Белые пешки

«Любая болезнь имеет историю, и пора рассказать нашу. Вернуться на два месяца назад, в теперь уже мертвую нормальность. Потому что то, что раздули СМИ о "русских туристах-героях на загнивающем безответственном Западе", рвотно. Потому что не все из этого правда. И потому что, в конце концов, вы заслуживаете это знать. Потому что мы друзья.

***

Чтобы Марти набралась сил перед вузом, родители не придумали ничего лучше безудержных увеселений и оргий: подарили ей отдых на Ривьере, в популярном курортном городе L. Его Честь решил отправить туда и меня. План, ушедший на год в подполье, вышел на новый виток; в ход пустили сценарий самой дешевой комедии, какую можно было выбрать. Иначе почему мы с Марти обнаружили, что нам предстоит жить в номере для новобрачных?

Семь баров, пять бассейнов, тир, сауна, павлины, разгуливающие по парку. Дискотеки, минимум культурного досуга, сплошной праздник желудка, печени и гениталий. Все должно было быть идеальным, но у жизни оказались иные планы. Комедиям она объявила войну.

Мертвых павлинов нашли однажды утром на парковой дорожке. Другие птицы передохли за три дня; все побережье было серым от трупов чаек. Панику не подняли, мало ли что бывает при современной экологии. А потом в городе зарегистрировали первый случай заболевания у человека.

"Нулевым пациентом" была официантка пляжного кафе. То, чем она заболела, поначалу приняли за ветряную оспу, хотя в данных значилось: она ее уже перенесла. Но кожа покрылась знакомой сыпью, проявились узнаваемые симптомы: тошнота, слабость, ломота в теле. Врачи тонули в типичном туристическим мусоре ― переохлаждениях, пьяных ушибах, отравлениях. Им было не до ветрянки, даже повторной. Женщину не госпитализировали.

Пошли осложнения: взлетела температура, начался мокрый кашель, в котором быстро появились сгустки крови. Сыпь превратилась в абсцессы, их отказались вскрывать сразу. Лимфатические узлы вспухли, потом еще и загноились. Спустя день официантка захлебнулась кровью. Спустя еще день оказалось, что осматривавший ее врач заразился.

"Единичный случай" быстро обрел иной статус. Два больных, на следующий день ― десять. К концу первой недели обозначились модификации: сыпь и абсцессы появлялась не у всех; не все умирали от кровоизлияний. Кто-то болел легко. У кого-то быстро развивалась пневмония. Речь уже шла не о десятке ― о сотне. Но все напоминало роман Камю, который любит Марти, "Чуму". Казалось бы, полвека прошло; казалось бы, та книга была не о реальной эпидемии, а о фашизме, изображенном отвлеченно. Но вышло до смешного похоже: очень поздно спохватились. А еще в L. было всего три нормальных больших больницы на почти двадцать тысяч человек. И не везде были готовы к серьезной массовой инфекционке. Тут все затачивали под туристов.

Власти запросили помощи. Но столица занималась подготовкой ко Дню взятия Бастилии и борьбой с лесными пожарами в другом конце страны. Обещали прислать медиков, но не сейчас, а когда соберут совещание, рабочие группы, что-то еще. А пока на всякий случай прислали войска. Чтобы "не впускать и не выпускать". И добавили чисто русское "авось" для медиков: "Попробуйте справиться сами. Разворачивайте госпитали в отелях, отстреливайте птиц, велите людям носить маски и сидеть дома. Как не хватает масок? Как не хотят сидеть?".

Уехать мы не успели. Многие до появления военных вообще ничего не знали, слишком наслаждались жизнью, местные новости не смотрели. В один из последних дней отпуска нас просто поставили перед фактом: никуда мы не летим.

Кстати забавно: при всей провальности противодействия эпидемии, в одном Запад таки оказался Западом. Закон там правда один для всех. Из L. никого не выпустили, и плевать, чей я сын и чья Марти дочь. Мы и не дергались, а вот родители ― да. Но все, что покинуло город, ― образцы вируса, отправленные в сторонние лаборатории. Туда, где могли помочь с вакциной или препаратами.

Погода резко испоганилась. Стало холодно, дождливо; небо словно затянуло грязными медицинскими бинтами; солнце за ними напоминало гной. Последние птицы исчезли с пляжей. Люди с улиц, наконец, тоже. Самолеты все не летели, столица что-то решала. Много врачей уже заразилось. Больницы переполнялись. Лекарства заканчивались и по-прежнему помогали единицам. С моргами в L. тоже была проблема. Из города стали частично выпускать труповозки ― подтвердилось, что мертвые тела перестают быть заразными через шесть часов.

Я так устал от всего этого дерьма, что решил принять в нем участие: записался в волонтеры. С моим, даже неполным, образованием, меня охотно взяли.

Впрыскивать препараты и вскрывать абсцессы было после ординатуры достаточно легко. Врать ― нет. Когда я шел учиться, я воображал себя эдаким врачом-циником, режущим пациентам правду-матку. Идиот. Без утешений никак. Но врать, когда кто-то плачет, харкает кровью, цепляется за твой халат, в вузе не учат. Наверное, такое приходит с опытом. Завкафедры недавно тоже так сказал.

За мной увязалась Марти. Это напрягало. У нее медобразования не было, но она сказала, что в этой неопределенности, да еще и боясь постоянно за меня, свихнется. Я ее понял, но продолжил отговаривать. И тогда она пробормотала: "Кирилл, я тоже хочу помогать людям. Я могу хотя бы мыть полы". И я осознал, что, не полюби я ее с первой встречи, полюбил бы здесь.

Но это была бы уже другая любовь».

Все пахло гноем, даже воздух из приоткрытого окна. Гноем сочились вздохи с койки ― пока ровные, но поверхностные. И гноилось каждое сдавленное «Не могу...».

― Давай, Марти, ― повторил Кирилл. ― Два крестообразных надреза. Здесь.

Он видел только ее пустые глаза над респиратором. Потом она снова опустила взгляд на лежащего. Доктор Тревиль. Болезнь спрогрессировала у него очень быстро, буквально за смену. Судя по тому, как он смотрел сейчас на своих недавних подопечных, он их не узнавал. У него была температура почти 40. Неудивительно.

― Марти, ― позвал Крыс и сказал идиотское: ― У него фамилия как у того капитана мушкетеров. Но он наш капитан. И он верит в тебя. Помоги ему. Просто вскрой этот...

Марти покачнулась и зажмурилась. Крыс стиснул зубы.

― Он скоро начнет задыхаться. Нужно закончить сейчас. Я очень вымотался, у меня дрожат руки.

Марти открыла глаза, выдохнула. Крепче сжала ланцет, поднесла его к натянутой воспаленной коже. Блямба абсцесса напоминала присосавшегося к горлу инопланетного паразита. Марти видела их уже сотни. Но охнула и опять зажмурилась.

― Так ты ничего не сделаешь, ― пробормотал Кирилл.

Марти всхлипнула ― респиратор приглушил это. Она все стояла, тупо разглядывая уродливое пятно на горле человека, который еще недавно смеялся и ел с ней чипсы. Луи Тревиль, немного похожий на пожилую версию Левы, был отличным врачом. И «был» вот-вот могло стать словом из некролога. Но вразумлять, настраивать, понимать Марти больше не было сил. Кирилл сдался, отошел и тяжело опустился на соседнюю койку.

― Ты вызывалась работать сама.

― Я... ― начала она.

― А зачем? Повыпендриваться потом перед подружками? Еще и этим?

Получилось злобно и тускло. Марти вздрогнула, на всхлипов больше не раздалось. Кирилл провел рукой по лицу, пытаясь справиться с дурнотой: неделю спать по два-три часа оказалось непривычно. Ему было стыдно. Но, не поднимая головы, он сказал:

― Давай не будем тратить время. Ни его, ни друг друга. Иди, я сейчас сам...

По палате разнесся хриплый вскрик. Крыс медленно отвел руку от лица, потом поднялся. Так же медленно он подошел к Марти, склонившейся над Луи. Из полости текла, заливая рубашку, темная жидкость с примесью сукровицы. Доктор потерял сознание; только подбородок иногда вздрагивал. Но он все еще дышал.

― Отлично, теперь бери марлю... ― пробормотал Кирилл. ― Надо дренировать.

Марти, белая как смерть, молча, как-то механически разжала пальцы. Ланцет упал в ванночку с дезинфицирующим раствором. Крыс нерешительно улыбнулся.

― Прости, я... сказал лишнее.

Треснуло что-то в голосе. И, кажется, между ними. Но тут Марти улыбнулась взглядом и отставила медицинскую ванночку подальше. У нее теперь тоже тряслись руки.

― Ты прости. Вот слабачка. Избаловалась, правда?

― Марти...

― Избаловалась.

И она начала дренировать гнойную полость, больше не глядя на него.

«Иногда мы правда кого-то спасали. Нас полюбили коллеги. Мы были здоровы. Нам хватало СИЗ. Но ко мне ― и к Марти тоже ― часто приходило ощущение, что мы умираем, как все, просто медленнее. Потому что все зря. Потому что мертвых больше, чем выздоровевших. Потому что ресурс исчерпаем и не восполним. А потом появился он».

Шаги гулко отдавались по коридору. Каждый напоминал то ли выстрел, то ли падение тяжелой капли в пещере. Больница святой Моники ― длинная, приземистая, с серыми стенами ― и вправду ее чем-то напоминала.

― Как пусто... ― Марти поежилась. ― Будто все умерли.

Крыс поднял голову. Под потолком были энергосберегающие лампы. Их приглушенное стрекотание действовало на нервы: казалось, за штукатуркой затаилась какая-то тварь и скребется, наблюдая и выжидая момент, чтобы накинуться. Дикие мысли. Наверное, от недосыпа.

― Отойди.

Марти потянула Кирилла к стене. Мимо прогрохотала каталка с больным. Ее толкала девчонка со светлыми волосами, тоже русская, из санитарок-добровольцев.

― Испуганная такая... а помнишь, как она в бикини перед бассейном валялась? ― Марти посмотрела ей вслед. ― Розовом таком...

Это было как в прошлом веке. Кирилл натянуто улыбнулся и бросил:

― Поменьше смотри на чужие бикини. Мы пришли.

Он указал в сторону кабинета. На двери поверх таблички «Психотерапевт» был криво приклеен куском скотча белый лист. Подойдя ближе, Крыс различил надпись: «Координатор волонтерской службы». Марти повернула ручку и открыла дверь.

Основную часть помещения загромождал шкаф с картотекой. О том, что в комнате раньше обитал психотерапевт, напоминали только пасторальные пейзажи на стенах и низенькая кушетка. За столом ― офисным, обшарпанным, явно «неродным», ― сидел рыжий взлохмаченный мужчина с длинным носом, к кончику которого съехали очки для чтения. Его внимание занимала большая конторская тетрадь.

― Вячеслав Александрович? ― удивился Кирилл.

Мужчина снял очки, поднял светлые холодные глаза и присвистнул.

Вячеслав Александрович Дорохов из Челябинска отдыхал в одном отеле с Марти и Крысом. Они познакомились в первые дни отпуска, улетать должны были вместе и одновременно получили новость о «заточении». Шумный веселый доктор Дорохов фанатично любил свою работу. За полторы недели он щедро поделился десятком рассказов о буднях своей больницы и военного госпиталя, где практиковал в молодости. В довесок ― множеством баек из мировой медицинской истории.

― Ого! Какими судьбами? ― Дорохов приветственно помахал. ― Я думал, вы все-таки вырвались...

― Не смогли.

Дорохов утомленно потер лицо, помятое, как после запоя.

― Скверно. Здесь сейчас небезопасно. А я вот потихоньку помогаю. Вы на осмотр, что ли? Вам в кабинет...

― Мы волонтеры. ― Марти слегка улыбнулась. ― Нас перенаправил сюда доктор Тревиль, сказал, в «Монике» мало людей. Вроде нам надо зарегистрироваться.

― Будем работать вместе, ― добавил Крыс. ― Радует, что хоть одно знакомое лицо.

Дорохов, явно пытаясь прогнать сонливость, активно замотал головой.

― Я в третьей больнице, южнее. Просто кое-что завез, делал об этом запись. Заодно должен поговорить с местным координатором. Он сейчас придет, он вас и... О, Рейнальд! ― Трясти головой Дорохов мгновенно перестал, принял солидный вид, уставился Кириллу за спину. ― Бонжур-бонжур-бонжур!

Крыс обернулся. Смуглый молодой человек прикрыл дверь, пересек помещение и повесил косуху на спинку стула ― просто небрежно поменял ее местами с висевшим здесь же медицинским халатом; жест был почти неуловим. Даже когда халат оказался на плечах, незнакомец продолжал напоминать скорее заезжего байкера, чем врача. Кирилл и Марти с любопытством таращились, как он подвязывает волосы тонкой резинкой. А Вячеслав Александрович уже подскочил:

― Доктор Флейшар! Вас-то мне и надо!

И он продолжил трещать по-русски, жестикулируя почти перед лицом «байкера». Тот слушал, время от времени кивая, но не отвечал.

― Он же иностранец... ― шепнула Марти и окликнула: ― Вячеслав Александрович! Он не понимает ваших...

― Понимаю, ― четко, хоть и с акцентом ответил доктор, поворачиваясь к ним.

Мартина открыла рот, но с ответом не нашлась.

― Рейнальд ― наше золото! ― Вячеслав Александрович радостно выглянул из-за плеча доктора. ― Один из лучших специалистов города и на четырёх языках шпарит! Его сколько-то-раз-прабабушка танцевала еще на балах у Романовых!

Крыс тем временем рассматривал незнакомца. Спортивного сложения, лет тридцати или чуть меньше. Прямые длинные патлы, татуировки-браслеты под сгибами локтей: видны даже сейчас, из-за засученных рукавов. Лицо скуластое. Интересные глаза: чуть раскосые, как у Марти, но карие. Взгляд ясный, твердый, вызывающий. Наверняка часто нарывается на драки. Именно такой взгляд вызывает гопнический вопрос «Че зыришь?».

Крыс почему-то ожидал, что при упоминании корней доктор скривится и отпустит колкость. Но тот лишь рассеянно улыбнулся, пожал Дорохову руку и, пройдя к столу, склонился над тетрадью. Прочёл запись, начал было перелистывать страницы...

― Рей, ― окликнул Дорохов. ― А запишите за собой этих двоих. Кирилл Романов и Марина Лукина. Считайте, мои протеже, рекомендую. Кирилл наш коллега. Он из медицинского института.

Флейшар поднял голову и уставился на Крыса и Марти этим своим отталкивающим взглядом. Приподнял бровь и заявил:

― Только при условии, что не сбегут.

«Он закончил Сорбонну, мог работать в Париже, но выбрал это. Рай, превращающийся в свалку, стоит только уйти с отельных линий. Звучит не очень. Но почти у любого, даже европейского курортного города, где все работают в обслуге, грязная изнанка. Ветхие окраины. Лачуги, а то и трейлеры. Брошенные пристани. Сомнительные арабские магазинчики. Красиво живут здесь только туристы. Местные чаще выживают, создавать красивую жизнь себе им некогда.

Рейнальд отлично знал эти места и готовился к худшему с самого начала, не ожидая хорошего от столицы. Он оказался прав, хотя не во всем. Например, насчет нас он ошибся и долго не желал этого признавать.

Он вообще оказался сложным человеком. В нем смешалось несколько менталитетов, и результат был хлеще коктейлей Зиновия. Внешность и манеры француза. Уравновешенность и педантичность англичанина. Иногда ― русская резкость. Иногда ― замкнутость азиата. Он нас взял и вроде был доволен нашей работой. Обучал, не повышал голоса. Позволил звать себя Реем. Но официальное "вы" висело в воздухе, даже когда мы говорили по-английски. Он старательно отгораживался и не принимал нас всерьез. У него был какой-то запущенный синдром одиночки. И первое время меня занимало, видит ли вообще это бревно в кожаной куртке кого-то, кроме больных. Трудоголик. Сноб. Зануда. Так я думал, когда он в очередной раз, не здороваясь, швырял нам список адресов, по которым надо ехать, или давал разнарядку по палатам, а затем уходил. Опять же, не прощаясь.

Марти, которой Рей понравился, то кокетничала, то заискивала, но зря: обычно на нее обращали не больше внимания, чем на вешалку в кабинете. Мне казалось, Рей мастерски создает такой климат в коллективе, чтобы, делая нужное, люди ощущали себя совершенно не нужными. Но это только мне: коллеги любили его. И когда, будто переключив вдруг программу, Рей в конце смены слабо улыбался, говорил мне "Спасибо" или приносил Марти кофе, я их понимал.

Я не подозревал, что скоро все изменится и что у всех больших перемен есть имена. Нашу звали Кристин, ей было четыре года, и она была чем-то похожа на Асину мелкую, на Линку. Только чернокожая.

Рей сам привез Кристин с окраины. Она подхватила заразу от бабушки, но за помощью родители не обращались слишком долго. Когда Кристин забрали, было поздно. Она захлебнулась кровью прямо на наших глазах.

Марти в тот день снова проводила дебильные параллели. Она сказала: "Как у Камю. Там мальчик вот так умер, только мне не было так страшно". И я сорвался. Впервые в жизни я начал на нее орать.

Что ад вокруг нас не похож на книги.

Что жизнь ― в принципе не книга, какими бы правдивыми книги ни были.

Что, если отгораживаться от реальности книжными сравнениями, вонять гноем меньше не станет, и ей пора бы это уяснить, пока она еще жива.

И что, в конце концов, смерть ребенка ― не красивый литературный образ.

Это наша с ней новая реальность. И наша вина.

Мы даже не поссорились. Марти так вымоталась, что ей, кажется, было плевать, сделали ей больно или нет. Она пробормотала только: "Извини".

И, может, на самом деле она все понимала лучше меня».

― И... иди, тебе надо отдохнуть. Сейчас моя смена.

Она старалась не смотреть на дверь палаты, разглядывала свои руки ― уже вымытые, уже без перчаток и опять трясущиеся. Крыс, по-прежнему тяжело дыша, огляделся.

― Где Рей?

― Ушел, ― тихо ответила Марти. В другом конце коридора загрохотала каталка. ― Кирилл, ее сейчас уносить будут. Я сделаю запись. И позвоню ее маме. А ты...

Она отвернулась. Он к ней не приблизился.

― К часу я тебя сменю.

Марти прятала глаза, но он знал: слез там столько же, сколько было у девочки. И если та даже не смогла до конца понять, почему умирает, то Марти прекрасно знала, что ее убивает. Убивает прямо сейчас и будет убивать еще долго.

― Спасибо.

Сволочь. Он никогда бы так не поступил раньше. Но сил быть собой прежним не было. Кирилл развернулся. По лестнице и холлу он почти бежал, под дождь выскочил как черт из табакерки. И закричал. Во дворе было несколько «скорых», были и водители, и врачи. Никто даже не повернулся. Тут было можно; не то чтобы принято, но можно. Танцевать, когда кто-то шел на поправку, кричать, когда умирал.

На улице ― мокрой змее, уползающей к серому морю ― он остановился отдышаться, но тут же наоборот ускорил шаг. Впереди темнела знакомая высокая фигура, без куртки и без зонта. Рей уходил от больницы быстро, опустив голову и не оборачиваясь. Кирилл догнал его и осторожно тронул за плечо.

― Вы домой? Почему без мотоцикла?

― Мне... лучше не управлять сейчас транспортом. ― Рей откинул со лба прядь волос.

Кирилл, кажется, уловил легкий запах алкоголя. Видно, подозрение отразилось на лице, потому что тонкие губы доктора недовольно поджались.

― Успокоительное. Да, на спиртовой основе. Вам бы тоже посоветовал принять и не играть в морализаторство. Еще работать.

― Это ваше дело, ― спешно отозвался Кирилл.

Он почувствовал себя неловко. Кажется, и доктор тоже. Он прибавил мягче:

― Или хотя бы пройдитесь. Голову проветрите немного.

Некоторое время они шли молча. Все ближе к морю, все лучше дома. Свалка превращалась в рай, но рай был мертв: ни души, даже ни одной подсвеченной витрины. Зараженный город беспробудно спал. Целовать и будить его было некому.

― Пожалуй... ― снова раздался вдруг тихий голос Рея, ― мне пора извиниться перед вами и вашей подругой, Кирилл. Вы очень сильные. Спасибо вам.

Крыс только дернул плечом, мол «Окей, нет проблем». Он ненавидел такие моменты, а еще почему-то в очередной раз подумал о раздражающем «вы». С этим странным французским доктором Крыс вообще ощущал себя младше лет на десять. А извинения, признания... Смерть их обесценила. Кирилл больше их не хотел и не ждал.

― Простите, но... как вы? ― спросил он, резко меняя тему. ― Вообще держитесь?

Рей вскинулся. Крыс успел заметить: на лице появилось знакомое надменное выражение. Почти сразу оно сменилось таким же знакомым отчуждением.

― Да. Конечно. Иначе никак. А вы? Наверное, переживаете. Кристин...

Кирилл стиснул зубы. Накатила желчь. В первую встречу Рей говорил с ним и с Марти снисходительно, как с детьми; дальше ― равнодушно; в последние дни ― слегка смягчился, но близко упорно не подпускал. А теперь что? Царски решил, что должен пожалеть и подбодрить? И даже не спросил, нужна ли эта жалость.

― Нет, я не переживаю, ― ровно солгал Крыс. Он вспомнил, как ерничал, знакомясь с Марти, и включил именно эту манеру. ― Я слишком стар. Это лишь очередная жизненная несправедливость. Жизнь вообще ― штука непростая, не заметили? Кусается.

Рей остановился как вкопанный. Кирилл живо представил: в бытность байкером он, наверное, так застывал, когда кто-то его задевал. Но, судя по собственным скупым рассказам Рея, с байкерством покончено. И лучше ему выключить этот взгляд «я тебя сожру», не на того напал.

― Да, ― наконец заговорил доктор. ― Но не время рассуждать об этом.

― Да все равно.

― Что ― все равно?

― Всё, ― усмехнулся Крыс. Руки Рея сжались в кулаки. ― Да, девочку жалко, но...

― Но некогда принимать это близко к сердцу. Нужно экономить ресурс. Да?

Рей снова говорил ровно, разжал кулаки. Кирилл мысленно восхитился и тут же обозвал себя кретином: а собственно, зачем провоцирует, на что проверяет? Но его продолжало нести:

― Мертвых считать лучше на бумаге. Теперь это просто имена наших ошибок. Уверен, вы знаете это лучше меня. И...

Удар в челюсть был несильный, но поставленный ― и внезапный. Через мгновение Кирилл осознал, что лежит на мокром асфальте, глядит в серое небо и ощущает металлический привкус во рту. Рей опять быстро шел вперед.

― Эй ты, псих!

Рей не обернулся. Кирилл вскочил и рванул за ним. Он думал, бить или не бить, обогащать чужой словарный запас матом или нет. Но все резко вылетело из головы. Потому что Рей ступил на дорогу, не видя алого огонька светофора. Навстречу несся серый, здоровый, непонятно как протиснувшийся в боковой переулок внедорожник. И его Рей тоже не замечал в упор, хотя машина по-звериному ревела.

Дальше Крыс помнил урывками: он летит вперед, догоняет доктора, хватает за локоть. Тянет назад. Оба падают в лужу. Монстр на колесах проносится мимо, выхватив фарами ― почему-то красными, а не желтыми ― кусок пространства. Обдает мостовую грязной водой. Скрывается. И... время возвращает нормальный, ровный ход.

― Целы? ― выплюнул Крыс вместе с грязной водой. ― Глаза вообще есть?

Но Рей молча смотрел машине вслед, будто вообще не понял, что случилось. Только через несколько секунд очнулся, с усилием вздохнул, кивнул и пробормотал:

― Наверное... спасибо?

Мокрые волосы липли к его лбу. И сейчас, смущенный и немного испуганный, он впервые показался Крысу по-настоящему живым.

― Наверное, пожалуйста, ― передразнил Крыс, запоздало ощупывая лицо. ― Убил бы. Хорошо врезали, только профессиональный хирург так может: не сломав челюсть и не выбив зубов, но голова будет гудеть еще неделю. Жаль только...

― Что? ― Рей протянул руку и сам ощупал его челюсть: ― Надо же, правда. Старею.

― ...что хорошие хирурги не умеют переходить дорогу, ― закончил Кирилл.

Рей вдруг фыркнул и напомнил:

― Я же не хирург. Вообще думал пойти в стоматологи, просто не сложилось.

― С таким характером и кулаками ― хорошо, что не сложилось.

И они оба вдруг рассмеялись.

«Никогда не предсказать, благодаря чему узнаешь кого-то ближе. Будет ли это десять лет общения или случайный удар в челюсть».

― А вы не так ужасны, ― задумчиво сказал Крыс.

― С чего вы решили? ― поинтересовался Рей, прикладывая лед к его челюсти.

― Исходя из наблюдений. ― Он поморщился. ― А вот обои у вас угнетают.

Дом Рея был маленьким и старым, зато прятался в одном из приморских переулков. С балкона открывался вид на серое полотно, бывшее до эпидемии бескрайней водой. Комнаты оказались не по-холостяцки чистыми, дорого обставленными, но безликими. Ни фото, ни плакатов с мотоциклами, ни даже идиотских сувениров от друзей. И все ― в траурных темных тонах, только кухня ослепляла снежной белизной.

― Не люблю пестроту. ― Рей пожал плечами. ― А насчет «хорошести»... если есть такое слово... не заблуждайтесь. Я вам врезал, а вы меня все-таки спасли. Почему?

― Хм. ― Кирилл с удивлением понял, что не находится с ответом. ― Глупый вопрос.

Рей опять посмотрел на него совсем по-человечески ― и улыбнулся. Его карие глаза были светлыми и немного напоминали мед или монеты.

― А вот я, возможно, стоял бы и наблюдал, как вас переедут. Мне очень сложно прощать людей. Мерзкое качество при моей профессии, да?

― Сомневаюсь, что вы такой. ― Кирилл отстранился. Челюсть уже не так ныла.

― Зря, к сожалению. В среде, где я провел молодость, не спускают подобное. Так и не научился. Несомненно, вызвал бы вам «скорую»... но на этом все.

Крыс бесцеремонно потрогал лоб доктора. Он даже не знал, что поражает его больше: что с ним откровенничают или сам посыл. «Я мудак, а все, что ты видел, ― ложь». Серьезно? Нет, в его голове уже сложился определенный образ Рея ― Айболита с кукольной внешностью, отвратительным, но по-своему величественным характером и на мотоцикле. И своим представлениям он изменять не собирался.

― Окей, спишем на переутомление. И не будем проверять, ладно? Я не хочу ни умирать, ни драться, а вам советую поаккуратнее переходить улицу. Давайте...

И он спросил то, чего не спрашивал даже в детстве. Когда малыши, не опасаясь ничего на свете, возятся вместе в песочницах и лужах, и все эти песочницы и лужи общие. И когда каждый, кто даст тебе лопатку или ведерко, ― союзник.

― Давайте дружить?

Но, поскольку он все же давно вырос, то осторожно прибавил:

― Хотя бы попробуем.

«Он нравился мне ― как когда-то понравилась Марти. Я тянулся к нему. И когда я себе в этом признался, стало проще. А когда он на мое предложение кивнул и отправился жарить нам стейки, мне даже показалось, что на небе сейчас проглянет солнце. Не проглянуло. Мы продолжали жить в аду.

Марти иногда плакала ― я приходил и обнимал ее или же оставлял в покое. У меня самого возникали мысли сигануть из окна ― и я либо напивался, либо бродил по пустым улицам, либо брал дополнительную смену. Мы кричали в больничном дворе. Реже ― танцевали. И снова кричали.

Я не слышал жалоб от Рея, даже когда мы сблизились настолько, что он позвал нас под свою крышу. Я ничего не видел на его лице. И понимал, почему.

Просто его тишиной всегда были плач, кашель и вой сирен. Его воздухом ― больничный дух. А единственной постоянной подружкой ― смерть. К этой подружке он давно привык. Лишь однажды при мне он сломался».

Девушка-администратор сказала, что доктор Флейшар заканчивает и должен сейчас спуститься. От одного ее трупно-усталого вида захотелось на воздух. Крыс вернулся во двор и прислонился к машине. Удивительно ― он был один. Ни людей, ни «скорых».

Он смотрел на тяжелые облака, проплывающие по небу. От их ватной громадности кружилась голова, но он упорно не отрывал взгляда. Самолет прочертил небо и исчез. Кто-то в нем летел на отдых в жаркие страны. Этого кого-то хотелось убить.

Рей появился на крыльце, над которым с поблекшей мозаики простирала руки Святая Моника. Он не танцевал. И не кричал. Он просто спустился по лестнице и направился к стоянке; увидев Кирилла, поднял руку в знак приветствия. Подошел. И правда, куда ему танцевать или кричать. Еле двигался. Явно сегодня не ложился.

― Умер, ― пробормотал Рей вместо пожелания хоть какого-то времени суток. ― К сожалению. Тот старый священник.

Нечего было ответить.

― Отъездимся, и я вас сменю, ― глухо произнес Кирилл. ― Отдохнете. Как вы?

Рей благодарно улыбнулся, но промолчал. У него это значило «нормально».

― Таблетку? Кофе? Сигарету? Что-то побронебойнее?

― Спасибо, но все отлично. Давайте сегодня без колес, если вы о них.

Кирилл кивнул. Хотя это не обсуждали, он знал: некоторые в больнице «сели» на то, что позволяет им не падать с ног и соображать чуть дольше, чем может организм на собственном ресурсе. И знал, что Рей с Марти тоже несколько раз это принимали и кололи. И если Марти он дал пизды, то Рею мог, увы, только уступать.

― Едем? ― Рей сделал шаг к машине. И покачнулся.

― Давайте я поведу, а вы вздремнете немного, ― предложил Кирилл, с тревогой наблюдая за ним.

― Все нормально. ― Рэй отвел глаза. ― Вы и так много были за рулем. Не надо.

― Надо! ― вспылил Кирилл. Это начинало его пугать. ― Черт возьми, вы...

Рей сделал еще шаг. А потом уткнулся лбом в синюю звезду жизни, нарисованную на боку «скорой», и сполз на колени. Он дышал хрипло и тяжело, точно после долгого бега.

― Простите. Я... сейчас... Не думайте. Не заразился. Просто устал. Не...

Кирилл замер, а потом медленно опустился напротив. Рей болезненно трясся; его лоб оказался ледяным. Кирилл сжал его плечи, но лица за упавшими, выбившимися из хвоста волосами не видел, только как подрагивает заросший щетиной подбородок. И он едва боролся с нелепым, внезапным желанием ― заслонить, обнять... отсрочить. И не поборол. Его не оттолкнули. Только следующий вздох был слишком судорожным.

― Вам бы бежать отсюда, ― шепнул он. Рей покачал головой.

Они стояли на коленях, точно молясь своей машине. Или синей звезде на ее боку.

Когда Рей поднялся, его губы опять были сжаты в тонкий, упрямый прочерк на месте слова «сдаться». Спина стала особенно прямой, больное солнце играло в черных волосах, придавая им неестественный, почти металлический блеск.

― Знаю, ― вздохнул Кирилл. ― Не сбежите.

В машину они сели молча и всю дорогу слушали случайно пойманную радиостанцию. Кто-то читал по ней незнакомую Кириллу книгу, на русском языке.

О Желтом Тумане.

«Я изменился. Мне было это важно ― его доверие; доверие Марти; доверие коллег. В мировом изоляторе я намного чаще, чем дома, ловил себя на мысли, что мне хорошо с людьми. Ничего нового. Нам всегда важно иметь возможность на кого-то опереться, но еще важнее ― чтобы кто-то хотел опереться на нас. Рей и Марти были частью меня. Мы держались за руки над пропастью, не во ржи, а в море мертвых и еще борющихся тел.

Самолеты не летели. СМИ почти все время молчали. А еще начала лагать связь. Кто-то говорил, что нас глушат ― чтобы мы не поднимали панику. Я не хотел об этом думать. Но чаще, чем раньше, думал о маме».

...А потом однажды, прямо на улице, он упал и отключился.

Последней мыслью было: «Я же проспал целых три с половиной часа ― это много».

Еще он успел вскинуть руку к лицу. Там было одно крошечное красное пятно.

«Я очнулся от привычного запаха медикаментов. И от резкого звука, с которым Рей опустил градусник на стол.

― Тридцать девять и пять, ― сказал он.

Я огляделся и увидел серые обои. Значит, я лежал в его доме, который уже и мой. Неудивительно: койки в больнице почти закончились. Все врачи уходили болеть ― или умирать ― домой.

― Может, хоть название придумаем? ― я выдавил улыбку. ― Должен же я знать, чем хвастаться в комнате с пауками. А то не комильфо.

Рей молчал. Его подружка-смерть крутилась рядом, а он не хотел шутить, даже не пытался. Потянулся ко мне, я отодвинулся. Ломило кости. Было трудновато дышать. А вот пятен высыпало мало. Похоже, мой сценарий ― либо пневмония, либо осложнения на сердце. Что ж, хотя бы умру красивым.

― Вы в городе еще пригодитесь. Не трогайте.

― Это уже мне решать.

― А мне казалось, вы все давно решили. Правильно решили, Рей.

Дальше я попросил убрать Марти: завалить ее работой, соврать, что не можем ее заменить, только бы не возвращалась. Я очень боялся, что она заразится, еще больше ― что будет плакать. Я боялся беспомощного выражения ее глаз. Моя девочка никогда ни на кого так не смотрела. И не будет.

Мозг поплыл. Я уснул, проснулся вечером от жажды. Рей дал мне воды, но я уже не смог ее выпить, она сразу пошла назад. Такими же рвотными были мысли.

Почему сейчас? Я же ничего не успел. А было что-то, что я хотел успеть? Некая размытая цель "найти себя"; как и все размытое, ― неосуществимая. Ничего я не нашел.

А рядом Рей, серый, безжизненный и несчастный. Я наконец понял, почему меня так к нему тянуло. Он... это тот я, которым я хотел бы стать. Пока я с методичностью маньяка-потрошителя рылся в человеческих душах, в своих мозгах, в книгах, Рей просто нашел тех, кому нужен, и делал то, что должен. То, что я проповедовал лишь на словах, он ― делал. Жаль, я так не смог. Жаль, я все делал просто оттого, что мне было скучно или хотелось кого-то проверить. Я почему-то вспомнил Максима и дурацкий спор с машиной, на который согласился.

Я умирал. А стыдился того, что здоровенный лось и его маленькая подружка однажды пошли в школу пешком».

Противовоспалительная мазь иногда купировала абсцессы, иногда нет. От едкой вони из уголка глаза потекла слеза. В груди закипело, точно кровь пыталась разорвать сосуды. Рей протянул руку и провел по горлу Кирилла. Тот скривился от боли, поймал скрытую перчаткой руку и задержал в своей. Она тут же сжалась в ответ.

― Знаю. Распухают.

― Кирилл, я...

― Мы сто раз уже видели. Главное... ― В замке задребезжал ключ. ― Поздно.

Кирилл сразу, привычно, почувствовал её всем сердцем.

«Марти стояла в дверях. В правой руке она сжимала красный зонт, с которого стекала вода, а в левой ― непонятно откуда взявшийся кожаный чемоданчик. Она подошла и опустилась рядом с Реем. Бледная как смерть. И куда мертвее меня»

― Я принесла модификацию препарата, который готовился под «птичку», ― неживым голосом сказала Марти. ― Друг через свои каналы запросил наш штамм, очень много работал и вот... тестировалось пока только на животных. Даже не вся цепочка. Но успешно. Пожалуйста. Давай рискнем, если... все будет совсем плохо.

В душном тумане шевельнулся вопрос: откуда? Лёва приехал? Прислал склянки почтой? Или его ведьмочка слетала в Россию на метле? А... плевать. На все плевать.

― Как ты узнала? ― Кирилл попытался приподнять голову.

Марти посмотрела зло, но совсем не испуганно. И не ответила.

― Если ты полагаешь, что мы дадим тебе сдохнуть, а сами останемся, то хрен.

И она улыбнулась. Крыс попытался засмеяться, но тут же закашлялся. Поднес руку ко рту ― на пальцах остались красные капли. Рей молча протянул ему платок. Марти уже не улыбалась. Она глядела сквозь Кирилла ― точно это был уже не он, а его портрет в черной рамке.

«К вечеру стало 40. Казалось, мои внутренности сгорают и съеживаются в пустыне. Я хотел пить, но не мог. И, поскольку вариантов не было, Рей, поначалу насторожившийся и напрягшийся от "подарка" Левы, вколол мне препарат.

― Буду за обезьяну, ― смог пошутить я. ― Завершу цепочку. Хоть погибну во благо эксперимента...

Рей с Марти, оба в респираторах и перчатках, сидели рядом. Мне казалось, от их силуэтов исходит свет, хотя комнату не освещало ничего. Я уснул.

Я видел сны: зеленое небо, призрак индейского вождя, горящие армады кораблей. Родителей в гробах, заполненных водой и тиной. Белых инопланетян, вылезающих из черного тумана. Койки, на которых лежали дети с крысиными татуировками на руках ― о них, кажется, я писал курсовую; они однажды перестали стареть, а все их родители погибли... Лаборатория рухнула. Я стоял посреди цветочного поля, впереди темнели шпили города. Я хотел туда, очень. Но розовый куст передо мной вдруг ощерился, как пес, и одновременно меня дернули назад, крикнув: "Партия, партия!". И вокруг засвистели пули.

Я проснулся. Рей приподнял мою голову и поднес стакан к губам. У меня получилось глотнуть воды».

Кирилл откинулся на подушку и огляделся. Слабый свет проникал в щель между оконной рамой и занавеской. Предметы напоминали призраков. Марти лежала на полу, сжавшись в комок, закрыв глаза.

― Она простудится. Тут сквозняк, ― тихо сказал Крыс.

― Она говорит, тут ей спокойнее. Но я сейчас ее накрою.

Кирилл кивнул. Рей протянул руку, и Кирилл за нее уцепился.

― Вы очень сильный, ― тихо произнес доктор. ― Вы справитесь.

Крыс не верил. Но это было неважно.

«Температура упала до 36 и 4. Это могла быть ремиссия, подобное случалось. Агония таких больных была самой тяжелой. Я ждал своей и не собирался тратить времени впустую».

― Я не хочу, чтобы меня везли домой. Сожжете? Пообещайте, что сожжете.

― Но...

― Пожалуйста, Рей. Сожгите.

― Я обещаю. А прах?

― Над морем. Или нет, лучше удобрите им какую-нибудь городскую клумбу. Люблю, когда все идет на пользу.

Рей болезненно поморщился, отвел глаза.

― Поймите. Даже мертвым я не переживу необходимость лежать в земле и ничего не делать. Скажите, вам бы такое понравилось?

Рей принужденно рассмеялся, и они замолчали. Крыс был прав: температура уже спустя час снова поползла вверх.

«Тяжело воспринимать себя как комплект запчастей: все эти нейроны, лейкоциты, тромбоциты. Еще тяжелее думать, что каждая из запчастей что-то понимает и боится даже больше, чем ты сам. Лежать и ощущать, как из тебя уходит жизнь. Знать, что внутри сгорают тысячи клеток, а другие тысячи пытаются что-то сделать ― и каждая мыслит, осознает. Вопит о помощи голосом, который ты просто не слышишь. Ты ― мир, в котором творится Апокалипсис. В тебе умирают страны. Города. Улицы».

Под шум дождя Крыс то падал в дрему, то жадно начинал блуждать взглядом по комнате. Рей иногда брал его за руку, отсчитывая удары крови, ― и начинало казаться, что их пульсы соединяются в один. Пальцы сводило. Их не всегда получалось даже сжать.

Марти проснулась, приподнялась на локте. Посмотрела на Рея, он пожал плечами и отвернулся. Ему нечем было ее порадовать.

― Проверю почту, ― тускло сказала она. ― Может, есть письма?

Она встала и включила ноутбук. Голубое окошко с эмблемой «Майкрософт» напомнило о свете в конце тоннеля, и Крыс улыбнулся. Марти застучала по клавиатуре.

― Дэн пишет. Он хочет продать пару картин и добраться к нам.

― Его не пустят.

― А я в него верю. Нет. Не говори, что дуракам везет. От остальных ничего.

И она быстро выключила компьютер, не полезла даже читать новости. Реальный мир, мир за пределами города, явно ее не привлекал.

Крыс хрипло вздохнул и закрыл глаза. Зазвонил телефон. Рей дернулся, посмотрел в коридор, где висела трубка, но не встал. Они с Марти сидели и слушали высокие вопли аппарата, пока он не замолчал.

«― А хотите... я историю расскажу? ― вдруг спросила Марти, снова усаживаясь на пол рядом со мной. ― Стр-рашную. Как я сама!

Я согласился: Марти ― королева жути. Я помню, как она рассказывала о корабле-призраке, о Дракуле, о Джеке С Фонарем, Джеке Потрошителе и Джеке-попрыгунчике. Подобное, с Джеками или без, ― ее конек. Любо-дорого послушать. Да и чем еще заниматься, когда ты умираешь? Рей тоже заинтересовался. Наверное, он хотел хоть куда-то сбежать от своих мыслей. И мы сбежали.

Та страна терялась в пестрых лоскутах других, пока однажды туда не пришел воин из-за гор. Он победил в бою короля, заняв его трон. Тогда никто не знал революций и интриг, все решалось мечом. Кто выжил ― прав.

Новый король ни в чем не походил на местных жителей: кожа его отливала слоновой костью, глаза сверкали синевой, а волосы чернели врановым крылом. На доспехах его меч прежнего короля не оставил ни следа. На плаще непривычного в этих краях фиолетового цвета были изображены два лотоса в алом круге и чудище с горящими глазами. А как заразительно король смеялся, как танцевал на празднествах, как певуче звучала его речь!

Весть о короле разнеслась далеко. Раньше люди и не запоминали правителей: те убивали друг друга чаще, чем менялась погода. Но Валаар ― так он назвался, ― был из тех, кого помнят долго. Он отличался обаянием и щедростью, расточал милости и всегда первым шел на молитву. В Дни Покаяний ― пуще всех стегал себя плетьми. С улыбкой, со смехом, радуясь так, будто очищается от страшнейшего на свете греха.

Некоторые считали его святым, иные ― чернокнижником, но ни те, ни другие не прекословили ему. Сам он даже не звал себя королем, отчего-то ему близок был скромный, намного более скромный титул ― барон. Так он просил соратников величать себя. Когда вернейший спросил, почему, Валаар тонко улыбнулся и шепнул: "Скромность. Скромность, мой друг, ведь я жалкое безродное создание, король лишь по прихоти судьбы. Барон мне в самый раз".

Родословной его действительно никто не знал, не знал и истинной силы. Шептались, что он принадлежит к правителям ныне исчезнувшего волшебного народа и что ему подчиняется сильнейший из всего зверья, Песий Царь, порождение похоти болотного змея и небесной волчицы, пожиратель плоти. Но чудовище это никто не видел, видели только дворнягу, крупную, свирепую и глупую, вечно таскавшуюся за Валааром и евшую с его стола.

Сердцем королевства он сделал Тэрнэринн Безвестный. Замок возник в одну ночь, на месте ветхой крепости прежнего короля. От нее осталась лишь часовенка. Отчего-то Валаар ее не тронул. Отчего-то часто молился именно там, поднимая вечно улыбающееся лицо к своду.

В Тэрнэринн король созывал любимых рыцарей. Никто не мог просто так покинуть крепость, равно как и пройти в неё: ворота охранялись. Валаар кого-то поджидал. Кого он мог высматривать, стоя на крыше башни? Он часто там стоял, и лицо его было то мрачнее тучи, то веселее шутовской гримасы. К слову, шутов он не держал. Говорил: "Каждый сам себе и шут, и мудрец".

В рыцарях король ценил силу и ум. Одним из сочетавших эти достоинства был Аварэн Леф, глава совета вассалов. К нему Валаар прислушивался, ему доверял тайны, с ним порою откровенничал, ему впервые назвался бароном.

Валаар любил шахматы. Для него игра была сродни "Книге перемен", отвечавшей на вопросы. Перед битвой он выбирал рыцаря для партии; если партия оказывалась удачной, то и армия побеждала. Играл он всегда на одной доске, фигурами из алебастра и обсидиана. То была единственная вещь, которую Валаар принес, появившись в этих краях, и единственная, которая всегда была с ним. Он дорожил ею так, что даже не оставлял в сокровищнице.

Приближенных он звал "мои фигуры". Но люди, в отличие от пешек, коней и слонов, часто гибли; Валаару не удавалось их собрать. А как он жаждал этого! Как злился, теряя очередного рыцаря в бою, из-за чумы, на турнире! Суеверные говорили, шахматы прокляты. Когда фигуры будут собраны, король примет драконье обличье и обратит в чудовищ всех, кого расставил по клеткам. Мир станет их империей. Страшные сказки рассказывались в те времена...

Однажды ночью к замку пришел босой старик. На его белом одеянии был тот же символ, что на плаще Валаара, ― переплетенные цветки и чудовище. Старик попросил позволения увидеть короля. Стражи не пожелали пустить его, приняв за юродивого. Смиренно кивнул старик, повел рукой по воздуху и сбросил двух воинов в ров. Третьего, самого дерзкого, самого молодого, посмевшего его толкнуть, он обратил в водяную лилию, да и бросил туда же, к товарищам. И ворота пред ним распахнулись.

В главной зале веселился король с приближенными. Пройдя напрямик к богатому столу, старик обратился к Валаару на незнакомом наречии. Король побледнел, вскочил и... склонился в глубочайшем поклоне, впервые на памяти соратников потупив гордый взор. Тишина разлилась под сводами. И то был последний раз, когда замковая тишина не несла смертной тоски.

Двое снова заговорили, король усадил гостя за стол, выпил с ним, но не представил. Потом увел в покои, наверх башни. Уйдя, он дозволил продолжать пировать. Больше в ту ночь Валаара и гостя не видели. Много вина разливалось по кубкам, много пелось песен, много случалось крепких драк, вышибающих дух и память. Как и всегда.

Утром король спустился один. Бледный и печальный, он рассказал подданным, что старец ― добрый учитель, которого он ждал. Но дорога далась старцу тяжело, в покоях ему стало дурно. Он подошел к оконному проему. Высота оказалась слишком большой, ров был глубок, а люди ― всё ещё пьяны. Тела не нашли, хоть король искал его со стражей. Те подтвердили: искал, и молился, и взывал к учителю, проливая слезы. Тщетно.

Вассалы не усомнились в услышанном, никто, кроме Аварэна. Слишком крепким, сильным показался ему старец. И водяная лилия, которой якобы стал дерзкий часовой... Нет, думал рыцарь, не прост гость. Да и с господином что-то сделалось не так. Аварэн задумался. Сомнение закралось в его верную душу.

Тревогой он поделился с женой, мудрой и храброй, ему под стать. Та не любила нового короля, всячески его избегала, не являлась на пиры. "Нечистый человек", ― говорила она. Не давала королю целовать ей рук. Не молилась с ним рядом. Услышав о белом плаще и водяной лилии, жена ― звали ее Ликой ― побледнела. "Настало время, ― сказала она. ― Вот и пришла беда".

В подземельях прежнего короля Лика показала Аварэну старые манускрипты. Книги сплошь были на чужом наречии, но одна ― двуязычна. И вспомнились Аварэну одни из многих странных слов, слышанных от господина в минуты откровенности. Были те слова: "Всё вода, в воду и уйдет. И господни ангелы, и черные помыслы, и розы, и клинки, и ты, мой рыцарь. Все ― вода, Великая Вода, Великий Хаос. Помни это, и никогда не будешь скорбеть".

Книга рассказывала о времени, когда мир полнился чародеями, что знали разные силы и видели будущее, ― надсмертными. Потом простые люди стали теснить их, и жечь, и убивать, и наконец пала их последняя великая империя. И ушли чародеи в горы, и основали свое селение. Когда это было, ― никто не помнит. Куда они сгинули, ― никто не знает, может, до сих пор рассеяны по миру. В те же времена чародеи не покидали гор, не вмешивались в жизнь. Лишь человек, одолевший путь через ущелья, мог найти их. Но никто не искал.

Говорили, живут они сотни лет. И будто они великие воины, умеющие дышать огнем и превращаться в чудовищ, а силы черпают из Бесконечных Вод Хаоса ― первоматерии, источника Добра и Зла. Воды те многолики и незримы, предстают и бурным океаном, и звездной чернотой ночи, и полем цветов... но за это обличье не заглянуть ни смертному, ни чародею, ни даже духу.

Однажды недалеко от своих стен чародеи нашли мальчика, а рядом ― мёртвую, хорошо одетую женщину ― видимо, мать. Мальчик жался к ее трупу, ничего не понимал, не говорил. Его оставили жить. Могло ли быть иначе?

Вскоре долетели слухи из нижних долин ― о битве меж двумя государствами. Правитель одного пал, его жена с принцем сбежала. Не она ли чудом достигла монастыря? Но подросший мальчик ничего не помнил. Не хотел вспоминать. Рос он смешливым и ласковым, но все больше молчуном. Никогда не заговорит сам, а только отзовется, зато так отзовется, что заслушаешься.

Тот, кого назвали Валааром, был способным: тянуло его и к чародейству, и к боевым искусствам, и к тайнам, что удавалось разгадать, созерцая небо или горы. Но нрав его был строптивым. Возмужав, узнав, что есть внизу иная жизнь, он захотел уйти посмотреть ― и ушёл. С собой он вероломно забрал древнее сокровище, шахматную доску с алебастровыми и обсидиановыми фигурами. Доску, которую никто и никогда не позволял выносить за стены.

Прочее стало ясно и так. Старец явился за святыней, непокорный ученик убил его. В отчаянии Аварэн бросился наверх, в королевские покои, и зарубил по дороге всю стражу, и никто не смог его остановить. Жена спешила за ним, но тоже не могла помешать его гневу. Там, наверху, узрел бедный Аварэн: все залито кровью. Всюду обрывки белой одежды. И беспорядочно разбросаны по полу фигуры. Алебастровые. Обсидиановые.

― Барон! ― взревел Аварэн. ― Выйди! Выйди и ответь!

На Валаара не было. Никого не было в верхней комнате башни. И поднял бедный рыцарь одну фигурку с пола, и сжал в кулаке. И была та фигурка...

Впрочем, не важно, важно лишь, что была она из алебастра, белая как горный снег. И что другую фигурку подняла Лика.

Аварэн не успел испытать всей горечи от предательства сюзерена. Не успел испытать и боли, когда Песий Царь, охранявший покои, бросился из глубокой тени и убил его, за ним ― Лику. Вернувшийся король нашел лишь два растерзанных тела. Скрепя сердце Валаар лишил свою доску сильнейшей фигуры. Головы неверного рыцаря и его супруги украсили тронную залу замка. И сказано было всем: "Плели они хитрый заговор'. И вновь никто не усомнился. Не любили рыцари твердого, гордого Аварэна, для которого собственная честь была превыше вассальной верности.

Тем временем погода располагала к войне. В замок съезжались войска: Валаар собирался в поход на Восток. Ночью разразилась буря, а утром король обнаружил, что мертвые головы пропали. И было это не единственным дурным знамением: ров вокруг замка заполнился кровью.

Настала новая ночь. Вопреки недовольству высших сил Валаар устроил пир: утром армия должна была отправиться в путь. Сверкали молнии, кипела, выступая из берегов рва, кровь, ревел гром. И снова, снова, снова лилось вино, и снова, возвысив голос, Валаар сказал:

― Всё вода, в воду и уйдет. И господни ангелы, и черные помыслы, и розы, и клинки, и вы, мои воины, пьющие мое вино. Все ― вода. Помните это и станете жить вечно.

Никто не узнал, что произошло в ту ночь: буря загнала в укрытия последних нищих. Но находятся те, кто робко, крестясь и оглядываясь, рассказывает: по трем дорогам, ведущим к Тэрнэринн с трех сторон, подошли три фигуры ― мужчина, старец и женщина. Они остановились пред рвом. Воздели руки. И расколола небо очередная молния. Земля дрогнула. Тэрнэринн провалился в преисподнюю. На его месте остались пустырь да часовня забытого короля. Ну а в часовне ― шелковый мешочек с белыми шахматными фигурками. Что-то не дало им провалиться в Преисподнюю. И где-то в мире потерялся их след.

Так сгинул Валаар. Король. Барон. Чародей. И если был он действительно так могуч и дерзок, каким его запомнили, то сейчас он играет в шахматы то с Дьяволом, то Господом. И, возможно, иногда обыгрывает их».

Опять зазвонил телефон, еще истеричнее и назойливее. Крыс поморщился: звук врезался в сознание подобно игле.

― Ответьте, Рей. Или они подумают, что мы все умерли, и пришлют труповозку.

«Рей вышел, прикрыв дверь. Марти, смотревшая ему вслед, молчала. Я опять закашлялся, прикрыв рот платком. Она даже не вздрогнула, лишь мелькнула на лице гримаса боли. За секунду Марти мысленно послала к черту все свои непролитые слезы. И я хотел сказать ей спасибо, так, как мог.

― Забавная история. Злая, очень недосказанная, очень твоя. Все как я люблю.

― Спасибо. ― Она жалобно заулыбалась глазами. ― Не для Саши и Аси, но...

Марти замолкла.

― Будешь по мне скучать? ― Я отложил платок. Слова царапали горло.

― Не смей.

― Будешь?

Она кивнула и взяла меня за руку, сжала ладонь:

― Ты чувствуешь что-нибудь?

― У тебя руки ледяные.

― Это не то. Я пытаюсь...

― Не пытайся. Или пытайся не так.

Вернулся Рей, остановился в дверях, глядя на нас. Потом подошел и вдруг взял меня за вторую руку; его жесткие пальцы почти обжигали. Я закрыл глаза. Жар и холод, две грани, между которыми бились моя жизнь и моя смерть.

Ночью я был в пустоте: без стен и потолков, без света и снов, в тишине. Но по-прежнему Рей и Марти сжимали мои руки, хотя в этой тьме я перестал их видеть.

Падая в пропасть, я цеплялся лишь за них».

Окно было приоткрыто, с улицы тянуло солнечной свежестью. Вдали голубело искрящееся море. Город напоминал прежний. И когда Кирилл пошевелился, он неожиданно не почувствовал боли. Умер?

― Вы проспали десять часов. ― Рей стоял в дверях, осунувшийся еще больше, но улыбающийся. ― Температура нормальная.

― Вторая ремиссия? ― пробормотал Кирилл.

― Не похоже, долго. Думаю, препарат из Москвы подействовал.

«Подействовал».

― Повторите...

― Да, Кирилл. Скорее всего, он подействовал. Не знаю насчет побочки, но...

― Побочка есть. Глюки во сне, просто отвратительные. Но... ― Кирилл быстро зажмурился. ― Рей, на это плевать.

Это значило «Мы спасем город». Это значило «Все скоро кончится». Но для него, прямо сейчас это значило «Вы еще поживете». Мелочь, а приятно.

― Рей... ― Он осекся. Солнце снова коснулось кожи.

«Вы тоже спасли меня. Оба». Это он должен был сказать.

Он помнил: в какой-то момент Марти легла на кровать и обняла его, зашептала: «Не уходи. Только не уходи от меня». А Рэй, вместо того чтобы оттащить ее, остался сидеть на полу, но устроил свою голову на подушке рядом с головой Кирилла. Он смотрел ему в глаза. Молчал, но в этом ― как они трое срослись и вросли в зараженный дом и город, ― не было покорности смерти. Это не было прощанием, скорее бунтом.

― Да? ― тихо спросил Рей. ― Что-то случилось?

«Вы спасли меня. Вы оба». Но двое и так всё знали. И Кирилл пожал плечами:

― А есть у нас какая-нибудь еда? Может, хоть пиццу закажем?

«Это не было красивым финалом. Я какое-то время лежал лежнем. И нам, конечно, не вот так сразу разрешили использовать Лёвин препарат. Рей получил выговор за риск. Нас втянули в бюрократический ад с согласованием всего на свете. Но когда стало ясно, что альтернатив нет, а "тяжелые" пациенты, которым его кололи под их подпись, встали на ноги... оказалось, что все санкционировать можно за час-два. Так же, как в России подделать печать.

Мы все реже кричали. И все чаще танцевали. И только потом все кончилось».

Марти стояла на краю мола, окутанная луной, и казалась существом из потустороннего мира. Обернулась, развеяв эту иллюзию. Встряхнула короткими волосами и с плеском прыгнула в воду. Через полминуты вынырнула рядом с Реем, оба поплыли вперед. Крыс различал их в темноте лишь по расходящимся волнам.

Она рассмеялась, обрызгала его, ударив ладонью по поверхности, и нырнула. Вынырнула ― повисла на шее. Он обнимал ее поперек голой спины.

Крыс закрыл глаза и прислушался: плеск воды, лай собаки где-то в порту. И непонятно откуда идущий тихий звон. В этот момент его схватили за ногу холодной рукой.

― Я твоя русалочка! И я здесь!

«Марти выбралась и уселась рядом. Капли поблескивали на ее плечах и груди ― голой, она не видела ничего зазорного в том, чтобы так разгуливать в нашей компании. Я укутал ее полотенцем. Прижался губами к прохладной щеке и ощутил соленый привкус.

― Море... оно, наверное, как-то по-своему живет, а мы не видим. Только проклятые капитаны видят.

Она слегка отстранилась от меня. Вот-вот нырнет в свои мысли.

― Я люблю тебя, ― тихо сказал я.

― Я тебя тоже, ― прозвучало просто и привычно.

― Все в силе?

― Да, ― она грустно улыбнулась. ― Крыси, послушай...

Эту форму моего прозвища она употребляет лишь в двух случаях: когда издевается и когда хочет, чтобы я отнесся очень серьезно к ее словам.

― Надеюсь, после всего у тебя... не возникло желания на мне все-таки жениться? Я по-прежнему не горю желанием выходить за тебя замуж.

― Не-а, ― просто отозвался я. ― Ты свободна как ветер. Я тоже.

Я понимал, почему всё так. И радовался, что из этого не вышло драмы. Мы уже не подростки ― вместо драм у нас опыт. Марти подмигнула:

― Так что мы скажем папе?

― Что план не удался. Переживет. Но спим-то мы сегодня вместе?

Она мирно фыркнула и уткнулась головой в мое плечо».

Рей лежал на воде, раскинув руки и глядя в звездное небо. Крыс наблюдал, как стелются по воде его длинные волосы. Если откровенно, любовался.

― Так и останетесь здесь? ― тихо спросил он. ― У вас же вроде были такие амбиции, карьера... О вас сейчас очень много говорят и пишут. И это заслуженно.

Рэй не изменил положения и не оторвал глаз от звезд.

― Слова, Кирилл. «Амбиции, карьера». Они дешевеют, когда вспоминаешь, что рядом есть кто-то, кому нужна элементарная помощь, а некому ее дать. Вот с чем здесь сталкиваешься каждый день. Элен не выдержала. Я выдержу.

― Элен? ― с интересом переспросил Крыс.

Рэй слабо улыбнулся.

― У каждого есть бывшая, после которой мозги встают на место. Элен ― моя.

― А я пока не встретил такую. Точнее, ― Крыс тоже лег на спину, ― пока не расстался с такой.

Рей неопределенно шевельнул рукой. Кирилл проследил это движение по плеску воды.

― Встретились на учебе. Помешались на мотоциклах. Все очень наивно: первая любовь, раньше я учился в закрытой школе без девушек. А тут свобода и она ― дикарка, бунтарка, потрясающе красивая. Мы почти не разлучались. Затем Элен потянуло в столицу, а я тогда уже решил, что хочу туда, где буду нужнее. Она поняла. И поддержала, согласилась ехать сюда. Я порадовался, как подобает влюбленному дурню: «Наши чувства, наше великое дело, выходи за меня, Элен!». Поспешил. Не надо было ее тащить, ее здесь все доканывало, начал доканывать даже я. Но расставаться я еще не умел. Мы оба не умели. Держались друг за друга по привычке, я говорил: «Ты скоро привыкнешь», она ― «Ты скоро сам сбежишь отсюда».

Рей замолчал. Крыс, чуть повернув к нему голову, уточнил:

― А общее увлечение? Байки? Разве такое не сближает? Ветер, трасы, клубы...

― Сближает в юности. Но со временем устаешь от собственных... необычных пристрастий. Мы оба это бросили; я держался за мотоклуб дольше, и это тоже всё усугубило. Знаете, что начинается, когда одного отпускает, а второй еще держится?

― «Тебе пора повзрослеть»? «Перебесишься»?

Рей невесело засмеялся:

― В точку. И вот тогда мы наконец освоили последнее взрослое умение ― расставаться. Элен уехала в Париж. Пишет оттуда, посылаем друг другу открытки на Рождество, как два законопослушных благочестивых европейца... ― Он вздохнул. ― А живет она, кстати, с какой-то художницей на Монмартре, спасла ее из-под машины, как вы меня, ― только от сознательного суицида. В письмах зовет ее Sunny. Не знаю, что там за отношения, но забавно вышло. Ну а вы?

― Что я? ― удивленно переспросил Кирилл.

Они поплыли назад. Рей не сводил глаз с берега. Марти валялась на моле и болтала ногами в воздухе.

― У нас не было времени на подобное, ― осторожно начал Рей. ― Мартина ведь ваша девушка? Невеста? Она флиртовала со мной, и я не совсем понял...

Вид у него был виноватый, даже чуть опасливый. Кирилл поспешил его успокоить:

― Нет, мы... как Бонни и Клайд. Понимаете? Все романтизируют нашу великую любовь, а на деле всё сложнее. Мне, например, нравятся и девушки, и мужчины. А ей нравится что-то, что, мне кажется, даже и не водится на нашей планете.

Рей фыркнул, осмыслив метафору. Глаза у него ощутимо полезли на лоб.

― Почему же так вышло?

― Я ее не люблю так. А она не любит меня.

― Многие дорого бы дали, чтобы быть Бонни и Клайдом, ― задумчиво сказал доктор. ― Ромео и Джульетта выпадают не всем, да и лучше ли это?

Под его серьезным взглядом Кирилл пожал плечами.

― Нет, Рей. То, как мы любим друг друга, это другое. И вас мы теперь тоже любим так. Вы только не пугайтесь.

Ему было что добавить, но он промолчал.

«Вот и все. Я окончательно понимаю, что хроники ― не мое. Не знаю, буду ли я еще писать здесь, но сегодня подумал, что поделиться вот так будет проще. Понятнее и безболезненнее. Теперь что-то позади. А что-то только начинается».

― Обязательно прилетим на Рождество. ― Крыс крепко пожал Рею руку.

― Прихватите из России снега, ― попросил он. ― Здесь его может и не быть.

Крыс улыбнулся. Марти уже двинулась к стойке регистрации, кокетничала с красивым служащим. Сделать к ней шаг не получалось. За плечами Рея осталось то, к чему Кирилл привык. И все та же подружка держала доктора под руку. Не Элен. Смерть.

― Опоздаете, ― напомнил Рей.

― Да. Бегу. Только... ― Это было как импульс, ― у меня для вас кое-что есть.

С этими словами Крыс быстро снял с шеи маленькую деревянную звезду жизни. Подержал между пальцев и вложил Рею в ладонь. А потом сжал ее своей.

― Вы знаете, что за знак. Считайте это оберегом, связующей нитью, русской дурью, да все равно. От сердца отрываю, он со мной с детства. Но почему-то должен.

Рей задумчиво оглядел кулон.

― «Почему-то»? Непохоже на вас. Вы же логик и... циник?

Видимо, не сегодня и не здесь. Циники не умирают под истории о странных королях. И их не держат за руки так крепко. Но Крыс не стал этого говорить и усмехнулся:

― Нездоровый эгоизм. Я просто хочу, чтобы вы помнили обо мне. Потому что я точно не смогу забыть вас.

В глазах Рея сверкнула искра солнца. Он понял, не мог не понять, и надел кулон на шею, убрал под черную футболку. Это было лучше, чем ответ.

― Я буду. Спасибо... за всё.

«"У меня такое чувство, точно мы испытали нечто удивительное и даже страшное, а вместе с тем ничего не случилось". Правда?

Я выполнил часть нашего долга. Давай, детка. Теперь ты».

Моника Тагастинская (331— ) — христианская святая, мать одного из Отцов Церкви, блаженного Августина.