Глава 28
ЧОНГУК.
Треск вырывает меня из раздумий. Официант вернулся и, наклонившись над столом, зажигает вторую свечу. Первая пылает ровным пламенем, а деревянный фитиль усиливает звук горения.
Паника, подобно приливной волне, поднимается внутри, грозя снести меня с лица земли. Приступ внезапен, как это всегда и бывает. Борюсь с нехваткой воздуха, пытаясь подавить физическую реакцию, но я уже привык вести эту внутреннюю борьбу, сохраняя внешнее спокойствие. Отвожу взгляд от пламени и отчаянно пытаюсь вспомнить, на чем мы остановились, но в голове пустота.
— Скажи это, — начинаю я.
Подавляю порыв сбежать, спастись. По коже ползут мурашки, на затылке выступает холодный пот.
Лалиса смотрит на свечи, потом снова на меня. Подносит бокал к губам и делает большой глоток — слишком большой для вина такого качества. Пытаюсь сосредоточиться на том, как она крутит ножку между пальцами, не ставя бокал на стол.
— Я не виновата, — неуверенно говорит она.
Мое тело сопротивляется приказу сохранять спокойствие. Сжимаю руки в кулаки под столом, впиваясь ногтями в чувствительную кожу ладоней, заставляя мозг сосредоточиться на этой боли.
— Скажи так, будто сама в это веришь, — стиснув зубы, бросаю я.
Всегда удивляюсь, насколько ровно мне удается говорить в такие моменты. К счастью, не думаю, что она может понять, что происходит у меня внутри.
Я в шаге от того, чтобы вонзить нож в еще не зажившую рану на руке. Кажется, только такая сильная боль сможет отвлечь настолько, чтобы сидеть здесь и делать вид, будто внутри не творится полный разгром.
Лалиса игнорирует меня. Что-то неуловимое мелькает в ее взгляде, и она разом опустошает весь бокал.
Морщится, глотая горькую жидкость, затем неуклюже вытирает рот тыльной стороной ладони, размазывая красную помаду по щеке.
Карие глаза пристально следят за моей реакцией, когда она переворачивает бокал и накрывает им одну свечу. Ее ладонь ложится на дно бокала, вдавливая его в столешницу и перекрывая кислород, пока пламя медленно не угасает.
Одновременно с этим она смачивает языком кончики большого и указательного пальцев и тянется ко второй свече.
Подаюсь вперед, когда Лалиса сжимает горящий фитиль, но она никак не реагирует. Огонь гаснет так же легко.
Закончив, она хватает подсвечники, разворачивается и швыряет их в стену. Они разбиваются, разлетаясь десятками фрагментов воска и стекла.
Наблюдаю за ней, и странность этих действий заглушает панику.
— Если тебе не нравится запах лаванды, ты могла бы просто попросить официанта заменить их, — говорю я, стараясь придать тону нотку юмора.
Но в моем теле происходят резкие изменения. Напряжение резко покидает меня, будто его вытянули наружу. Сердцебиение замедляется, мысли утихают, и меня охватывает умиротворение, словно прежнего чувства тревоги никогда и не существовало.
Вместе с этим возвращается и ясность сознания.
— Ты не обожглась? — беру ее за руку и осматриваю пальцы. Мы оба игнорируем легкие нотки маниакальности в моем голосе. Большими пальцами стираю следы сажи, с облегчением обнаруживая, что ее кожа не покраснела и не покрылась волдырями. — Тебе следует быть осторожнее, — порицаю я. — О чем ты только думала?
Долгие мгновения Лалиса просто смотрит на меня.
Ее пристальный взгляд молчаливо блуждает по моему лицу, с неестественной легкостью разбирая меня на части. Постепенно ее глаза смягчаются, чего я никогда не видел прежде.
— У меня посттравматическое расстройство, Чонгук, — я не отвечаю, и она добавляет: — Ты думал, я не пойму, что с тобой происходит? — ее пальцы смыкаются вокруг моих. Она крепко сжимает их, будто не может отпустить. А может, это я цепляюсь изо всех сил? — Ты думаешь, я тебя не вижу?
Сердце подпрыгивает к горлу.
— Не знаю, о чем ты говоришь, — пытаюсь отдернуть руку, но она продолжает удерживать ее в своих.
— Пирофобия, — говорит она.
Я напрягаюсь.
— Нет.
— Да.
Рычу: — Перестань, Лалиса.
Но она, не дрогнув, продолжает: — Ты боишься огня.
Я резко вскакиваю. Дверь открывается, и появляется официант.
— Убирайся, — взрываюсь я.
Тот бледнеет и вылетает из зала, захлопнув за собой дверь.
Лалиса даже не оборачивается, не обращая внимания, что нас прервали. Я мечусь, как загнанный зверь, а она подходит ближе, вовсе не испугавшись моего выпада.
— Я заподозрила это, когда Рокко дразнил тебя зажигалкой, заставляя меня танцевать. Он использовал ее, чтобы сдержать тебя, не дать вмешаться. А на прослушивании ты строго запретил мне использовать пиротехнику в танцевальном номере, — объясняет она. — Но только сейчас, увидев твою борьбу, я поняла, что это настоящая фобия, а не отвращение, — она тянется к моей руке, которой я с ожесточением рву волосы, и осторожно опускает ее между нами. Я смотрю на наши соединенные руки, пораженный тем, что она способна успокоить меня одним лишь прикосновением. — Так что, да. К черту эти свечи.
Осознание того, что она сделала это, чтобы помочь мне, медленно доходит до меня. Виной тому все еще рассеивающийся туман в голове, не позволяющий быстро переваривать информацию.
Она выжидающе смотрит на меня, но я не могу заставить себя признать правду.
— Ты могла пораниться, — медленно говорю я. — Больше не проворачивай подобного дерьма.
— Нет.
Перевожу взгляд на нее.
— Нет?
— Нет, — спокойно повторяет она.
— Лиса...
— Если в клубе снова начнется стрельба, ты позволишь мне стоять там, не попытавшись снова спасти?
Воспоминание о том, как она застыла в ужасе в разгар перестрелки, яростной вспышкой проносится в голове. Новая волна гнева зарождается в животе.
— Конечно, нет.
— Тогда нет. Пока ты делаешь это для меня, я буду делать это для тебя, — открываю рот, чтобы возразить, но она прерывает меня тихим шепотом. — Я никогда не стану судить какую-либо часть тебя, Чонгук, особенно эту, и никогда никому не расскажу, — она кладет руку мне на сердце и смотрит в глаза, затягивая в тревожные глубины собственных. — С тобой все в порядке? Твое сердце все еще бьется так быстро.
Смотрю на нее, плененный красотой. Не внешней, хотя это неоспоримо, а тем великолепием, что сокрыто внутри.
— Это потому, что ты прикасаешься ко мне, cara.
Она мягко улыбается, а затем спрашивает: — Ты знаешь, что спровоцировало эту фобию?
Ее взгляд такой искренний, что подталкивает открыть секрет, о котором известно лишь немногим.
Глаза Лалисы темнеют, когда я начинаю расстегивать рубашку, медленно обнажая мускулистую грудь. Она отступает и снова садится за стол.
— Знаю, что прошу от тебя откровенности и честности, хотя сама этого не делаю. Знаю, что прошу поделиться, хотя сама отказываюсь. Это нечестно, признаю. Ты не обязан отвечать, если не хочешь, Чонгук, но не нужно отвлекать меня сексом...
— Ты хотела знать, почему я ненавижу своего брата? — перебиваю я.
Она моргает.
— Да. -
Вытаскиваю полы рубашки из брюк и срываю ее с плеч.
— Вот еще одна причина.
Поворачиваюсь, впервые показывая ей свою спину.
Воцаряется потрясенная тишина.
Она занимает мучительно долгие секунды, а затем раздается резкий скрежет стула о деревянный пол, наверняка оставивший глубокие царапины. Я тяжело сглатываю, гадая, не собирается ли она убежать от отвращения.
Но через мгновение чувствую ее за спиной. Ее пальцы неуверенно касаются изуродованной шрамами кожи.
— Что это? — тихо спрашивает она, ужас сквозит в каждом слове.
— Дело рук моего брата.
Пальцы Лалисы дрожат, когда она проводит по длинному вертикальному рубцу, началу большой буквы «Р», выжженной у меня на спине.
— Он... — кажется, она не может закончить предложение, поэтому делаю это за нее.
— Он заклеймил меня.
Позади раздается сдавленный звук, и я ненавижу то, что она меня жалеет. Ее пальцы повторяют контуры буквы вверх, через лопатки, вправо, туда, где она петляет вниз и тянется влево, а дальше вновь виляет вправо. «Р» покрывает почти всю спину.
— Он настоящий художник. Не спешил, — язвительно говорю я. — Годы пыток самыми разными инструментами: сигаретами, сигарами, лезвиями, кочергами, раскаленными прутьями — всем, чем можно прижечь. Больше всего он любил сигары. Кожа часто воспалялась, и он наблюдал, как я неделями мучаюсь от боли.
— Т-твой отец...
— Отец помогал, — с горечью усмехаюсь. — Такие пытки не сошли бы с рук, случись все без ведома родителей. А им было все равно. Рокко — наследник, я — запасной. Я был в его власти, и он мог практиковаться, когда хотел. Он жег меня, раны залечивались, и он делал это снова. Так продолжалось до тех пор, пока он не убил Сюзанну, и я, наконец, не ушел из дома, — рука Лалисы скользит по изуродованной плоти без страха. И эти прикосновения разрушают многолетнюю ненависть, которую питал к своему уродству. — Я мог бы сбежать, но, в конце концов, он победил. Страх огня живет во мне, сколько бы я ни старался его подавить. Это постоянное напоминание о том, что он все еще имеет надо мной власть.
От ее молчания сводит живот. Хотел бы я видеть ее лицо.
— Ты говорила, что шрамы не пугают те...
Лалиса перебивает меня, не дав договорить: — Я убью его, — шипит она у меня за спиной, и в ее словах столько яда, что мне требуется секунда, чтобы поверить, что это она их произнесла.
Поворачиваюсь и понимаю, что то, что принял за жалость, являлось гневом. Он яростно и неукротимо пылает в ее взгляде, такой сильный, что мне чудится, будто я вижу это живое пламя в ее глазах.
Ее ярость кажется всепоглощающей, намного превосходящей ту, что, по моим ожиданиям, она могла бы испытывать из-за меня.
Но за этим гневом я вижу еще и осознание нашей схожести. Нас обоих преследует боль, меня — физическая, ее — душевная.
Ее шрамы может и не видны, но это не значит, что их нет. Мы два сломанных фрагмента, которые никогда не должны были совпасть, но каким-то образом это произошло и начинает казаться странно идеальным.
Обхватываю ладонями ее лицо и стираю большим пальцем размазанную помаду на щеке.
— Его жизнь — моя, cara.
— Лучше надейся, что у меня не появится такой возможности, потому что, если она будет, обещаю, я убью его сама.
На этот раз мой смех вызван весельем. Но я тут же трезвею, замечая решительное выражение ее лица. Она абсолютно серьезна.
— Это моя вина, что Сюзанна умерла. Я должен был уйти до того, как он причинил ей боль, а не позволять усугублять...
— Тебе было восемнадцать! — вмешивается она.
— Я совершил ошибку, — мой взгляд становится жестким, а ладони крепко сжимают ее лицо. — Но я не повторю ее снова с тобой, cara mia. Я уже предупреждал тебя держаться от него подальше, но ты не слушала, а теперь ты знаешь, на что он способен. Держись от него подальше, Лиса. Подальше от его кабинета. Ты видела, что он сделал с собственным братом, а если он поймает тебя, то не просто убьет, он будет пытать тебя и наслаждаться каждой секундой, и на этот раз меня не будет рядом, чтобы спасти тебя.
Сердце замирает в груди при мысли о том, что Лалиса попадет в лапы Рокко и будет страдать от его рук. Ярость, какой я никогда не знал, захлестывает меня, перед глазами красная пелена, а в руках жажда крови, которую нужно утолить.
— Обещай, что не пойдешь к нему, — требую я. — Обещай, что будешь держаться подальше.
Лалиса поднимает руку и сжимает мою ладонь и, крепко держа, обещает: — Я буду держаться от него подальше.
Ее глаза смотрят глубоко в мою душу, убеждая в клятве, которую она дает, и умоляя поверить. Прижимаюсь к ее губам в обжигающем поцелуе с послевкусием вишни.
Отрываясь, мы улыбаемся друг другу, словно не знаем, что она только что солгала.