"я не дам тебе дальше резать себя "
Тело Акумы всё ещё лежало на нём —
лёгкое, тёплое, тихое.
Словно он принадлежал этому месту.
Словно именно тут он чувствовал себя в безопасности.
На груди Курседа.
А сам Курсед не двигался.
Не хотел спугнуть.
Не хотел разрушить это странное, хрупкое, настоящее "сейчас".
Но одна мысль
не давала ему покоя.
Она жгла под кожей.
Скреблась изнутри,
словно что-то важное и тяжёлое,
что уже нельзя игнорировать.
“Он ведь… носит длинные рукава всегда.”
Курсед сжал губы.
Вспомнил тот день у доски.
Как рукав сдвинулся.
Какой-то урод засмеялся.
Как у Акумы дрогнуло лицо —
на долю секунды.
Но Курсед это заметил.
Там были шрамы.
Неглубокие, старые,
и, может быть, новые тоже.
Ему стало холодно от этой мысли,
несмотря на жар тела рядом.
“Он режет себя.
Он… сам себя причиняет боль.
И при этом — может так спокойно разговаривать.
Может улыбаться.
Может благодарить.”
Как?
Как можно жить с этим,
и всё ещё быть таким тихим, спокойным…
живым?
Курсед чувствовал,
как в груди что-то поднимается.
Нечто тягучее,
похожее на боль,
но с оттенком злости.
Не на Акуму.
На весь грёбаный мир,
что не заметил.
Что проходил мимо.
Что считал шрамы просто странностью,
а не криком о помощи.
Он осторожно посмотрел на запястье,
прижатое к его груди.
Пальцы Акумы были тонкими.
Чуть дрожали — даже во сне.
А кожа на запястье была скрыта тканью.
"Если бы я отогнул рукав —
я бы увидел, сколько боли в нём.
Сколько тихих вечеров, когда он не знал,
как иначе справиться.
Сколько одиночества."
Курсед зажмурился.
Он не имел права заглядывать туда.
Не без разрешения.
Не без доверия.
Но у него появилось другое чувство.
Более важное.
Желание помочь.
Настоящее.
Без принуждения.
Без ультиматумов.
Просто — быть рядом.
Он посмотрел на лицо Акумы.
Спокойное.
Уставшее даже во сне.
Слишком нежное для этого мира.
Слишком живое, чтобы резать себя ради тишины в голове.
Курсед впервые в жизни подумал,
что кому-то может быть больно настолько,
что лезвие кажется спасением.
И впервые подумал,
что он может стать чем-то другим.
Чем-то сильнее.
Чем-то — что не режет.
А держит.
Он не знал, как.
Не знал, что сказать.
Но знал точно:
"Я не дам тебе дальше резать себя.
Не потому что осуждаю.
А потому что ты не один.
Уже нет."
Акума всё ещё спал.
Его дыхание ровное,
чуть слышное.
Губы едва приоткрыты.
Пальцы на груди Курседа —
неподвижны.
Тёплая ладонь — будто якорь.
Словно он, Акума,
зацепился за него,
как за что-то единственное, что не тонет.
Курсед не мог отвести взгляда.
Он смотрел на лицо,
в котором было столько… тишины.
Такой, что не бывает у людей без шрамов.
Не тех, что на коже —
а тех, что глубже.
«Он пришёл ко мне.
Потому что никто другой не пришёл бы к нему».
Он впервые почувствовал,
что это не случайность.
Что Акума доверился именно ему,
пусть и не до конца.
А потом, будто гром среди ясного неба,
его пронзила новая мысль.
Та, от которой стало не по себе.
«Если тогда в университете я видел старые шрамы на его запястьях…
то, может быть, он больше не режет руки вовсе.
Может, он…
научился прятать это лучше.
Режет в других местах.
Где не заметишь.
Где случайный рукав не поднимется.
Где не увидят глаза одногруппников и не начнётся шёпот за спиной.»
Он сжал зубы.
Пальцы машинально дрогнули,
почти потянулись к рукаву Акумы —
но тут же остановились.
Нет.
Не так.
Не вторгаться.
Не копать насильно.
Не разрушать ту хрупкую ниточку,
которую они только-только начали тянуть между собой.
Курсед взглянул на его лицо.
Сонный, беззащитный.
Чёрные волосы падали на лоб.
А щека, прижатая к его шее,
была такой тёплой и мягкой,
что он едва сдержал движение —
вдохнуть в себя весь этот момент.
«Если он и правда продолжает,
значит, он до сих пор один внутри.
Даже когда рядом кто-то есть —
он не верит, что может быть услышан.
Принят.
Не осуждён».
И это сводило с ума.
Он не знал, что сказать.
Не знал, когда.
Но знал одно —
с того самого дня у доски,
с той первой искры в груди,
он хочет быть тем, кто сможет его вытащить.
"Ты не обязан больше прятать свою боль от меня, понял?" —
мысленно сказал он,
глядя в лицо,
которое начинал…
нет, ещё не любить,
но уже беречь.
Он осторожно провёл пальцами по волосам Акумы.
Чуть приподнялся на локте.
И, почти не дыша,
прошептал в пространство:
— Если ты не сможешь сказать…
Я всё равно останусь.
Акума не проснулся.
Но в его сне дрогнули пальцы на груди Курседа.
И тот почувствовал,
что это не конец —
а только начало.