Белые пешки

«Привет, тетрадка. Знаешь, терпеть не могу никого судить, ненавижу. Но как это мерзко, мерзко чувствовать себя брошенной, ненужной и... маленькой, что ли? Тебя не воспринимают. Ты как эти несчастные привидения.

И вот, ты сначала терзаешь мобильник, пытаешься до кого-то дозвониться. Потом этот кто-то, вернувшись, даже тебя не предупреждает! А потом этот кто-то вдруг возьмет, объявится и вывернет тебе душу наизнанку. И ты в очередной раз понимаешь, что, несмотря на все сопли и обнимашки, совсем его не по-ни-мал.

Ну что, Макс, ты доволен? Доволен?!!».

Марти улыбалась на пороге ― загорелая, с короткими, торчащими в стороны вихрами. Мальчишеская прическа, непривычная; раньше волосы были до лопаток.

― Привет, Сашка.

― Привет!

Марти не двигалась. Какая-то она была странная, зачем-то ждала слова «Заходи»? Видимо, спохватилась, что что-то не так, и неловко, хрипло рассмеялась:

― Нет-нет, я не стала там вампиром. Не приглашай меня, сама пройду.

Саша кивнула. Марти сделала шаг через порог, чмокнула ее в щеку и остановилась, внимательно всматриваясь в лицо:

― Ну вы как тут?

Что ответишь? Честно говоря, хотелось дать ей по балде книжкой из доптиража «Сказок...», которую Саша, идя открывать дверь, так и не выпустила из рук. Так, тихо. Саша быстро опустила глаза к обложке. Глянула на спящий месяц. Вспомнила:

«Нет места для мрачных помыслов в голове того, кто думает о звездах и вечности».

Она сама выбрала такой эпиграф. И не станет теперь сердиться.

― Отлично, ― ответила она и все же добавила: ― Теперь. А ты?

― Тоже, ― коротко отозвалась Марти.

В глазах промелькнуло что-то, похожее на благодарность. За то, что не допытывают?

― Чаю попьешь? ― предложила Саша. ― У меня там корзиночки. А это кстати вот, ты же не видела. Второй тираж, прикинь; первый улетел!

Марти взяла протянутую книгу, стала рассматривать: с теплой улыбкой, но тоже как-то странно, будто не совсем понимая, что за вещь, зачем ей ее дали, как вообще этим пользоваться. Наконец покачала головой.

― Пойдем лучше погуляем. А она... красивая такая.

― Я тебе подарю. Я отложила.

Зараженный город стоял у Марти за спиной, Саша чувствовала его недружелюбное присутствие. Какие-то чужие мертвецы, чужие доктора, чужое море тянулись к ней и говорили: «Это теперь наше». Марти не боролась. Просто не могла?.. Саша сбегала за ручкой, села за кухонный стол, написала несколько строк ― в голову мало что шло, получилось банальное пожелание счастья. Марти долго его читала. Тихо повторила:

― «Будь в мире с собой». Да, это мне сейчас нужно. Спасибо, моя хорошая.

Это не было привычным обращением. Сашу она звала «дорогая», «детка», «подруга», «пушкин» ― как придет на ум. И теперь у Саши в груди перехватило.

― Не за что, ― пробормотала она. Подруга убрала книгу в сумочку и сказала:

― Кстати, я тут кое-что привезла тебе. Давай руки.

Саша послушно вытянула ладони вперед. Марти, порывшись в кармашке широкой кофты, вытряхнула восемь закрученных раковин. Все были аккуратные, целые, блестели перламутром и даже до сих пор пахли морем. Не Черным, каким-то незнакомым, более соленым, даже пряным. Наверное, более злым и бурным, почему-то подумалось Саше. Самые красивые раковины ― в самых бурных морях. Марти улыбнулась опять.

― В большой ракушке можно услышать шум моря. А еще я винища притащила! Но его мы выпьем на чью-нибудь днюху, все вместе.

Вроде бы она оживилась, и Саша тоже почувствовала себя посвободнее. Еще полюбовавшись на ракушки, она унесла их в комнату. Когда вернулась, подруга снова стояла за порогом. Ждала, придерживая дверь.

― Пойдем, не хочу сидеть. Не могу.

Саша кивнула, вышла из квартиры, заперла дверь на ключ. На лестничной площадке не удержалась, во второй раз обняла Марти и прошептала:

― Господи, я рада, что вы живые! Я чего только не надумала. ― Она разжала руки, кое-что заметив. ― Ты похудела! Совсем тощая!

― Нормальная, ― возразила Марти, хохотнув. ― В самый раз. Пошли.

По улице они шли молча. Марти спрятала руки в карман и опустила голову. Накрапывал дождь, но подруги не обращали на него внимания. Лето уходило и, как и всегда, хныкало по этому поводу, прежде чем устроить настоящую истерику в сентябре-октябре.

― Туда? ― вдруг спросила Марти, указывая на детскую площадку, всю обсаженную вишнями. ― Помнишь, мы там в школе тусовались? Старушенции еще вечно гундели, что Ася с Максом при малышах целуются.

― Помню... ― отозвалась Саша и свернула на усыпанный гравием пятачок с парой скамеек, качелями и песочницей.

Сделав по площадке задумчивый полукруг, Марти забралась на одну из скамей. Уселась на спинку, вытянула ноги. Сашу удивило, что босоножки без каблуков. Марти обожала шпильки, платформы ― все, что делало ее выше; носила такое класса с пятого. Видеть обувь на плоском ходу было так же непривычно, как и короткие волосы.

― Чего не садишься?

Саша очнулась и устроилась рядом. Марти закурила, глядя в пустоту. Кажется, она бросала эту пагубную привычку уже четыре раза. Сигареты сегодня были особенно вонючие, видимо, иностранные. Просто «Привет, рак!». Рядом было неуютно, хотелось перебраться на качели, но Саша все-таки осталась и после колебания заговорила:

― А что вы прятались? Нет бы в первый день сказать, что приехали!

Марти равнодушно выдохнула дым краешком рта.

― Спасибо, что не ругаешься. Ника истерику закатила. Не знала, что она умеет.

Саша проводила взглядом сизую струйку, улетающую в небо, и вздохнула. «Спасибо, что не ругаешься» ― обезоруживающие слова, после них ругаться неудобно. Саша все же сказала, хотя и не повысила тона:

― Марти, извини, но вы хреново поступили. Мы волновались. Так нельзя, и...

― Тошно было, ― оборвала подруга. ― Понимаешь? Дело не в вас... ― Она запнулась, сделала жадную затяжку и прибавила: ― Трупы. Трупы каждый день, Саш. Старики, дети, девчонки вроде нас, понимаешь? Харкают. Плачут. Просят спасти, просят добить. И бубоны, и кровь, и дерьмо, и...

Она затянулась опять и кинула сигарету под ноги. Как же все-таки похудела, какая стала дерганная... Догадка испугала. Но Саша решилась спросить:

― Ты... а ты сама там случайно не болела?

Мимо проехала, вереща сиреной, «скорая». Марти вздрогнула и проводила машину взглядом, вся подалась вперед на мерцание мигалки.

Но на вопрос она не ответила.

«Я вернулась домой вонючая от сигаретного дыма, почему-то с трясущимися руками и едва сдерживая слёзы. Мне не повезло: дома были родители, оба, и всё увидели.

Папа поначалу посмотрел на меня так, будто я диковинное животное, но обижаться тут было не на что: он большую часть жизни видит именно животных. Он зоолог по образованию, много их изучал, но в 90-е, когда наука ухнула на дно, ему пришлось переучиться на другую работу, попрактичнее и поденежнее. Папа стал телеоператором, а со временем, чтобы все-таки быть к живности поближе и не тосковать, подыскал подходящий канал, подходящую передачу и начал много-много, даже больше, чем раньше, ездить по миру. Команда его любит, и нам тоже нравится его работа. А еще мне нравится, когда он дома.

Но в тот день лучше бы все-таки не был: сразу заметил, какое у меня лицо.

― Ты чего это? ― спросил папа, поднимая глаза от очередного мужикодетектива, которыми любил наслаждаться в свободные деньки. ― Бледная. Не приболела, Шур?

― Нет... не приболела, ― выдавила я и невольно улыбнулась: "Шура" меня бесит, но папа как-то так это произносит, будто мурлычет. ― Все хорошо.

― Француженка твоя вернулась! ― он, наверное, хотел это спросить, а получилось, что констатировал, да еще с довольным видом. ― Ракушки нашел на подоконнике! Со Средиземного моря привезены, я вычислил!

Ох, папа, папа! Он же читает детективы! И не устаёт напоминать нам с мамой, что, повернись жизнь иначе, стал бы каким-нибудь сыщиком, а то и звездой МУРа. До сих пор помню, какие противоречивые чувства у него вызвало сообщение, что я теперь дружу с дочерями милиционеров и генеральским сыном. Какое-то время, когда я приходила из школы, папа даже имел привычку меня по-своему пытать: расспрашивать, не рассказали ли мне Марти с Никой что-нибудь с милицейской нивы. Марти иногда делилась чем-то из будней ОВД, а я передавала это папе. Интересное бывало редко: Лукин уже большой начальник, за преступниками не гоняется, редко вмешивается в дела сам, максимум держит что-то на контроле. А чаще просто занимается бумагами, ездит по судам, защищает подчиненных от нападок прокуратуры и ОСБ или пинает нерасторопных помощников следствия, типа ленивых судмедэкспертов. Но папа неизменно слушал и кивал. К счастью, в какой-то момент у него стало слишком много зверей, он от меня отстал, а потом стал приставать реже. Давно не приставал, а вот дедукцией не перестал хвастаться.

― И как она там, отдохнула?..

Я снова не обиделась: папа устает, а еще часто что-то забывает, особенно если про это много талдычат в новостях. Но у меня чуть-чуть защипало в глазах.

― Валер! ― это уже мама, встав с кресла, подала голос, одернула папу. ― Ты рехнулся, что ли? Марти работала медсестрой! Это же там у нее зараза была.

Она никогда не перебивает, если папа начинает о чем-то своем вещать, она у меня покладистая. Но вот бестактность не любит, может даже стукнуть. Тем более, она-то Марти знает и за Марти переживала. Мама подошла ко мне и обняла за плечи. Я все еще не ревела. Я не хотела реветь. Все же хорошо. Хорошо?..

― Что там, здорова наша девочка? ― спросила мама, целуя меня в макушку.

― Да вроде, ― отозвалась я.

― Пойдем чаю попьем, Саш, ― предложила мама и кинула на папу осуждающий взгляд «Я с тобой попозже расправлюсь».

Но я папе улыбнулась, а он ― смущенно, грустно, с молчаливым "Прости" ― мне. Он не виноват, правда. Я не особенно делилась с ним историей Марти и Кирилла: в разгар эпидемии он был в отъезде, а когда приехал, о них уже вовсю орал телевизор. И только один раз я тихо сказала "Там мои друзья", а он ответил: "Не бойся, все будет в порядке, наших заморскими болячками не убьешь, вот меня один раз ка-ак укусил малярийный комар!..". В конечном счете он оказался прав. Наверное...»

Мама заварила не просто чай, а липово-ромашковый. Огородницей она не была, грибником и рыболовом тоже, в том числе поэтому дачи у Пушкиных не было. А вот травы мама любила необъяснимой, прямо древней, языческой любовью. Несколько раз за весну и лето мама обязательно уезжала в леса и поля Московской области, откуда под вечер притаскивала домой целые охапки зверобоя, мяты, календулы, малиновых побегов и прочей дикой зелени, в которой Саша ничего не понимала. Маминого увлечения она не разделяла, но ей нравилось, как пахла квартира, когда травяное богатство сушилось. И нравились чаи, отвары и косметические маски, которые мама делала для семьи, в подарок и на продажу. В них правда было что-то волшебное. Вот и теперь Саша с радостью обхватила ладонями чашку и вдохнула летний, успокаивающий запах.

Мама села напротив и повторила вопрос:

― Марина там как? Здорова? А ее молодой человек?..

― Да, с ними все хорошо. ― Саша кивнула, радуясь, что глаза, пока мама суетилась, высохли. ― Они... просто, как мне показалось, очень устали. И стали неузнаваемыми.

― Конечно. ― Мама смотрела серьезно, грустно и так понимающе, что становилось даже не по себе. ― Быть героем очень сложно.

― Быть героем... ― механически повторила Саша и вдруг вспомнила нудно зачитанный по телевизору список «русских туристов, бросившихся на передовую». Точнее, два списка: тех, кто бросился и погиб, и тех, кто бросился и выжил. ― Забавная у нас страна, мам, да? Так хочется выставить себя в лучшем свете: смотрите, Запад, наши люди вам помогали! А они спросили Марти, как она себя после этого чувствует, мам, спросили?.. Они ей, похоже, даже психолога не дали, они...

Саша невольно повысила голос и поспешила выдохнуть. Да что с ней? Она никогда не лезет в политику, ненавидит про это разговаривать. В детстве ей казалось, что в политику суют носы только взрослые: пытаются что-то там понять, объяснить, просчитать... но Саша себя взрослой не чувствовала. Только несчастной.

― Делают из них какие-то шахматные фигурки... ― пробормотала она. ― На большой политической доске российского престижа.

― Она отдохнет и оправится, Саш, ― помедлив, сказала мама и отпила чая. Она говорила уверенно, но нервничала: теребила прядь волос, таких же пышных, кудрявых и русых, как у Саши. ― Вы все просто уже большие. А время у нас немного злое и не такое спокойное, как было в моей молодости. Всё меняется. Но в вас достаточный запас прочности, чтобы вот такое выдержать. Я вижу. Больший, чем в нас.

Саша понуро молчала. Она не была против быть большой и прочной. Но не хотела, чтобы прочность приобреталась вот такой ценой.

― Говорят, ― вдруг снова обратилась к ней мама, ― что герои рождаются редко. Что, например, династий героев не бывает. Что героизм ― почти как упавшая звезда и в одно место она не падает никогда. Но это не так. У героев часто рождаются герои. Лукины ― такие. У них сильная семья. Давай на выходных позовем их в гости, что ли? Я соберу Марине какой-нибудь вкусный успокаивающий чаёк.

Мама не говорила ничего необычного, утешительного или нового ― но от того, как она говорила, почему-то становилось спокойнее. За всеми идеями и планами была всего одна простая фраза ― «Все наладится». Саша согласилась, но тут же попросила:

― Только предупредим папу, чтобы не спрашивал, как Марти отдохнула. А то в итоге у нас получится зооминиатюра «Нападение мелкого хищника на крупное травоядное».

Мама засмеялась. И Саша тоже.

«У героев часто рождаются герои. Мне врезались в голову эти слова. Это, конечно, не всегда правда: у героев рождаются и убийцы, и дураки, и просто обычные люди. А еще герои иногда рождаются в обычных семьях. Но почему-то мысль, что мои друзья ― герои, особенные, у них это семейное, а значит, они обязательно со всем справятся, успокаивает.

На самом деле героизм бывает разный: ну не могут все быть честными милиционерами, талантливыми врачами, добрыми учителями, супергероями, адвокатами и пожарными. Кому-то нужно делать обычные дела и растить обычных, просто нормальных людей. Мое понимание героизма шире, чем мамино, тем более ― папино. Сегодня я поняла, что любая хорошая семья, которая может поддержать и выслушать, ― героическая.

И у меня именно такая

Все будет хорошо».