Поцелуй врага

— Ты поедешь в Академию Вечного Света, — с ледяным спокойствием произнесла тетушка, сцепив пальцы на коленях, будто каждое её слово было приговором.

— Да, тетушка, — тихо отозвалась Галатея, не отрывая взгляда от выцветших страниц старинной книги. Её голос прозвучал почти безжизненно, словно мысли были где-то далеко, вне этого тяжёлого разговора.

— Мне было чертовски сложно добиться для тебя места в этом заведении. — Голос женщины стал жестче, с нажимом на каждое слово. — Я вложила в это не только уйму усилий, но и весьма внушительную сумму.

— Да, я знаю, — снова отозвалась девочка, всё ещё не поднимая глаз. Её пальцы судорожно сжали края книги, словно в ней одной остался смысл.

— Ты будешь единственной девушкой в классе, — добавила леди, многозначительно вскинув подбородок, — и это означает, что тебе придётся быть вдвойне сильной. Умной. Неприступной. Иначе они тебя сожрут.
На это Галатея, чуть искривив губы в подобии улыбки, прошептала:

— Мне уже весело.

— Галатея, ты вообще меня слушаешь? — в голосе тётки прорезался раздражённый металл. Леди резко встала и подошла к племяннице. Каблуки застучали по мраморному полу, словно отмеряли последние секунды детской свободы.
Она склонилась над девочкой, заглянув ей через плечо.

Конечно. Как она и предполагала. Галатея снова спряталась в книге, как всегда в минуты тревоги и боли. Как будто старые сказания могли спасти её от будущего.

— Галатея Лаурескан! — выкрикнула она, словно выстрелила.

Девочка вздрогнула. Ресницы затрепетали. Она медленно закрыла книгу, будто прощаясь с последним убежищем. Затем подняла на тетушку глаза — глаза цвета тёмного янтаря, наполненные тоской и детским протестом.
И именно в этот миг она поняла: она уже ненавидит эту академию. С каждым словом, с каждым взглядом, с каждым ударом каблуков по холодному полу — ненавидит всей душой.

Он шёл по коридорам Академии Вечного Света с той ленивой, но выверенной точностью, которая свойственна только тем, кто с рождения знал вкус власти. Его шаги эхом отдавались в каменных арках, будто сама Академия склонялась перед ним в молчаливом поклоне. Мантия из чёрного бархата чуть колыхалась за ним, словно дым, а длинные, чёрные, как вороново крыло, волосы блестели в лучах полуденного солнца, пробивавшихся сквозь витражные окна. Время от времени он отбрасывал их назад плавным, почти небрежным движением руки — жестом, ставшим его фирменным знаком. В нём было всё: высокомерие, безразличие, власть.

Райден Вальмонтрейн. Имя, произносившееся в стенах Академии с благоговейной настороженностью. В свои восемнадцать лет он уже занимал пост главы студенческого совета — высшей структуры, над которой даже преподаватели порой не решались возвысить голос. Его слово в совете значило больше, чем целый трактат, подписанный ректором. Его мнения ждали. Его одобрения искали. Его гнева — боялись.

Он был лучшим. Не в том смысле, в каком слово "лучший" применяется к прилежным ученикам, нет. Райден был совершенством, выточенным словно из мрамора — холодным, безжалостным и невозможным. Его знания были обширны и глубокие, как омут; его магия — пугающе точна; его стратегия — как игра клинков, где противнику не оставалось ни малейшего шанса.

Происходивший из древнего и богатейшего рода Вальмонтрейн, чей герб украшал королевские залы, он был не просто знатным юношей — он был наследником влияния, денег, и, что куда важнее, абсолютной неприкосновенности. Его семья была приближена к самому королю, и не просто как союзники — как тень за плечом трона. Райден не скрывал своих амбиций: однажды занять второе место в государстве, стать правой рукой монарха... а может, и чем-то большим.

Король Смерти — так называли его в Академии. В глаза, разумеется, никто не осмеливался произносить это прозвище, но оно витало в воздухе, подобно заклятию. На него молились. Им восхищались. Его боялись до дрожи в коленях.

Он был безжалостен. Не прощал слабость. Не терпел дерзости. Его приказы исполнялись без промедления, его обид не забывали даже через годы. Один его холодный взгляд мог разрушить уверенность в себе, как карточный домик. Даже директор Академии — пожилой магистр с десятками лет опыта и влияния — не скрывал своего почтительного страха перед ним. Он, как никто, понимал, что из этого юноши вырастет не просто великий человек. Он вырастет тем, перед кем однажды склонит голову весь мир.

— Галатея Лаурескан, — с нажимом произнёс директор, скрестив руки за спиной и наклонившись вперёд над массивным письменным столом, — вы понимаете, что мы идём навстречу исключительно по личному настоянию господина Первого Советника? И только по этой причине вы зачислены... — он выдержал паузу, чтобы подчеркнуть абсурдность ситуации, — ...сразу на шестой курс.

Он произнёс последние слова так, будто они были пятном на его репутации. Его голос был тяжёлым, как свинец, а взгляд — острым, как скальпель.

Перед ним стояла девочка. Странная, слишком тихая для этого холодного зала с мраморными колоннами и портретами магистров. Слишком юная. Слишком... неуместная. Но при этом в её янтарных глазах горел внутренний огонь, и голос её, несмотря на возраст, прозвучал с неожиданной уверенностью:

— Да, господин директор, но уверяю вас, мои способности позволят мне быть на уровне с вашими учениками, — она говорила не смело, но твёрдо, и слова её не дрожали. — Поверьте, вам не придётся испытывать недовольство.

Секунда тишины. Затем тяжёлый вдох. Холодный взгляд.

— Я уже его испытываю, — коротко бросил директор, и его глаза скользнули по Галатее сверху вниз, как взгляд мясника на слишком худого телёнка.

Он видел перед собой всё то, что считал недопустимым в настоящем ученике Академии Вечного Света. Неуклюжая, слишком хрупкая на вид, почти ребёнок. И всё же — в ней было что-то, что мешало его презрению быть полным. Может, эта странная стойкость в позе. Может, этот взгляд, в котором чувствовалась не девичья робость, а выученная, выстраданная дисциплина.

— Типичный ангелочек из золотой аристократии, — пробормотал он себе под нос, не стесняясь. — Янтарные глаза, золотистые кудряшки, кожа, словно вырезанная из слоновой кости. Через пару лет превратится в очередную восхитительную леди... если, конечно, выживет в этом пекле.

Он откинулся в кресле и перевёл взгляд на женщину, стоявшую чуть в стороне — высокую, неподвижную, как статуя из белого мрамора.

— Леди Оливия Лаурескан, — голос стал чуть мягче, но сдержанно, как у человека, говорящего с кем-то, кого он боится обидеть, но не может не спорить. — Я всё же настаиваю на моём первоначальном предложении. Поверьте, Галатее будет куда более комфортно и безопасно на третьем курсе, в отделении леди Амальтии. Там она будет среди сверстниц, под присмотром наставниц, привыкших работать с юными девушками.

Он выдержал паузу и добавил:

— А шестой курс... это арена. Там нет милосердия. Нет пощады. И если ваша племянница допустит ошибку — даже малейшую — её растерзают. Фигурально. А иногда... и не только.

Слова его упали, как камни в воду. В зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь гулом магических часов над дверью и едва слышным скрипом перьев совы в углу кабинета.

Галатея молчала, но не сдалась. А леди Оливия, вся из ледяного достоинства, только чуть приподняла подбородок.

— Благодарю за вашу заботу, лорд Верлейн, — сдержанно произнесла Оливия Лаурескан, её голос звучал ровно, как натянутая струна, — однако наше решение продиктовано не личной прихотью, а категорическим требованием жениха леди Галатеи.

На мгновение в комнате повисла тишина, в которой даже пламя свечей, казалось, замерло.

— Я не желала бы сейчас оглашать его имя, — продолжила она, отведя взгляд к высоким витражам, где лучи солнца преломлялись в тяжёлом свете, окрашивая её лицо в красновато-золотые блики. — Но брачный контракт уже заключён. А прохождение полного курса обучения в Академии Вечного Света — одно из условий договора. Не подлежащее обсуждению.

Лорд Верлейн — седовласый мужчина с усталым лицом и глазами, в которых горел остаточный огонь молодости, — тяжело вздохнул. Он опустил голову, и на его лбу обозначилась глубокая морщина.

— Понимаю, леди, — произнёс он с тихой вежливостью, — однако должен признаться: я не одобряю вашего решения. Простите за откровенность, но девочке всего пятнадцать... если быть честным — на вид и того меньше. А на шестом курсе — юноши восемнадцати, девятнадцати лет. Поверьте моему опыту, среди них не все рыцари, как в романах. Стоит ли вам так рисковать ею?

Последнюю фразу он произнёс чуть мягче, почти с отеческой тревогой, будто говорил не с графиней, а с женщиной, которая вот-вот отдаст ребёнка в клетку с хищниками.

Но леди Оливия была из тех, кто не склонен к сомнениям. Она выпрямилась ещё больше — если это вообще было возможно — и с лёгким, почти небрежным кивком оборвала его:

— Лорд Верлейн, мы уже обсуждали этот вопрос. — Её голос был холоден, как сталь, закалённая в политике и придворных интригах. Затем она на миг перевела взгляд на свою племянницу, и в этих тёмных глазах промелькнуло что-то странное — не нежность, нет, скорее... расчёт.

Галатея стояла, опустив руки, словно статуэтка из хрусталя, хрупкая, но не сломленная. Голубое платье оттеняло её светлую кожу, придавая почти эфемерный вид. Однако даже в этой ангельской внешности читалась некая внутренняя сосредоточенность, будто под покровом кудрей и шёлка пряталась точённая острота клинка.

На мгновение её янтарные глаза широко распахнулись, зрачки дрогнули — реакция была, но крошечная, едва заметная. Только внимательный взгляд мог уловить это крохотное колебание: удивление. Или, может быть, даже тревогу. Впрочем, лицо её осталось непроницаемым.

Директор Верлейн заметил это. И, вопреки своей суровости, ощутил непрошеное уважение. Умение держать себя в руках — редкий дар. А уж в таком возрасте...

Академия Вечного Света. Само её имя звучало как заклинание. Это было не просто учебное заведение — это был ковчег будущего королевства, сердце, где выковывались судьбы. Здесь растили тех, кто должен был однажды стать министрами, советниками трона, главами военных орденов и тайных ведомств. Поступить сюда — значило получить золотой билет в жизнь, привилегию, о которой мечтали даже знатнейшие дома. Однако допускали лишь лучших из лучших, и то не без борьбы. Или... не без связи.

Карета медленно прокатилась по выложенной гравием дороге, поскрипывая рессорами. Колёса дробно отбивали ритм на булыжниках, пока за тонированным стеклом мерцал зелёный сумрак старого парка. Мощные стволы деревьев, возрастом не уступавшие самой Академии, тянулись ввысь, как стражи, молчаливые и всевидящие. Их кроны сплетались так плотно, что солнечный свет проникал лишь тонкими золотистыми копьями. Воздух был пропитан терпким ароматом сырой древесины и влажной земли — свежестью, в которой уже чувствовалась надвигающаяся осень.

Когда карета остановилась у подножия широких мраморных ступеней, Галатея вышла наружу, аккуратно придерживая подол голубого платья. Её взгляд, серьёзный и без тени восторга, медленно скользнул вверх — по гладким, мрачным стенам здания, упрятанного в тени древних листв. Академия была величественной и пугающе строгой: башни и шпили вздымались в небо, будто стремились пронзить облака, а камень, из которого были выстроены стены, казался пропитанным старыми знаниями и не менее старыми тайнами.

Вдали, по дорожкам между аллеями, прогуливались студенты. Их фигуры скользили среди деревьев, изредка слышался смех — лёгкий, но будто приглушённый. Казалось, даже радость здесь была подчинена правилам. Многие из них бросали на Галатею беглые взгляды — не дерзкие, скорее оценивающе-осторожные, как будто заранее пытались прочитать, к какому клану она принадлежит и представляет ли угрозу их положению.

У главных ворот её уже ждал мужчина — высокий, с сухим, аристократически вытянутым лицом и сдержанными манерами. На нём была строгая черно-серая мантия преподавателя, подбитая серебряной вышивкой у воротника. Его осанка говорила о человеке, привыкшем к дисциплине и субординации.

— Леди, следуйте за мной, — произнёс он сухо, но вежливо, склонив голову в легком приветствии. Не дожидаясь ответа, он терпеливо подождал, пока служанки торопливо выгрузили из багажного отсека два огромных чемодана, украшенных гербом дома Лаурескан. Он даже не посмотрел на них — слишком много он уже повидал таких девушек с фамильными гербами, чтобы удивляться.

— Вы будете размещены в Восточном корпусе, предназначенном для девушек. — Он начал идти по вымощенной плитке, легко, будто знал каждую трещинку в дорожке. — Однако все занятия вашей группы будут проходить в Башне Анкариуса. — Он сделал выразительный жест рукой, указывая на самое высокое строение Академии, возвышающееся на холме.
Узкая, словно игла, она уходила в небо, утопая в облаках, будто хотела сбежать от земли.

Галатея безмолвно проследила взглядом по направлению его указующего пальца и мысленно застонала. Судя по расстоянию, добираться до неё придётся как минимум полчаса, и это в любую погоду.

— Учебники я принесу вам лично, — продолжил преподаватель, ни разу не оглянувшись. — В дальнейшем вы будете посещать также библиотеку в башне. Увы, в вашем корпусе нет нужной литературы. Но не волнуйтесь, я уже договорился с библиотекарем. Вам разрешат брать учебники на ночь. Только, прошу, относитесь к ним с осторожностью — некоторые экземпляры старше королевской династии.

Они свернули в переулок, ведущий к внутреннему дворику, где стояли скульптуры бывших директоров, а воздух становился влажнее и прохладнее. Галатея шла за ним, чувствуя, как в её голове гудит от потока новой информации, а сердце замирает от осознания: всё, что было — осталось за воротами.

— Благодарю, лорд... могу я узнать ваше имя? — наконец вспомнила о приличиях Галатея, обратившись к сопровождавшему её преподавателю. Голос её прозвучал мягко, но отчётливо — точно выученная реплика на балу, где каждое слово имеет вес.

Мужчина резко остановился. Его шаги стихли, и он медленно обернулся, впервые действительно посмотрев на неё — не как на очередную юную аристократку с претензией, а как на человека. Его взгляд, поначалу сухой и рассеянный, стал пристальным и изучающим. Казалось, в этот короткий момент он просчитывал её, как уравнение, искал скрытые переменные за наивным выражением лица и шелковыми кудрями.

— Учитель философии. Бинар. — произнёс он негромко, сдержанным баритоном. — Ваше имя мне уже известно, леди Лаурескан.

Это прозвучало не как комплимент, но и не как упрёк — скорее, как признание того, что с её появлением в академической жизни уже что-то сдвинулось.

— Мне очень приятно с вами познакомиться, учитель Бинар, — ответила Галатея, чуть наклонив голову и одарив его светлой, открытой улыбкой.

Она прекрасно видела, как строгие черты его лица на миг смягчились. Невольно. Почти незаметно. Но она подметила это. И ей стало тепло от осознания: даже самый сдержанный человек не застрахован от силы простой человеческой доброты.

Права тётушка, — мелькнуло в её голове. — Улыбка — это сила. Иногда даже сильнее меча.

— Идёмте. — сказал он теперь заметно вежливее, с лёгкой теплотой в голосе. — Вот здесь ступень, будьте аккуратны. Камень скошен.

Он не стал подавать руку, но чуть замедлил шаг, позволив ей идти в более удобном ритме. Галатея последовала за ним с высоко поднятой головой, чувствуя, как невидимые стены Академии начинают понемногу её признавать. Здесь всё будет по-другому. Здесь она будет важной персоной — в этом у неё не было и тени сомнения.

И вот, наконец, её временное убежище: небольшая, но светлая комната на втором этаже. Окна выходили в старый сад, где между кипарисов и лавровых кустов струился лёгкий ветер, унося запах мха и летних листьев. Мебель — простая, но изящная: резная кровать с балдахином, письменный стол, шкаф, старинная этажерка с пустыми полками, ждущими учебников.

— Я сейчас же принесу вам книги, леди, — сказал учитель Бинар, остановившись у двери. — Полагаю, вам будет полезно начать читать уже сегодня.

Он поклонился и ушёл с тем же достоинством, что сопровождало его с первой минуты. Галатея осталась одна в комнате, в окружении снующих служанок. Они аккуратно и ловко распаковывали чемоданы, развешивали платья, ставили маленькие серебряные флаконы духов на туалетный столик. Галатея лениво следила за их движениями, всё ещё пребывая под впечатлением от первой встречи с преподавателем.

Но постепенно это ощущение сменилось другим — странным, горьковатым. Когда шум шелеста одежды стих, одна из служанок подошла к ней и с поклоном проговорила:

— Леди, мы закончили.

Это была Далия — младшая из двух, та, что всегда старалась лишний раз не дышать в присутствии леди Оливии, но теперь... в её голосе что-то дрогнуло. Галатея перевела взгляд с окна на девушек, стоящих у двери с опущенными головами.

Она вздохнула. Глубоко и обречённо.

— Хорошо. Ступайте в карету. Желаю вам лёгкой дороги... и передайте тётушке мою благодарность.
Обе служанки поклонились снова, низко, почтительно. А когда выпрямились, Галатея увидела их лица — и в их глазах отражалась настоящая, искренняя грусть. Не привычное снисходительное сочувствие, которое даруют младшим аристократкам на пороге нового этапа жизни, а настоящая боль прощания. Далия прикусила губу, едва не заплакав, а старшая, Илеана, отвернулась, чтобы не показать дрожащие плечи.

Они знали: год разлуки в этом месте — это целая жизнь. И что вернётся отсюда уже не та Галатея, которую они с детства одевали, укладывали спать и оберегали от теней.

А она... она внезапно ощутила страшную пустоту в груди.

Без них... будет ад.

И всё-таки не показала этого. Она улыбнулась — снова. Спокойно. Как учила тётушка.

— Сдалась вам эта Академия, леди, честное слово... — всхлипнула Далия, не выдержав больше сдержанности, — тут одни снобы! Ходят важные, как павлины, только и глядят свысока... И хоть бы жених у вас был красивый, чтоб хоть ради него стараться, так ведь и того нет! Зачем всё это?!

Её голос дрожал, в нём звучало не только возмущение, но и настоящая, жгучая тревога. Галатея стояла перед ней с неподвижным лицом, но внутри всё сжималось от боли. И всё же — в последний момент — она шагнула вперёд и резко, порывисто, заключила обеих служанок в объятия. Тепло их тел, знакомый запах духов и шерсти, слёзы на щеке Далии — всё это было таким родным, как будто часть её самой.

Но в следующую секунду она уже отступила назад, выпрямив спину и натянув невидимую маску спокойствия. Нет. Никто не должен видеть, что леди Галатея Лаурескан водит дружбу со своими служанками. Особенно здесь. Особенно теперь.

— Береги себя, Тея... — прошептала Далия, сморгнув слёзы и с трудом улыбнувшись. Затем, не выдержав, развернулась и быстро вышла из комнаты, словно боясь передумать.

Илеана, старшая, всегда строгая и немногословная, стояла чуть поодаль. Её подбородок дрожал, губы были сжаты. Она не сказала ни слова. Только поклонилась медленно, низко, глубже, чем позволял этикет. И выбежала следом, прикрыв за собой дверь слишком тихо, будто прощалась навсегда.

Оставшись одна, Галатея подошла к окну.

Сад за корпусом был залит бледным, почти холодным дневным светом. Карета с гербом Лаурескан уже отъехала от крыльца. Лошади неспешно тронулись с места, колёса скрипнули по гравию. Служанки сидели внутри — её последние близкие. Последние свидетели её прежней жизни.

Они уезжают, — мелькнуло у неё в голове, и сердце болезненно сжалось, — а я остаюсь.

Одиночество навалилось внезапно, как холодный плед, сброшенный на плечи. В горле встал ком. Это было не просто расставание — это было изгнание из детства.

Она медленно потянулась к лентам на своей голубой шляпке, пытаясь развязать узел. Пальцы дрожали. Обычный, механический жест — и всё же в нём она искала опору, хоть каплю спокойствия. Но даже это не помогло.
Её взгляд упал на новое платье, аккуратно развешенное на спинке кресла.

Серое. Ученическое. Без рюшек, без шелка, без изысканных вышивок. Суровое, простое, одинаковое для всех. Убогий кусок ткани, будто нарочно созданный, чтобы стереть индивидуальность.

Галатея вздохнула — медленно, как перед прыжком в холодную воду.

Она была приучена одеваться ярко. Бархат, бирюза, золото, перламутр, шелк — всё, что украшало её жизнь, теперь оставалось за высокими стенами Академии. Здесь не было ни платья, ни румян на щеках, ни заколок с гербом. Только знание. И борьба.

А это платье...

Оно было как клетка. Как приговор.

Она села на край кровати, всё ещё держа в руках снятую шляпку, и впервые за этот день позволила себе на мгновение опустить плечи.

Она уже потянулась к серому ученическому платью, приготовившись с тоской переодеваться, как вдруг раздался лёгкий, вежливый стук в дверь — не настойчивый, а скорее церемонный, с оттенком академической выученности.

— Войдите, — тут же откликнулась Галатея, стараясь, чтобы голос звучал приветливо и спокойно.

Дверь скрипнула, впуская в комнату фигуру учителя Бинара — всё в той же чёрно-серой мантии, с книгами под мышкой и всё тем же выражением строгой доброжелательности. За ним втащились двое юношей, еле удерживающих в руках громоздкие, перекошенные стопки книг.

Галатея сразу же улыбнулась, отступив от кресла и стремительно убрав со стола голубую шляпку — остаток её прежней жизни, теперь неуместный в присутствии будущих однокурсников. Стол освободился, и на его гладкую поверхность с глухим шорохом начали оседать фолианты.

— Так-с, — заговорил Бинар, с той особой манерой преподавателей, которые искренне наслаждаются порядком и логикой. — Здесь двадцать шесть учебников. Это — только на первый семестр. — Он сказал это с лёгкой улыбкой, будто хотел увидеть, как она отреагирует на этот вызов.

Галатея выдержала удар достойно, лишь слегка вскинула брови. Книги возвышались горой — кожаные переплёты, печати факультетов, плотная бумага с золотыми обрезами. Пахло чернилами, пергаментом и... будущими бессонными ночами.

— Завтра утром за вами зайдёт Сэм, — продолжил учитель, кивнув в сторону рыжеволосого парня, который всё это время стоял с приоткрытым ртом и буквально пожирал Галатею взглядом, — он ваш однокурсник и проводит вас в башню — ваш учебный корпус.

Сэм дернулся, как будто только что вспомнил, что у него есть тело и обязанности.

— Экскурсию по остальным корпусам проведу лично я, — добавил Бинар с почти торжественной улыбкой, которая стала, если это вообще возможно, ещё более широкой. — Иначе вас тут съедят.

Галатея изящно склонила голову, словно приветствуя посла. В её голосе звучал лёгкий музыкальный оттенок:

— Благодарю вас, учитель Бинар. — Она сделала изящный полупоклон, как подобает воспитанной дочери аристократического рода. — А ваш второй спутник тоже мой одноклассник?

Учитель обернулся, словно только сейчас вспомнил о втором юноше — высокий, смуглый, с задумчивым взглядом, Стефан почти не двигался всё это время, будто был частью интерьера.

— Да, это Стефан. — Лаконично кивнул Бинар. — Впрочем, вы со всеми ещё успеете познакомиться. Поверьте, в этой Академии знакомятся быстро... особенно если вы — тема для разговоров.

Его слова прозвучали иронично, но не злобно. Он поклонился, добавил:

— Не будем вас больше тревожить. У вас не так много времени, чтобы... хоть бегло взглянуть на эту груду знаний.
И с этими словами вышел. Сэм и Стефан, всё ещё ошарашенные не столько объёмом литературы, сколько самой новостью о появлении девушки на шестом курсе, поспешили следом. Один с замешательством, другой — с настороженностью. Их взгляды задержались на Галатее, как на явлении, которое вызывает больше вопросов, чем ответов.

Как только дверь аккуратно, почти церемониально, закрылась, Галатея подскочила и быстро повернула ключ в замке. Щёлкнул замок — и только тогда она позволила себе выдохнуть.

Она обернулась и подошла к столу. Массивная гора учебников возвышалась перед ней, словно баррикада между прошлым и будущим. Она провела рукой по корешкам, чувствуя пальцами рельефные буквы названий: История политической магии, Теория стратегического альянса, Философия власти в эпоху Распада, Математика судебных моделей, Боевые риторики и манипуляция сознанием...

Прощай, любимые исторические романы, — подумала она горько. — Привет, теория государственного предательства.

Галатея села, сложив руки перед грудой книг, и замерла. Впереди был долгий вечер, длинная ночь и... первый день новой жизни.

А улыбаться хотелось всё меньше.

Ровно в шесть утра — не минутой раньше, не позже — в её дверь постучали. Неуверенно, но с отчётливой пунктуальностью. Стук был аккуратным, как и всё в этой Академии — лишённым эмоций, почти механическим.
Галатея, всё ещё торопливо заправлявшая в скромное серое платье свою длинную косу, поспешно перешагнула через стопку книг и рывком распахнула дверь. Её пальцы неуверенно справлялись с лентой, и она всё ещё завязывала её на ходу — ту самую жёлтую ленту, которую упорно отказывалась снимать, словно маленький вызов унылому дресс-коду Академии.

На пороге стоял Сэм — рыжеволосый, слегка смущённый, но явно не лишённый обаяния. В серой форме он выглядел не столько строго, сколько странно потерянно — будто её появление сместило ось его привычной утренней рутины.

— Привет, — выдавил он, немного кашлянув в кулак. Его взгляд метнулся к её волосам. — Тебе... идёт даже это платье.

Галатея прищурилась и склонила голову, лукаво подмигнув:

— Здесь принято обращаться на "ты"? — произнесла она с таким аристократическим изяществом, что казалось — она только что сошла с балкона императорской оперы.

Сэм моментально покраснел и выпрямился, будто перед ним вдруг оказался не однокурсник, а сама принцесса:

— Простите, леди, конечно. — Он запнулся, смахнув невидимую пылинку с плеча. — В этом корпусе можно и на "ты", но... в учебной башне... вам, пожалуй, даже с жёлтой лентой не стоит появляться.

Он указал на свои волосы — ярко-рыжие, как пламя, собранные в низкий хвост и перевязанные чёрным кожаным ремешком. Практично. Без изысков. Его взгляд задержался на её ленте, но тут же скользнул дальше — на стол за её спиной, где аккуратной стопкой лежали розовые тетради, украшенные золотыми уголками, и небесно-голубая ручка с перламутровыми разводами.

Но особенно выделялась её сумка — алая, почти карминовая, из тонкой кожи, богато вышитая цветами и серебряными нитями.

— А чем этот учебный корпус так прогневал богов? — с ноткой насмешки поинтересовалась Галатея, проследив за его взглядом.

— Леди Галатея... — Сэм сглотнул, уже явно сожалея, что взял на себя миссию утреннего провожатого. — Ваша сумка... и тетради... всё это... боюсь, лорд Вальмонтрейн не одобрит.

— Кто? — переспросила она, с приподнятой бровью. — Разве директор носит не другое имя?

Сэм побледнел. Его губы чуть дрогнули.

— Это не директор, — произнёс он осторожно, будто боялся, что за ним наблюдают даже стены. — Это... хуже.

Он подошёл ближе и понизил голос:

— Райден Вальмонтрейн — глава студенческого совета. Фактически — лицо Академии. Он следит за соблюдением Устава с такой... ревностью, что даже преподаватели предпочитают ему не перечить. А за "нарушение академической этики" — даже в мелочах — можно попасть в немилость. А вы... — Сэм бросил взгляд на её алую сумку. — ...вся в цветах.

Галатея на секунду замерла. В её янтарных глазах вспыхнул огонёк — не страха, нет, а скорее дерзкой заинтересованности.

— А этот... лорд Устава... часто лично следит за сумками и лентами? — с преувеличенной невинностью спросила она.

— Он не пропускает ничего. — Сэм почесал висок. — Один парень как-то пришёл на лекцию с золотыми пуговицами вместо стандартных — на следующий день его перевели на подготовительный курс... без права возврата.
Наступила тишина.

— Фанатично. — задумчиво протянула Галатея, скрестив руки. — Интересно. Очень... интересно.

Она весело улыбнулась — легко, искренне, почти по-детски, но в этом свете был какой-то дерзкий, уверенный отблеск. Та самая внутренняя искра, которой часто не хватало взрослым, увязшим в правилах и статусах.
Сэм, пойманный этой улыбкой, не смог не ответить — его губы дрогнули, и неожиданная тёплая улыбка озарила его лицо, смягчая углы. Он смущённо потупил взгляд, но в голосе уже чувствовалось, что он чуть-чуть расслабился.

— А нам не страшен злой Вальмонтрейн, — прошептала Галатея заговорщически, склонившись чуть ближе, как будто доверяя ему страшную тайну. — Не съест же он, в конце концов. Хотя... кто знает.

И, не дожидаясь его реакции, она резко выпрямилась и бодро заявила:

— Идёмте, Сэм. Мы же не хотим опоздать? Здесь, я так понимаю, за это головы снимают?

Смеясь, она вышла в коридор, и её смех прозвучал, как колокольчик — живой, звонкий, нарушающий утреннюю тишину академического корпуса.

Коридор уже начинал оживать: повсюду мелькали тени девушек, шуршание юбок, хлопки дверей, приглушённые восклицания.Особенно бурное движение царило у комнаты с гравированной табличкой «Одетт Фарвель» — Галатея успела мельком познакомиться с этой яркой брюнеткой накануне вечером, когда та заглянула с вопросами о платьях и сплетнях.

И как только Галатея появилась в дверном проёме, раздался радостный крик:

— Вот она! Галатея! — размахивая щёткой для волос, воскликнула Одетт. — Это та самая леди, про которую я рассказывала! Она будет учиться в Башне!

Всплеск женского интереса был почти осязаем. Несколько девушек в халатах резко обернулись, кто-то даже приподнялся на носочках, чтобы получше разглядеть "ту самую". Послышались возгласы, ахи, приглушённые шепоты.

— Сочувствую... — хмыкнула одна из них, с тонкой ухмылкой на губах. — Башня — это ад.

— Да у тебя хватит духа? Там ведь даже спать некогда! — бросила другая, с наигранной заботой.

Но в их взглядах сквозила не только тревога или сочувствие. Там, в глубине, читалось то, что знакомо всем девушкам с детства: любопытство, зависть и опасение. Потому что новая, красивая, хорошо воспитанная — и сразу в Башню — значит, особенная. А это всегда раздражает.

Галатея выровняла осанку, чуть вздёрнула подбородок и с той же лёгкой улыбкой, не нарушая учтивого тона, произнесла:

— Приветствую вас, милые дамы. — Она склонила голову с грацией воспитанницы придворной школы. — Зайду к вам вечером. Всё расскажу. И даже то, чего знать не стоит.

Кто-то хихикнул. Кто-то тихо восхищённо выдохнул. Даже те, кто только что саркастически бурчал, теперь не сводили с неё глаз.

— Ловлю на слове! — подмигнула Одетт, перекидывая волосы через плечо. — Не вздумай сбежать. И мы ждём с подробностями, особенно... насчёт Вальмонтрейна.
Имя повисло в воздухе.

Некоторые девушки сразу отвели глаза, будто не желая даже мысленно произносить это имя.

Галатея рассмеялась тихо, почти в себя, и кивнула Сэму:

— Ну что, гид, выведи меня в ад. Я, кажется, готова.