"Дыши, я здесь"
04:27.
Комната Курседа.
За окном — проливной ливень. Глухой и равномерный, как сердцебиение в темноте.
Дверь тихо захлопнулась.
Акума стоял на пороге, словно не был уверен, позволено ли ему дышать здесь.
Курсед жестом указал на кровать. Сам сел на краешек,
оставив пространство — место выбора, не давления.
Акума молча опустился рядом.
Слишком аккуратно.
Как будто боялся сломать чужую реальность своим присутствием.
Он дрожал.
Свитер чуть сползал с плеча, пряча запястья. Колени были подтянуты к груди.
Пальцы нервно теребили ткань рукава.
Курсед украдкой смотрел на него.
Он чувствовал, как что-то в груди будто треснуло.
Этот мальчишка, который всегда казался тихим, будто отстранённым,
сейчас был — живым. Слишком живым. И слишком хрупким.
Акума пытался дышать ровно.
Сквозь сжатые зубы, слишком шумно, прерывисто.
Паника подбиралась к нему изнутри.
Он не смотрел на Курседа.
Глаза в пол. Лицо напряжённое.
Курсед… не знал, что делать.
Сказать что-то? Пошутить?
Отвлечь?..
Нет.
Он просто поднял руку и медленно — почти неуверенно —
положил ладонь Акуме на спину.
Тёплую.
Успокаивающую.
В ту же секунду,
словно что-то сломалось внутри Акумы.
Он вскинулся —
и вцепился в Курседа обеими руками.
Резко. Почти судорожно.
Голова прижалась к его груди.
Тело дрожало всем весом.
Он уткнулся в него, как будто боялся исчезнуть,
если не зацепится сейчас, прямо здесь, за реальность.
Курсед застыл.
От неожиданности, от жара этого тела, от сырого дыхания на своей майке.
А потом… просто обнял в ответ.
Не сильно. Не насильно.
Тихо. Как будто прижимал к себе всю уязвимость этого мира.
Он слышал, как Акума пытается дышать.
Срывается. Снова пробует.
Ладони сжимаются на его спине, цепляясь за ткань.
За окном — дождь.
Мир тонул в шуме ливня.
А в комнате было только это — дыхание.
И то, как два человека держатся друг за друга.
— Всё хорошо, — прошептал Курсед, даже не узнавая свой голос.
— Дыши. Я здесь.
Акума не ответил.
Но прижался крепче.
Словно эти слова… он ждал их. Очень давно.
“Тот же голос. То же слово”
Акума всё ещё прижимался к нему,
пальцы вцепились в ткань худи,
лоб уткнулся в грудь Курседа,
а дыхание — всё ещё дрожало, хоть и стало глубже.
Курсед держал его аккуратно,
словно боялся причинить боль,
словно боялся, что если пошевелится — тот исчезнет.
За окном дождь не стихал.
Тёмная комната была освещена только мягким светом от уличного фонаря, пробивавшимся сквозь жалюзи.
Прошло пару минут.
Тишина между ними не была неловкой.
Она стала укрытием.
И вдруг…
почти неслышный звук.
Тонкий, еле различимый.
Всхлип.
Курсед резко опустил взгляд.
Он почувствовал, как грудь Акумы дёрнулась.
И чуть позже — ещё один вздох,
уже прерывистый, сдавленный.
И потом…
Тихо,
почти неотличимо от шёпота,
словно выдох:
— Спасибо… — Акума не поднял головы.
Голос дрожал, как и он сам. — За тогда. И за сейчас...
Это было то же "спасибо",
которое он говорил тогда, робко, в коридоре,
после того, как Курсед впервые защитил его.
Только теперь оно весило больше.
Гораздо больше.
Курсед закрыл глаза.
Он чувствовал, как внутри что-то отзывается,
сначала незаметно, потом — сильнее.
Не жалость.
Не вина.
Что-то другое.
Глубже.
Он медленно, не спеша, обнял крепче.
Пальцы провели по лопатке Акумы — лёгкое, почти неуверенное движение.
— Я просто… — он замолчал, сглотнув.
Слова застряли в горле.
Что он мог сказать?
"Я не знаю, почему мне не всё равно"?
"Ты почему-то не выходишь из головы"?
"Ты такой тёплый, когда рядом, что страшно"?
Нет.
Он просто молча остался рядом.
Прошло, наверное, полчаса.
Акума постепенно успокоился.
Дыхание стало ровнее,
дрожь исчезла,
а пальцы больше не вцеплялись с такой силой в худи Курседа.
Он спал.
Тихо, с лёгким, почти неслышным сопением.
Маленький, сжавшийся комок хрупкости у него на груди.
Курсед лежал на спине,
не двигаясь,
словно боялся потревожить.
Он смотрел в потолок,
слушая дождь,
чувствуя, как сердце бьётся — странно медленно и спокойно.
Он не чувствовал себя в ловушке.
Не чувствовал паники.
Хотя по идее — должен был.
Он не привык к близости.
Но с Акумой… было иначе.
И вдруг —
во сне —
Акума шевельнулся.
Повернулся к нему боком,
медленно, как будто искал тепло во сне,
и…
прижался щекой к его шее.
Губы едва касались кожи.
Дыхание — тёплое, ритмичное.
Курсед замер.
А потом —
пальцы Акумы нашли его грудь.
Легли на неё, будто инстинктивно,
словно сердце Курседа стало для него чем-то знакомым.
Надёжным.
Ладонь была тёплая.
Лёгкая, как перо.
И всё же — от этого прикосновения у Курседа щемило в груди.
Он медленно повернул голову и впервые так близко посмотрел на Акуму.
Сонное лицо.
Спокойное.
Веки чуть дрожали.
Нос уткнулся в его кожу.
А губы... были чуть приоткрыты.
Он что-то невнятно шептал во сне.
Курсед чувствовал, как в нём поднимается ощущение,
которое он раньше бы назвал "опасным"… но теперь — нет.
Это было тихо.
Просто.
По-настоящему.
Он не знал, что будет дальше.
Не знал, как объяснить себе,
почему его рука сама потянулась,
и коснулась волос Акумы.
Осторожно.
Почти нежно.
Он не собирался разбудить его.
Просто… хотел убедиться, что он здесь.
Настоящий.