мне, — теряется в очередном скользком и быстром поцелуе нужда, которая давит на горло Хана.
Он не считал себя трусом. Никогда. Но сейчас слишком страшно.
Очень боязно.
Мерзко.
Холодно.
Всё не так...
Свет рассеивается по коже, впитывается, обжигает и освещает угол, в который Джисона забила сама жизнь. Тела Хёнджина больше нет — оно растворилось вместе с тьмой, но папа и мама всё ещё рядом глядят на двоих целующихся свободными от жизни глазами.
Они мертвы. Их не вернуть, но Хёнджин...
— Помоги, Минхо, — стонет парень, задыхаясь окончательно от яркой тревожности, ослепившей сердце.
❞
Утро нового дня начинается кошмарно, прям под стать сюжетам триллеров, которые Джисон иногда смотрел вместе с папой по пятницам или субботам. В столовой, где подростков было существенно мало для раннего часа, Чан с кем-то громко ругался. Хан не всматривался, на кого орал знакомый — стоял себе спиной к происходящему и занимал себя поиском рисовой булки помягче, но прислушиваться прислушивался. Рядом недовольной хмурой тенью стоял Хёнджин, который перебирал виноград, откидывая в сторону почерневшие или подгнившие плоды, и тоже вздрагивал от каждого резкого звука.
— Да неужели? — вдоль стен по всей столовой разлетается сначала выкрик Чана, а уже после пространство заполняется звоном разбитой посуды.
Грохот и перезвон затянулись. По всем представлениям уничтожили только что добрую половину всей кухонной утвари в этом приюте.
— Да что на этот раз? — негодующе шепчет Хёнджин, бросая в тарелку куски немного заветренного арбуза.
— Может, опять кто-то кого-то побил? — Хан жмёт плечами и тут же оборачивается, чтобы воочию увидеть, кто кого сейчас обижает или собирается бить.
Ничего не понятно.
Крики не стихают и спор продолжается. Джисон с соседом уже устроились за своим столиком у окна и вовсю запихивают в себя еду, а Чан, не затыкаясь и не остывая, прижимает низкого, щуплого и на вид совсем жалкого парня вплотную к стене.
— Это, кстати говоря, Канхо, — слышно бормочет Хёнджин, мокро чавкая рисовой кашей.
— Это тот, который...
— Ага, тоже любит подраться, но он так, — брюнет небрежно машет ладонью в сторону, — безобидный.
Этот «безобидный» мальчуган прямо на глазах немногочисленной публики плюёт Чану точно в лицо. Хан успевает поймать этот момент, зачем-то откладывает его в памяти и тут же морщится. Ошибка. Это была тотальная ошибка. Блондин реагирует сразу, и смыкая пальцы на чужой шее, нагибает подлеца ниже — так, чтобы он мог с лёгкостью поцеловать собственные колени.
Вид этот, далеко неприятный, заставляет Джисона подавиться булкой, да так и замереть, потому что дальше Хан встречается глазами с Минхо, стоящим в стороне с привычным пасмурным лицом.
«Во сне он был другим, — растягивает как резиновую жвачку эту мысль Джисон, нарочно не отрывая глаз от этого хмурого вдумчивого выражения лица. — А ещё во сне был Хённи. Мой мёртвый Хёнджин».
Подростки смотрят друг на друга, кажется, вечность, но на деле проходит всего несколько секунд, за которые Чан умудряется пнуть Канхо под рёбра, а Хёнджин успевает толкнуть соседа и прокомментировать происходящее:
— Ты снова на него пялишься, — глядя в собственную тарелку, Хёнджин обиженно поджимает губы.
Джисон проталкивает застрявший кусок мучного и переспрашивает:
— Что ты сказал?
— Говорю, ты опять пялишься на Минхо, — Хван ждёт, пока друг его прокашляется и продолжает. — Красивый он, да? И он тоже смотрит на тебя.
«Лучше бы я задохнулся, — стонет про себя Джисон и стучит по груди, ничуть этим не облегчая неприятные давящие ощущения внутри. — Что говорить-то?».
— А ещё под утро ты звал его, — друг продолжает насиловать нервную систему бедного и несчастного Хана. Не совсем ясно: был ли Хван доволен сказанным или наоборот — ему самому озвученное было не по нраву? — Я проснулся от того, что ты ворочался жутко и мокрый был. Говорил «помоги, помоги мне», и я попытался тебя разбудить, даже толкнул пару раз посильнее, но ты просто отвернулся и снова долго-долго звал его.
Кошмар не остался там, в мире бесконтрольных снов, на которые управы никак не найдётся. Теперь он реальный и вовсю сверкает в распахнутых глазах Джисона. Он бы рад сейчас вывалить горой Хёнджину все, абсолютно все свои мысли по поводу этого негодяя, завладевшего его разумом, но нельзя. Джисон запрещает себе говорить с Хёнджином о Минхо, потому что для друга как раз это не просто больная тема, а смертельно опасная.
Вещие сны парню не снились прежде, но рисковать и узнавать, является ли Минхо спусковым крючком, не хочется.
— Мне приснилось кое-что мерзкое, и там... — выдавливает как гнойный нарыв свои объяснения подросток и ловит эффект дежавю. В том страшном сне он тоже был в темноте с ощущением растерянности. Что делать? Как помочь хотя бы себе, раз остальных уже не спасти? Он был зажат в угол, и только Минхо помог ему подняться на ноги и вновь увидеть медовый тёплый свет над головой. — Этот придурок там...
«Этот придурок», который, кстати, уже не смотрел в сторону двоих перешёптывающихся, о чём-то болтал с Чаном в воцарившейся вакханалии звуков, а Джисон всё подбирал правильные слова, выискивая в кучке ребят макушку Канхо.
— Я же говорил, что мне часто снится всякое. Вот теперь и он в моих кошмарах главный герой, — Джисон решает закончить на этом разговор, спрятав взгляд в тарелке.
На самом деле, ему очень хотелось поговорить о Ли Минхо, но, наверное, в другом ключе. Да, тот сегодня снова ему снился. Да, он ярко улыбался во сне и медленно перебирал волосы, успокаивая, как он делал это одной сопливой ночью, когда слёзы располосовали его лицо. Минхо целовал. Согревал. Он помогал. И да, Джисон рад бы покопаться в себе с чужой помощью, чтобы наконец определиться, что он чувствует к этому человеку: ненависть или жуткий интерес, который похлеще сильного магнита притягивает, буквально сталкивает лбами раз за разом их двоих.
Джисон хотел бы... Но не сейчас. Куда больше на данный момент его беспокоил Хёнджин и его глупое желание расстаться с жизнью. Об этом парень тоже так просто начать диалог не решался, ведь не был до конца уверен, что Хван пойдёт навстречу и чистосердечно признается в своём идиотизме. Джисон считал, что если он откроет рот, то это будет самый короткий в собственной истории монолог, который закончится очередным быстрым исчезновением друга. А может, Сынмин всё не так понял, и своей речью Хан сам накинет Хвану идей для дальнейшего будущего?
Бред. Или нет?
Да и как начать говорить о желании убиться, не выдавая при этом обеспокоенность Сынмина? Хёнджин может закрыться от мира ещё больше, если узнает о таком маленьком, но всё же предательстве.
«А что, если он на самом деле ни черта не помнит? Пьяный же был, мог и пошутить как всегда».
Так и промолчав остаток трапезы и всю дорогу до учебного корпуса, Хан понурый просидел первый урок, неустанно думая о новой сложной головоломке.
Как поступить? Что сказать? Нужно ли в конце концов ему лезть?
А вот на втором занятии у особо улыбчивого сегодня Ли Донука неожиданным визитом Донсик скрасил всем утро и немного отвлёк Джисона.
Занятия этот побритый идиот прогуливал. Хан его только раза два видел, и то в спортзале, кажется. Здесь действительно всем на всех плевать и наказание за прогулы никому не раздавали. Но сегодня, очевидно, праздник, раз этот мудак решил узнать, что такое корейская литература.
Сразу после третьего звонка на урок учитель Ли накинулся на сидящих в первых рядах с вопросами, которые наказал изучить самостоятельно. Отвечали ученики быстро и слаженно. Даже Хёнджину выпала честь пару раз своё слово бросить ради хорошей оценки. Джисону это было на руку. Последние парты учитель игнорировал, но вот предпоследняя парта не игнорировала самого Хана. Пока Ли Минхо, полубоком развалившись на стуле, подглядывал за Джисоном, тот глядел куда угодно. Поддаваться и отвечать Минхо взглядом Хан не хотел. Это было похоже на вредность или простой ребяческий протест: «смотри, Ли Минхо, мне глубоко плевать на тебя».
Но это была ещё одна ложь в копилку — самая настоящая ложка дёгтя в бочке с мёдом. Минхо завлекал Хана, интересовал и моментами парень протестовал против себя же и своего решения открыто не замечать этого назойливого червя.
«Как же он бесит», — вторил из раза в раз Джисон, совсем потеряв связь с реальностью. А тем временем учитель Ли неторопливо проходил по рядам, по памяти зачитывая длинное стихотворение о какой-то молчаливой любвиХан Ёнун — Молчание любви.. Кое-кто в это время скучал, как Хёнджин, например, а кто-то, как Чан и Чанбин, бессовестно сопели, уткнувшись лицом в закрытые тетради. Один Ёнбок и парень с первого ряда, кажется, и слушали эти стихотворения. Даже Сынмин приуныл, что-то вырисовывая на полях тетради. Что уж говорить о Джисоне...
На втором или третьем круге кому-то стало уже невмоготу, и этот кто-то — Донсик. Решив взбодрить публику, он выставил ногу, чем злонамеренно нарушил заученную траекторию движения задумавшегося учителя. Тот ожидаемо споткнулся, упал под тихие смешки, но быстро смог собраться и поставить себя на ноги. И как только Донук встал, поправил волосы и одёрнул горчичного цвета старый пиджак, тогда смеяться перестали все. Даже Донсик затих, закусив указательный палец.
На мягком лице старшего читалась невиданная прежде злоба. Мужчина не церемонится, хватает парня за ворот изношенной клетчатой рубашки и стаскивает со стула, не заботясь о его состоянии и возможных гематомах на коленях.
— Сопляк!
Нельзя было называть учителя Ли крепким и сильным, как и нельзя было отрицать того, что Донсик тот ещё здоровяк, но тащили его, словно он ничего не весил и ничего ценного из себя не представлял.
— Ты ещё пожалеешь, гад такой! — сопел мужчина, не обращая внимания на учеников вокруг.
Хан кривя взгляд наблюдал, как взрослый человек, ругаясь тихим матом, толкал провинившегося к выходу из кабинета, а после прямо у двери, намеренно или целенаправленно, резко ткнул своего обидчика в стену. Теперь злорадный смех летел в адрес Донсика, чьи слюни остались блестеть на дверном косяке.
От происходящего Джисона трогает лёгкая паника, которую прежде он обыденно путал со злостью. Подросток бегает глазами по головам своих одноклассников, которые, кажется, вовсю ликуют от подобной расправы, но в конечном итоге замирает, всматриваясь прямо в чернющие глаза Ли Минхо. Там тоже, где-то на дне зрачков, плещется неясный страх, но он настолько скрытый, что и под микроскопом было бы тяжело его разглядеть. Но Джисон каким-то чудом поймал чужое волнение.
Прочувствовал.
Понял.
Увидел.
Со словами: «чтоб я тебя здесь больше не видел», учитель закрывает дверь и вновь поворачивается к юным «зрителям»:
— Подобное повторяться не должно, усвоили? — как только ученики массово закивали, старший, выдохнув своё раздражение, продолжил. — На моём уроке не смейте вести себя так, хотя это касается всех занятий. Скучно? Неинтересно? Здесь вас никто не держит. И уж если вы...
Договорить Донук не успевает, как на пороге снова оказывается изгнанный, но с ножом в руках.
Дальнейшее Хан помнил смутно. Вроде он сорвался со своего места, сразу после крика парня о том, как все его заебали. Или он вскочил после того, как поднялся Чан, за ним Минхо, а сам Джисон за их спинами шустро запрыгнул на подоконник к уже сидящему там Сынмину. Происходящее путалось. В глазах не просто всё мазалось, но и двоилось, а то и троилось мрачными пятнами. Быть свидетелями убийства хотели не многие. Чан отчаянно пытался словами вразумить придурка на пару с учителем, что нож не игрушка, а Чанбин силой отталкивал вооружённого назад к дверям и старался «игрушку» эту выбить. Двое выбежали за помощью, сверкнув пятками, а кое-кто даже заплакать смог — не у всех тут нервы заржавели.
— Не смотри, — послышалось совсем рядом.
Джисон, не видящий, а просто верящий, что это его друг Сынмин, кивает и в своей непробиваемой темноте протягивает руку вперёд. Тепло. Следом и колени ощущают нечто тёплое и безопасное. Его словно огородили от ужасной сцены, но век своих испуганный подросток так и не поднял.
Вопли Донсика, смешанные со слюнявыми ругательствами, возвращают Джисона назад во времени, но не в те секунды, когда его впервые зажали на лестнице, и даже не в тот день, когда грязный кулак проехался по девственному лицу. Нет. Хан сейчас отпечатками прошлого видит те выходные, когда он с папой на диване по разным углам смотрели популярные голливудские боевики или триллеры. Стыдно признаться, но Хан-младший всегда жмурился на особо опасных и жутких моментах. Ему хватало звуков, как проливается чья-то кровь, или хрипов, как некто не совсем важный умирает прямо перед титрами.
Всегда было страшно от насилия, ведь видеть его всё равно что чувствовать собственной шкурой.
— Держи.
Под новые жутко громкие споры, в ладони оказывается что-то маленькое. Совсем крошечное. Джисон пытается понять, что именно покалывает его кожу. Леденец? Да какая разница? Он открывает глаза, услышав, что в кабинет вбежали сотрудники, и слышно охает.
Сынмин был рядом, только не с ним, а с Хваном, цепко обнимающим себя за плечи. Около Джисона же стоял надёжной статуей Ли Минхо с таким уже родным каменным лицом. В руке действительно оказывается карамельная конфета, и при этом знакомая. Любимая. На подоконнике или на личной тумбе Хан иногда находил одну или две подобные сладости в яркой жёлтой обёртке. Прежде он не думал, откуда они, ведь уверен был на все сто, что это Хёнджин их притаскивает невесть откуда, но тут приходится снова открыть рот от удивления.
Всё это время Минхо подкидывал ему конфеты? Или всё же это Хван брал у Минхо сладкое и запрещённое?
— Это... Ты что?..
— Потом, — хмурится парень и оборачивается к двери.
Перед глазами встаёт картина, как Чан получает по лицу, и уже не от Донсика, а от свиньи в серой робе, и ноги сами отрываются от пола. Подросток смело встаёт преградой между лучшим другом и взрослым, посмевшим незаслуженно ударить его. О чём кричал Минхо, Хан не разбирал. Он всё ещё под пьянящим впечатлением от произошедшего вяло хлопает глазами и пытается мысленно позвать на помощь Сынмина или Хёнджина. Те слепы и глухи. Они особенно пристально следят, как закручивают руки Ли Минхо и как один из работников едва ли не выволакивает его из кабинета. Джисон же всё пропускает, рассматривая теперь грёбаную сладость в руке, от которой фантомно сводит зубы и на кончике языка играет особая медовая кислота.
За секунду стало снова холодно, страшно и почти темно...
«Откуда он знает, что это мои любимые? Почему он знает всё?».
Перебранку закончили быстро, стоило только вывести Донсика и Минхо. Итог: Чанбин заработал новые синяки, завладел ножом, который тут же отобрали сотрудники приюта; Чан получил новый нервный срыв, оплеуху и желание придушить каждого, кто поддерживает философию Ёсана и Донсика и слепо подражает им, а учитель Ли — выговор и отстранение на месяц. Что до самого Донсика? Благодаря его дикой выходке ввели комендантский час в качестве урока на будущее: «будете вести себя как животные — будете сидеть в клетках».
Теперь никого не выпускали раньше девяти, и загоняли всех в корпус до шести. Опаздывающих отправляли на дисциплинарное — убирать территорию или вычищать старый пустующий бассейн, заросший чем только можно. А особо непослушных закрывали в комнате без окон.
Да, теперь Джисон знал, где и как наказывают нарушителей, и быть на их месте он крайне не желал. Хван в красках описал ему те голые стены, куда могли загнать и забыть. Обычно хулиганов держали в «карцере» день-два — не больше, но был случай, как одного мелкого заперли в духоте и темноте на шесть дней. Как выжил этот бунтующий организм, до сих пор загадка. Хван верил в эту историю прошлого десятилетия без исчерпывающих подробностей, а Сынмин вот, напротив, валил всё на обычную страшилку для детей и верить в эту бредню отказывался.
Приходилось скучать всё это время. Хан послушно ходил на занятия и после сразу возвращался в комнату без опозданий. Для него словно ничего не изменилось, но перемены всё же произошли. И не только с ним...
Наедине с самим собой Джисон думал о Минхо и его действиях и всё остановиться не мог. Он уставал. Поэтому приходилось искать себе компанию, которая от этих раздумий его бы уберегала.
Хван, лишённый удовольствия днями пропадать в студии, закапывался в рисунках теперь в комнате. Участившиеся просьбы не отвлекать звучали серьёзно, поэтому Джисон место находил себе в другой комнате — у Сынмина. Там как раз мысли о Минхо накрывали его лавиной, но не холодной и снежной, а горячей, как лава или растопленный засахаренный цветочный мёд.
Ким помогал как мог. Видел, что друг нос вешает без видимой причины, и вместо расспросов предлагал сыграть в карты или почитать что-нибудь не из школьной программы. Вместе они даже пару раз ужинали, потому что Хван пропал в своём мирке окончательно, и не только физически. Комендантский час, увы, не сблизил эту троицу, а наоборот, разделил, кажется, по разным углам.
Джисону с Сынмином тоже приходилось не сладко. Пусть друг не прилипал со своими вопросами касательно состояния Хана — это было только на руку, — но он и сам говорил мало, без энтузиазма, а о себе и своей внезапной хромоте тем более. Джисон пытался пару раз настырно выведать, что же случилось, но Ким отворачивался от него вместо честного ответа каждый ёбаный раз. Все будто бы насильно заперли себя в себе с этим новым дурацким запретом выходить на свободу. Прилежный и послушный Ким Сынмин не стал исключением. Он потух, как и Хёнджин, без единого проблеска надежды на возвращение.
В подобном расположении духа и в ужасно душной тишине парни продолжали тихо листать страницы книг, сидя на одной кровати, или проигрывали друг другу партии в ГоГо или Падук (*логическая настольная игра с глубоким стратегическим содержанием) по очереди вот уже целую неделю.
Обидно.
Утром, за очередным одиноким завтраком без Хвана, Джисон вспоминает их последний разговор, точнее собственные просьбы поговорить. Бесполезно. Хёнджин с настоящими слезами на глазах просил не лезть к нему — просто отстать и дать ему тишины. Он со всем пообещал разобраться сам, но потом...
Как-нибудь потом...
Правда, потом...
Вот Джисон и жевал эти мысли, параллельно пережёвывая чёрствый рисовый хлеб с маслом. Ему не нравилось получившееся вкусовое сочетание, но он вида не подавал. Можно сказать, что Джисон провёл в уме некую параллель. Как только пропадал Минхо, так пропадал и Хёнджин. Они были словно зависимые, а зависимость — это болезнь. Сам Хан тоже чувствовал некоторые неприятные симптомы. За все дни «клетки» Минхо лишь раз попался ему на глаза, а вот его самого не заметили. Они поменялись местами? Теперь этот напыщенный идиот решил игнорировать Джисона?
Ответов не было, потому что вопросы задать было некому.
Хан бесился. Молчал. Кипел внутри и зачем-то злился.
Вот и сейчас, когда за стол внезапно подсаживается тот, о ком он устал думать, парень на лице изображает вселенское раздражение.
— Свали, — собрав брови в кучу, буркнул Хан, и опять же протестуя внутри себя.
Минхо его не обидел. Нет. Отсутствие Минхо — возможно. А может, Джисон сам на себя злился за то, что желаемое вдруг стало реальностью, и вот они снова за одним столом? Он ведь хотел поговорить? Вопросы накопил. Вот и удачный повод завалить Минхо ими. Так почему внутри так резко всё потяжелело?
— Вот так сразу? — Минхо застывает, собрав пальцы в замок и чуть наклонив голову вбок.
«Сегодня он какой-то другой, — проглатывает мысль Джисон, заливая в себя кипячёную воду и мельком поглядывая на парня поверх стакана. Тот был в любимых чёрных тряпках, но влажные волосы, закрывающие уши и мягкими волнами свисающие у висков, завораживали. Даже глаза у наглеца сегодня, именно сегодня, чёрт возьми, казались ещё темнее и ещё более яснее. — И опять хмурый... Но красивый».
— Можешь сидеть здесь сколько угодно, — смахнув рукавом рубашки пару капель с подбородка, Джисон резво поднимается, лязгнув ножками стула. — Я уже закончил.
Он хотел сбежать и скрыться в первую очередь от подступающих мыслей о внешности Минхо. Джисон даже шаг в сторону успел сделать, но с места так и не сдвинулся. Его Минхо удержал.
— Ты можешь не убегать? — смотря снизу вверх и гипнотизируя яркими созвездиями в зрачках, тихо спрашивает брюнет, приходясь в моменте по голому запястью Джисона тёплыми пальцами.
Горячими. Невозможно мягкими. Такими, что Хана словно током бьёт. Он испуганно дёргает рукой, но всё же остаётся стоять.
Ему интересно.
— Что ты хочешь?
— А ты все мои желания готов исполнить?
Мимолётная ухмылка, пробежавшая по губам Ли, возбуждает внутри подростка новое раздражение — забытое и задвинутое в дальний угол чертогов разума.
— Если ты желаешь умереть, я с радостью тебе помогу.
Врёт. Джисон нагло обманывает. Он не желает ему смерти. Да никому он этого бы не пожелал, но негодование внутри такое сильное и дикое, что Хан остановиться не может. Ему хочется уколоть Минхо. Побольнее.
Зачем? Да кто его знает...
— Где Хёнджин? — игнорируя сказанное, Минхо ждёт, пока Джисон сядет и выпаливает второй вопрос. — Где он был ночью?
— Почему спрашиваешь у меня? — Хан сворачивает руки на груди и откидывается на спинку стула.
Неясное раздражение всё ещё с ним и отыгрывается на его ноге, которая неустанно дёргается под столом. Он понятия не имеет, где его сосед и куда опять пропал его друг. Хван действительно сегодня ночью не вернулся в комнату. И вчера его не было. Это тоже своего рода причина быть нервозным и всем недовольным.
— Ты же с ним живёшь, — Минхо дёргает плечами. — Я думал, вы всем друг с другом делитесь. Поэтому скажи мне: где он сейчас?
Джисон молчал и Минхо тоже. Запрет на свободное передвижение по территории сняли сегодня утром и парень в оправдание решил, что скорее всего Хёнджин сразу же отправился в свой творческий уголок творить и вытворять невообразимое, наплевав на жизнь в стенах приюта. Но вопрос касаемо ночи свербил в подкорке шершавой обидой.
— Ну что? — после продолжительной паузы шипит Хан. — Я не знаю, где он. Ясно? Не надо на меня так смотреть!
А смотрел Минхо только на одного Джисона и не думал отвлекаться на громкую болтовню позади. Даже вошедший и окликнувший его Чан не сбил прицел.
— Его надо найти.
— О, серьёзно? Использовать больше некого?
Яд так и рвался наружу бесконтрольно. Джисон видит, как каждая его реплика колит парня. Травит. Удовольствия никакого не было. Зато чувство странной справедливости присутствовало. Или глупой и совсем не нужной мести непонятно вообще за что. За Хвана? За самого себя? За тот чёртов поцелуй?
— Да что ты несёшь?
— Правду?
— Какую правду? Кого я использовал?
Минхо снова пялится на руки Джисона, и как раз на запястья, не скрытые под рукавами мягкой флисовой рубашки, и уже открывает рот для того, чтобы задать ещё один вопрос, как эти руки сгребают его ладони и со словами «я тебе сейчас покажу» тянут прочь из столовой.
Брюнет не противился, позволял себя вести непонятно куда, а Джисон всю дорогу до студии пытался придумать правильные слова, которые бы точно этот полудурок понял.
Говорить или даже кричать открыто о том, что люди — не расходный материал, можно было бы, только Джисон сомневался, что этот тупица знает такое слово, как «расходный». Хан вообще уже ни в чём не уверен. Себе и своим чувствам он и подавно перестал доверять. Ведь сейчас, прямо в тот момент, пока он крепко держит руку Минхо, у него внутри тает вся холодная злоба и на её место приходит тёплая благодарность. Ли Минхо ведь разделил с ним сложный момент, болезненный, если быть точнее, и он же, этот невыносимый упрямец, помог не так давно победить подступающую к горлу панику.
Ли Минхо двоякий, и чувства от него такие же — раздвоенные.
Задумавшись как раз о тех лимонных конфетах с мёдом, Хан врастает в землю прямо перед дверьми учебного корпуса. Вокруг ни души, лишь кусты да деревья могут быть свидетелями того, что он сейчас собирается сказать.
— Слушай, — обернувшись, но так и не выпуская руки Минхо из своей, он мнётся пару секунд, пробегая глазами по каменистой дороге. Страшно как-то узнать правду, но узнать её было необходимо. — Те конфеты... Ты приносил их мне?
Минхо кивает, а Джисон ёжится.
— Почему? — хлопая ресницами, он быстро трясёт головой. — Точнее... Зачем? Как ты узнал?
— Что узнал?
— Что это мои любимые.
От сказанного на языке возник тот самый странный вкус кислого лимона и приторного мёда. Хан правда с детства обожал сладкое, но на шоколад или вафли его взгляд редко падал. Однажды открыв для себя неприятную кислоту жёлтого цитруса и целебную сладость мёда, он намеренно выбирал только эти леденцы. Они напоминали ему жизнь: она тоже кислая, горькая, неприятная и дискомфортная, но всегда можно найти каплю мёда, которая непременно подсластит, загладит все ужасные впечатления и смягчит послевкусие.
— Я не знал, — бесцветно отвечает Ли.
— А где ты их взял?
— Какая разница?
Упрямство, которое было выгравировано острыми углами на лице парня, вновь завело Джисона. Минхо правда его бесил.
Окончательно.
Бесповоротно.
В этом можно уже не сомневаться.
— Ты можешь не быть таким придурком?
Новый вопрос и новый укол. Минхо заметно щурится, словно от боли, но рукой Хан чувствует, что тот вполне себе расслаблен. В чём проблема? Неужели правда умеет оставлять свои следы?
— А ты можешь разговаривать со мной нормально?
— Да о чём мне с тобой говорить? — Джисон усмехается, но быстро возвращает себе невозмутимость, похожую на слабое презрение. — Ты слов моих не понимаешь. Я просил тебя не подходить к Хённи. Особенно после той выходки, но ты не послушал. Припёрся к нам в комнату, сидел с ним... А ещё я говорил держаться от меня подальше. И что? — новый смешок вылетает через едва открытые губы и улетучивается далеко-далеко, где его уже не поймать. — Ты нихера не понимаешь!
— Разве тебе было плохо со мной? — почувствовав недопонимание, Минхо спешит объясниться, едва ли не заикаясь. — В ту ночь, когда ты плакал. Тебе было плохо?
Нет. Джисон тогда испытал облегчение, прямо как во сне, когда свет, воздух и тепло вернулись к нему с появлением Ли Минхо. Но он ни за что не признается в этом даже самому себе.
— На лестнице, когда к тебе пристали, разве ты был против моего присутствия? — парень бьёт по совести вторым вопросом. И попадает же прямо в цель. Неприятно. — А в кабинете...
— Хватит!
Всё хорошее и безопасное, что Минхо ему дал и сейчас решил вспомнить, напомнили Джисону о другом: с другими этот парень не такой. Значит, он притворяется. Значит, ему выгодно быть в глазах Хана этаким белым и пушистым. Только зачем? Почему?
— Я бы разговаривал с тобой нормально, если бы ты отвечал мне нормально...
Поймав шорох мелкого гравия в метрах десяти, исходящий от толпы подходящих ребят, Минхо размыкает губы:
— Ты, кажется, хотел мне что-то показать, — подняв голову к крыше здания, парень забирает свою ладонь, оставляя в руке Джисона лишь тёплое воспоминание. Он прячет обе ладони в карманах джинсов и кивает на входную дверь. — Веди.
«Я хотел показать тебе, что ты монстр, и я докажу».
Лестничные пролёты оба преодолели быстро. Пока Джисон кипел внутри от невысказанного, Минхо свободно плёлся сзади, но с кислым осадком на душе от как раз таки сказанного. Он старался быть каменным, чтобы своей печали не показывать, но трещины всё же начали свой ход. Смотреть на Хана, пусть и со спины, было не больно, а странно. Он хотел касаться его, вновь зарыться в мягкие волосы, ещё раз облиться мёдом и захлебнуться им.
Хотя бы раз...
Но насильно мил не будешь.
— Вот, пожалуйста, — стоило только Джисону толкнуть дверь на чердак и самому заглянуть в студию, как лицо его стремительно побледнело. — Это что такое?
Неестественно быстро и цепко схватив руку Минхо, Хан торопится зайти внутрь к уголку, где прежде стояли полотна, написанные демонами и исписанные болью его друга. Теперь там ничего. Пустота. Точнее холсты на месте, но они изрезаны, изуродованы, а хозяина этих творений нет.
— Это...
Минхо бесшумно выглядывает из плеча Джисона и вглядывается в то, что заставило парня перемениться в настроении буквально за короткую секунду.
— Он же... — Хан резко оборачивается и сразу влепляет Минхо звонкую пощёчину свободной рукой. От силы удара Ли не только морщится, но и отворачивается, закрывая глаза. — Это из-за вас! Из-за тебя!
Их пальцы всё ещё склеены между собой невидимой связью и Минхо сжимает свою руку в кулак, явно доставляя Джисону ощущения, далёкие от приятных. Следом он переводит взгляд в сторону испорченных произведений искусства и всё ещё ни черта не понимает.
— Ему плохо, — рычит Хан. — Он ходил сюда рисовать то, что внутри гниёт, а теперь он всё порезал, и это значит... — он начинает захлёбываться солёной волной паники. — Минхо, он говорил, что ему жить надоело. Слышишь? Ты понимаешь? — Хан забирает свою руку, толкает парня прямо в грудь и тот послушно делает шаг назад, всё так же не поворачивая головы. Кажется, что ему стыдно. По крайней мере, Джисон в это слепо верит. — Это вы... Вы не помогаете ему! Вы его толкаете в могилу. Посмотри! Посмотри же! — Джисон сам оборачивается к остаткам роскоши, что однажды потрясла собственную душу и вытрясла из него крупицу боли. — Рисунки были для него всем. И что теперь?
Вновь глянув на парня, сконфужено стоящего в двух шагах, Джисона снова сотрясает. Он подмечает серость лица, вдруг замечает тёмные круги под глазами Минхо, которые до этого игнорировал, и цепляется за его напряжённые бледные губы. Стало совестно самому, но сказанного не вернуть, как и не склеить эти чёртовы холсты, ставшие спусковым механизмом к тому, что так долго Джисон старался держать и удерживать.
— Ты говорил, что помогал ему, — чуть смягчавшись, Хан отходит назад. Подальше от того, что сотворили его высказывания, и как можно дальше от того, кого хочется обнять из-за нелепой жалости. — Но ты не лекарство, Минхо, а отрава для него. Пойми это.
И каменная броня, за которой Ли Минхо так старательно прятался, вдруг задрожала. Незаметно. Совсем тихо. Он вновь собирает пальцы в кулаки и закрывает глаза, не зная, что ответить на такое, вполне серьёзное обвинение.
Он и без умозаключений Хана считал себя монстром, а тут ещё и «отрава».
— Кого отравил мой котик?
Парни одновременно поворачиваются к открывшейся двери, у которой Хван Хёнджин собственной персоной стоит со стаканом, полным стареньких кистей, и свободную руку яростно трёт о грязную тряпку, торчащую из карманов поношенного джинсового комбинезона.
— Хённи?
— Вы что тут делаете? — с той же странной, даже сказочной улыбкой, Хван осматривает своих гостей.
— А ты что тут?.. — Джисон теряется. Бегает глазами от улыбчивого лица друга к испорченным холстам и назад. Про Минхо напрочь забывает. — Это ты устроил?
Творец как ни в чём не бывало жмёт плечами, толкает пяткой дверь и после хлопка подходит к заваленному бумагами и красками низкому столику на кривых ножках.
— А что не так? — освободив руки, он упирает их в бока и стоит, как обычно стоят беременные, и всё сладко и пьяняще улыбается Джисону, и Минхо заодно. — Начинаю жизнь с чистого холста.
Джисон удивлённо хлопает глазами.
— Чего?
— Начинаю мыслить позитивно и картины тоже хочу нормальные писать, — Хёнджин чешет затылок, раскидывая по плечам длинные смоляные пряди, и уже серьёзнее произносит. — Решил, вот, попробовать писать портреты. Кстати, — сверкнув глазами-угольками на «котика», Хван игриво щурится. — Не хотите мне попозировать?
Джисон всё ещё в ауте. Он переваривает услышанное, пытается усвоить, но не может. Не верит. Ему не хватает одного элемента, который объяснит эту резкую перемену от «всё хуёво» до «начинаю новую жизнь». А тем временем Минхо берёт его за руку и непонятно зачем подгоняет в сторону двери.
Уберегает? Спасает?
— Извини, нам некогда, — звучит серо и грозно.
Грязно и даже несправедливо. Тут такое событие, а Минхо сбегает, да ещё и Джисона за собой тащит. Хван не последний тупица на этом свете. Чует неладное.
— Что? Что вы там задумали? — осматривая спины уходящих, он пытается догнать и остановить их новыми вопросами. — А зачем вы вообще приходили? Эй! Я с кем говорю? Какие у вас могут быть дела?
Хан уже переступает порог против своей воли, когда Минхо несильно толкает его вперёд и напоследок отвечает Хвану в своей излюбленной холодной манере:
— Личные.
Оставшись один на один в коридоре, Джисон сначала вдумчиво смотрит на закрытую дверь и всерьёз подумывает опять врезать придурку.
— Какие нахуй дела? — всё же сдержавшись, Хан выдыхает через раздутые ноздри собравшийся внутри негатив. — Давай ему поможем?
— Мне помоги, — тяжело дышит брюнет, подпирая ту самую дверь спиной.
— Что? Чего ты...
Вопрос теряется, растворяется в нахлынувшем жаре, который обуял всё тело. Минхо хватает Джисона за щёки, как за последний шанс на спасение, а тот за секунду вспыхивает. Горит. Он недоумевает и от шока не сразу понимает, что происходит. Что опять, чёрт возьми, творит этот конченный идиот? Но от нежности и сладости, которые тянутся от губ Минхо к его таким колючим, Джисон как от наркотика, который он в жизни не пробовал, соблазняется и расслабляется. Всего на мгновение он разрешает себе не думать вообще ни о чём и отвечает на поцелуй.
Он тоже прикладывает свои руки к лицу парня, ласкает большими пальцами его гладкую кожу, сквозь которую едва-едва прорезается подростковая редкая щетина, мягко слюнявит его опухшие губы, а после... После бьёт правой в ту же скулу, что секунды назад одаривал нежностью.
— Извращенец, — тихо шипит парень, большими порциями глотая кислород, который из него выкачивал Минхо. — Не подходи ко мне.
Хан сам не думает отходить. Забывается. Слизывает кончиком языка уже знакомый вкус Минхо и в моменте забывает, как дышать. Всё было как во сне. Джисону было тепло, спокойно и сладко, прямо как в том кошмаре...
— Что же ты творишь? — задаёт вопрос Джисон и себе, и Минхо.
С ответом оба тянут. И в этот момент, по закону подлости, кто-то кашляет за спиной, а после тихо зовёт Джисона. Сверкнув непонятным взглядом на застывшего в таком же смятении брюнета, Хан аккуратно оборачивается. Увидев Сынмина, который нервно теребил лямку от рюзказа, он отскакивает от Минхо, как ужаленный, не забыв послать его к чёрту напоследок.
— Чтоб тебя...
— Я ничего не видел, — тут же оправдывается Сынмин и поправляет очки.
Минхо всё молчит и жарко дышит, а Джисон психануть хочет. Почему во всех неловких ситуациях, куда его загоняет этот тип, разбираться должен один он и оправдываться тоже?
«Да пошёл ты, придурок».
— А ничего и не было, — Хан отходит от «места происшествия» ближе к Киму, который сейчас в глазах — настоящий маяк для заблудшего разума. — Просто... Забудь, ладно? Это не то, о чём ты подумал, — продолжает сыпать оправдания Джисон, мысленно посылая молчаливого Минхо на хуй в сотый раз.
— Всё нормально, — улыбается Сынмин, спрятав наконец руки в карманах ветровки болотного цвета. — Вы же знаете, что занятия отменили?
Ким не смотрит на Минхо. Избегает его, словно боится, вот и на Джисона он теперь глядит с какой-то опаской или долей недоверия.
— Почему?
— Там семьи приехали, и мелких повели в актовый, — парень отпускает голову. Ему до смерти неловко. — Если хотите себя показать, то можете поторопиться.
Предложение стать экспонатом на никчёмной выставке, где всем на тебя плевать, и Джисон, и Минхо, явно подслушивающий разговор, встречают горькой усмешкой. Нет им дела до новой семьи. Быть принятыми чужими людьми — не то, что им нужно. Это была бы рана, которая напоминала бы им о том, что свою они потеряли навсегда.
— Не хотите, да? — в никуда бросает вопрос Ким и понятливо качает головой. — Мне тоже это уже не нужно.
— Да никому это дерьмо не нужно, — вдруг подаёт голос Минхо, оказавшийся рядом.
Хан награждает парня очередным сердитым взглядом и решает единолично сменить тему.
— А ты чего тут? К Хёнджину?
— Ага, — снова длинные пальцы Кима начинают бегать вверх-вниз, перебирая ткань лямки рюкзака, как струны от гитары. Так и не поднимая головы, он тихо объясняется. — Он просил меня побыть его натурщиком. Хочет попробовать нарисовать портрет, и я подумал, что...
Видно, как по шее пробегают дорожки пота. Хан подмечает, что друг его волнуется, ведь знает его достаточно, чтобы увидеть в каждом движении особую неловкость и услышать в каждом звуке неподдельное сомнение.
— Он будет счастлив, Сынмин, — сделав шаг навстречу парню, Хан порывается обнять его.
Ему самому радостно, да так, что он напрочь забывает про существование Минхо и нападает на друга со всей своей искрящейся искренностью.
«С тобой он почему-то самый счастливый», — хлопая по спине Сынмина, Джисон вспоминает, как эти двое вели себя вначале и как быстро они смогли найти правильные ключи друг к другу.
То, какой Хёнджин с Джисоном, можно было бы описать приглушёнными красками, напоминающими спокойствие и безопасность. А вот чтобы изобразить то, что происходило в моменты уединения между Хёнджином и Сынмином, не хватило бы всех ярких цветов этого мира.
Всегда мало. Слишком тускло. Отнюдь не радужно.
Хан продолжает обнимать друга и позволяет положить на своё плечо голову, которая у Сынмина тяжелела от мыслей о близком, но таком далёком человеке.
Счастье не может длиться вечно, и Ли Минхо об этом напоминает. Игнорируя Сынмина и образовавшуюся тихую идиллию, он берёт своевольно Джисона за запястье и ловко тянет к себе. Опять. Потерявшись в мыслях и немного потеряв контроль, Хан не протестует.
Не понимает.
— Нам пора.
А тут понимание проснулось. Джисон хмурится, но руки своей не забирает, наоборот, сам хватает наглого Минхо за тёплую ладонь и крепко сплетает пальцы, чтобы показать, кто тут главный.
— Да куда? Что? — Минхо не рассказывает о своих планах и вовсю тянет Хана к лестнице, удобно сжав чужую руку. Негласный спор, кто кого ведёт, выигрывает именно Минхо. — А ну не трогай меня! Слышишь, чудовище?!
Джисон отбивается, пока его тащат, но почему-то на губах держит лёгкую улыбку, потому что и сейчас он чувствует то же самое, что и в грёбаном кошмаре.
Тепло.
— Отстань! Убери свои руки!
Сынмин наблюдает за этим цирком, отойдя подальше со своей странной улыбкой. Он долго стоял так и прислушивался к удаляющимся выкрикам Джисона, который всё повторял и повторял «отпусти» и «отвали». А услышав что-то про поцелуй, парень даже осторожно посмеяться смог. Минхо его больше не пугал, тем более что он видел, как Джисон умело за себя постоял, и «обидчик» его не причинил ему зла в ответ.
Подобие спокойствия затесалось в складке между бровей от того, как Сынмин серьёзно нахмурился.
— Счастье у всех такое разное, — сам себе шепчет он и прихрамывая шагает прямо к двери, за которой прячется его счастье.
Счастье — это выбор, который иногда требует усилий, а возможность стараться и делать хоть что-то — это тоже счастье, доступное только живым.