Тридцать один
6 мая 1995 года
Портленд, Орегон
- Убегаю из дома, - сообщаю я девушке, сидящей рядом.
У нее волосы цвета сахарной ваты и татуировок больше, чем у среднестатистического байкера, но она одинока, как и я, в этом огромном шумном аэропорту. Ее зовут, как я выяснила, Фелиция. За последние пару часов - с тех пор как объявили, что наш рейс задерживается, - мы успели подружиться. Наша встреча произошла очень естественно. Она увидела, как я без удовольствия ем отвратительные френч-фрайз, которые так любят американцы, а я заметила, что она смотрит на меня голодными глазами. Естественно, я подозвала ее и предложила купить ей поесть. Мать, она навсегда мать.
- А может, наоборот, возвращаюсь домой, впервые за много лет. Иногда не поймешь.
- А я вот точно убегаю, - говорит она, прихлебывая из чудовищных размеров стакана газировку, которую я ей купила. - Если Париж окажется недостаточно далеко, отправлюсь в Антарктиду.
Несмотря на все железки у нее на лице и вызывающие татуировки, мы в чем-то похожи. Родственные души. Две беглянки.
- Я больна, - произношу я, к своему собственному удивлению.
- Типа как лишай? У моей тетушки такое было, жуткая пакость.
- Нет, типа как рак.
- Ух ты! (Хлюп, хлюп.) А зачем вы летите в Париж? Вам же, наверное, надо химиотерапию, уколы какие-то?
Начинаю отвечать (нет, никакого лечения, мне уже хватит), а потом вдруг задумываюсь по-настоящему. Зачем вы летите в Париж? И я замолкаю.
- Я понимаю. Вы умираете. - Она так трясет стакан, что внутри гремит ледяное крошево. - Потеряли надежду и все такое.
- Какого черта?
Я так погрузилась в свои мысли - в неожиданную ясность ее слов вы умираете, - что не заметила, как к нам подошел Жюльен. На сыне темно-синяя спортивная куртка, которую я подарила ему на Рождество, и модные вытертые джинсы. Волосы взъерошены, на плече небольшая черная кожаная сумка. Выглядит он недовольным.
- Париж, мам?
- Через пять минут начинается посадка на рейс Air France 605 до Парижа.
- Это наш, - сообщает Фелиция.
Я знаю, о чем думает мой сын. Когда он был маленьким, он часто просил меня свозить его в Париж, хотел увидеть места, про которые я ему рассказывала на ночь; пройтись вечером по набережной Сены, купить сувениры на площади Вогезов, посидеть в саду Тюильри, поесть пирожных макаро-ни Laduree. И я каждый раз отвечала отказом, объясняя просто: я теперь американка, мое место здесь.
- В первую очередь на посадку приглашаются пассажиры с детьми младше двух лет, а также те, кому требуется больше времени для прохода в самолет, и пассажиры первого класса...
Я встаю, вытягиваю раздвижную ручку чемодана:
- Мой рейс.
Жюльен стоит прямо передо мной, не давая пройти:
- Ты ни с того ни с сего летишь в Париж, одна?
- Ну да. Какого черта, живем один раз и так далее. - Я натянуто улыбаюсь. Я обидела его, хотя и невольно.
- Это из-за того приглашения. И той правды, которой ты мне не сказала.
Зачем я вообще о ней брякнула?
- Не будь таким драматичным, - я взмахиваю морщинистой рукой, - ничего такого. А теперь брысь. Я позвоню...
- А вот и нет. Я лечу с тобой.
В этот момент в нем каждый разглядит врача - человека, который привык видеть кровь, кости, раны и спокойно лечить, исправлять то, что сломалось.
Фелиция забрасывает на плечо свой камуфляжной раскраски рюкзак и швыряет пустой стакан в урну - издалека, как баскетбольный мяч, так что он проваливается куда-то в глубину, отскочив сначала от бортика.
- Вот и убежала, растяпа.
Не знаю, какое чувство сильнее - облегчение или разочарование.
- Сидишь рядом?
- Учитывая, что билеты пришлось брать в последнюю минуту, нет.
Я беру чемодан и иду к симпатичной девушке в белоголубой форме. Она забирает мой посадочный талон, желает счастливого полета.
В посадочном рукаве меня неожиданно одолевает клаустрофобия. Дышать тяжело. Колесики чемодана не желают перекатываться через порожек.
- Давай помогу, мам. - Жюльен легко поднимает мой чемодан. Звук его голоса напоминает мне, что я все-таки мать, а матери не позволяется расклеиваться на глазах у детей, даже если дети уже взрослые, а матери очень страшно.
Стюардесса бросает на меня взгляд, и на ее лице появляется вежливое участливое выражение «вот старушка, которой надо помочь». Учитывая, где я теперь живу, - как будто в старой обувной коробке, набитой использованными ватными палочками, в которые превращаются старики, - это выражение мне знакомо. Обычно оно раздражает, заставляет расправлять плечи и отталкивать молодежь в сторону, ибо, что бы они себе ни воображали, я и сама прекрасно справлюсь, но сейчас я устала и немного напугана и помощь мне совсем не помешает. Так что я позволяю ей помочь мне добраться до сиденья у окошка во втором ряду. Разорилась на билет первого класса. А что такого? Особых причин экономить деньги у меня теперь нет.
- Спасибо, - благодарю я стюардессу и устраиваюсь в кресле.
Следующим в самолет заходит мой сын. Когда он улыбается стюардессе, она тихонько вздыхает. Ну конечно, женщины начали вздыхать по Жюльену, когда у него еще голос не сломался.
- Вы вместе? - спрашивает она. Он только что еще немного вырос в ее глазах - а как же, такой заботливый сын.
- Да, но соседние места взять не получилось. Я на три ряда дальше. - Он протягивает ей посадочный талон, одаривая одной из своих неотразимых улыбок, и засовывает мой чемодан и свою сумку на багажную полку.
- Ну, с этим мы что-нибудь придумаем, - обещает стюардесса.
Я смотрю в окно, ожидая увидеть бетон взлетной полосы и суетящихся рабочих в оранжевых жилетках, но вижу только свое отражение.
- Огромное спасибо. - Жюльен усаживается рядом со мной и пристегивается.
Самолет уже полон, а симпатичная стюардесса предложила нам шампанского.
- Итак, - после долгого молчания начинает сын. - Приглашение.
- Приглашение, - вздыхаю я. Да, с него все началось. Или им закончилось, это как посмотреть. - Встреча. В Париже.
- Не понимаю.
- И не надо.
Он берет меня за руку. Крепко, но не слишком - успокаивает.
В его лице я вижу всю свою жизнь. Ребенок, родившийся, когда я уже сдалась... красота, которая меня давно покинула. В его глазах - моя жизнь.
- Я понимаю, что ты хочешь мне что-то рассказать, но тебе тяжело. Начни с начала.
Я не могу не улыбнуться. Мой сын такой американец. Он думает, что жизнь можно просто рассказать, от начала до конца. Не понимает, что иногда, пожертвовав чем-то, забыть об этом уже нельзя. А откуда ему знать? Я сама его от этого оберегала.
И все же я в самолете, лечу домой, и у меня есть возможность изменить свой выбор - отказаться от решения, принятого, когда боль была еще свежа, а будущее, вырастающее из прошлого, в котором нет места лжи, казалось невозможным.
- Позже, - говорю я, и на этот раз серьезно. Я расскажу ему о своей войне и о своей сестре. Не все, конечно, не самое страшное, но обязательно расскажу. Достаточно, чтобы он узнал меня почти настоящей. - И не здесь. Я устала.
Я откидываюсь на спинку огромного кресла первого класса и закрываю глаза.
Какое уж тут «начни с начала», если думать я могу только о конце?