Пока правят Короли. (18+) [ЗАВЕРШЁН]

Как путник, сбившийся с тропы, король плутал среди привычных, знакомых мыслей и чувств и нигде не находил просвета. Так продолжалось около двух недель. Временами прежний Мин воскресал в нем - деятельный, вникавший во все дела королевства, - в такие часы он требовал счета и внимательно просматривал их, настаивал властно и нетерпеливо на том, чтобы все ордонансы и письма приносились ему на подпись. Никогда еще он так не упивался процедурой подписывания бумаг. Иной раз, неожиданно для окружающих, король впадал в странное оцепенение: в такие минуты он почти переставал говорить или бросал короткие, не относящиеся к делу слова. Он часто проводил по влажному лбу рукой с негнущимися пальцами. При дворе прошел слух, что король не в себе. Но это было неверно, он просто был уже вне этого мира. За короткое время болезнь превратила этого крепкого мужчину в глубокого старца с ввалившимся ртом и щеками, который жил - нет, не жил, а доживал последние дни - в огромной опочивальне замка. И по-прежнему эта томительная жажда - король, не переставая, просил пить. Людям, не близким ко двору, которые требовали новостей, неизменно отвечали, что государь упал с лошади и его помял олень. Но правда начинала просачиваться за стены королевских апартаментов, и кое-кто уже уверял втихомолку, что-же рука Божья поразила королевский разум. Лекари определенно говорили, что больной не выздоровеет, а знаменитый астролог Мартэн в весьма туманных и весьма осторожных выражениях объявил о том, что к концу сего месяца на долю некоего могущественного владыки выпадут неслыханные испытания, кои совпадут с затмением солнца.

"В тот день, - писал мэтр Мартэн, - великая тень закроет своими крылами государство". И как-то вечером король неожиданно снова почувствовал, как мгла ворвалась, заполнила мозг, и снова ощутил тот страшный провал во мрак, куда он впервые погрузился тогда, в лесу. Но на сей раз не было ни оленя, ни креста. Было только распростертое на постели, сломленное недугом тело, уже неспособное чувствовать заботы ближних.

Когда Мин вновь вынырнул из этой мглы, обволакивающей сознание, не зная, владела ли она им час или день, первое, что увидел он, была какая-то крупная фигура в белом, склонившаяся над постелью. И он услышал голос, взывавший к нему.

- А, это вы, брат Чан, - слабым голосом произнес король, - я вас узнал... Но почему-то мне показалась, что вокруг вас туман. И тут же попросил:

- Пить. Брат Чан из доминиканского монастыря, Великий инквизитор Китая, смочил уста больного святой водой.

- Вызвали вы епископа Конг Кана? Приехал он? - спросил затем король.

В силу странного хода мыслей, который нередко уводит умирающих от их настоящего к самым далеким воспоминаниям, король в те последние дни, что оставалось ему жить, с неестественной настойчивостью требовал к смертному своему ложу Кана, епископа, товарища своих детских игр. Почему именно понадобился ему Кан? Приближенные короля недоумевали по поводу столь неожиданного желания, искали тайных мотивов, тогда как это была простая игра памяти. И к этой именно навязчивой мысли вернулся король, выйдя из оцепенения, которым сопровождался второй удар.

- Да, государь, вызвали, - ответил брат Чан Ли, - удивительно, что он еще не прибыл. Он лгал; он действительно отрядил гонца в другое место, но по соглашению с его высочеством Хосок приказал ехать гонцу самым дальним путем с тем расчетом, чтобы епископ Кан прибыл к королю с запозданием.

Брату Кан предстояло сыграть слишком важную роль, и он не желал делиться ею с каким бы то ни было другим священнослужителем. И впрямь, исповедником короля полагалось быть лишь Великому инквизитору Китая, и никому иному. Слишком много общих тайн связывало их, и нельзя было допустить, чтобы тайны эти в момент кончины короля достигли чужих ушей.

Итак, могущественному владыке было отказано видеть друга, того, кого он пожелал избрать в провожатые, отправляясь в последний путь.

- Вы долго беседовали со мной, брат Чан? - спросил король. Брат, мужчина с длинными волосами, с черными маленькими глазками, с голым черепом, окруженным косицами жестких пожелтевших волос, должен был, ссылаясь на волю небес, довести до сознания короля то, что хотели слышать от него живые.

- Государь, - начал он, - если Господь Бог призовет вас к себе, как может призвать он любого из нас в любое время, он отблагодарит вас за то, что вы оставляете государственные дела в полном порядке. Король ничего не ответил.

- Я уже исповедовался, брат Чан? - спросил он, помолчав.

- Да, государь, еще позавчера, - ответил доминиканец. - Исповедь, достойная вас, она привела всех нас в восхищение, и те же чувства вызовет у всех ваших подданных. Вы сказали, что раскаиваетесь в том, что обложили ваш народ и особенно Святую Церковь непомерными налогами, но что вы не просите прощения у тех, кто, возможно, и погиб в результате ваших действий, ибо вера и справедливость должны идти рука об руку. Великий инквизитор повысил голос с таким расчетом, чтобы его слышали все присутствующие в опочивальне.

- Я говорил это? - спросил король. - Действительно говорил? Он уже не знал, действительно ли произнес он эти слова, или же брат Чан измыслил их, дабы королевская кончина была поучительной, как то полагается великим мира сего. Он только прошептал "погиб", но оспаривать слова брата Чана не хватило сил. Он знал, что скоро сам войдет в сонм погибших.

- Необходимо, чтобы вы сообщили нам вашу последнюю волю, государь, терпеливо, но настойчиво продолжал брат Чан. Он немного отступил, чтобы не застить королю, и тот внезапно заметил, что опочивальня полна народу.

- А-а, я всех вас узнаю, всех, кто находится здесь.

Казалось, он сам удивлялся тому, что способен еще узнавать людей. А они все собрались вокруг его смертного одра: три его сына, два его брата, и лекари, державшие наготове тазы и ланцеты, и первый камергер, и принц. Позади толпились пэры Китая, вся высшая знать и какие-то люди помельче - всех их свели здесь обстоятельства или обязанности. Присутствующие перешептывались.

- Да, да, - повторил король, - я вас всех хорошо узнаю.

Но видел он сквозь дымку, застилавшую взор. Кто этот великан, что стоит у стены и на целую голову выше всех остальных? Ах, да это же Чон Чонгук, забияка, шелопут, который причинял ему столько хлопот. А эта крупная женщина, которая стоит неподалеку от постели и засучивает рукава жестом повивальной бабки? Он узнал и ее - это его кузина, зловещая графиня Рюджин. Король подумал о всех незавершенных делах, о всех этих противоречивых интересах, которые и есть жизнь народа.

- А папу еще не выбрали, - пробормотал он.

А сколько других вопросов толпилось и сталкивалось в его уже помутневшем сознании. Не улажено еще дело с принцессами-прелюбодейками; сыновья его не имеют жен, но не могут вступить в новый брак. Не решен еще фландрский вопрос. Каждый человек отчасти склонен думать, что мир родился вместе с ним, и мучится, прощаясь с жизнью, так как ему кажется, что вместе с ним обрываются пути Вселенной. Король задвигался на подушках, ища глазами принца. Тот стоял, безжизненно опустив руки, тяжело дыша впалой грудью; он не отрывал глаз от отца, но думал только о себе.

- Вникните, сые, вникните, - шептал Мин Юнги, - что значит быть королем Китая! Как можно скорее ознакомьтесь с состоянием вашего королевства. Граф Пак старался сохранить обычное бесстрастие, а Чимин, младший сын короля, с трудом удерживался от слез. Брат Чан обменялся с его высочеством Хосоком заговорщическим взглядом, который говорил:

"Пора вам вмешаться, ибо времени не остается!" Все эти последние дни Великий инквизитор зорко следил за процессом перехода власти в новые руки. Мин Юнги умирает. Наследует ему принц, а, как известно, его высочество Хосок имеет на племянника неограниченное влияние. Поэтому Великий инквизитор каждым своим жестом, каждым своим словом подтверждал любое мнение Хосока и выказывал все большее уважение к его особе. Хосок приблизился к умирающему и произнес:

- Брат мой, считаете ли вы, что ничего не должно быть изменено в вашем завещании, составленном в 1401 году?

- Ким Гок умер, - ответил король.

Брат Чан и Хосок снова переглянулись, решив, что король не в своем уме и что они совершили ошибку, так безбожно затянув разрешение столь неотложного дела. Но король добавил:

- Ведь он был исполнителем моей воли. Чон Хосок незаметно махнул личному писцу короля, и тот приблизился к кровати, неся чернильницу и отточенные гусиные перья.

- Было бы хорошо, брат мой, сделать приписку к вашему завещанию, чтобы внести в него новых исполнителей вашей воли, - наставительно заметил Чон.

- Пить, - прошептал король. И снова ему смочили губы святой водой.

- Угодно ли вам, чтобы я лично наблюдал за неукоснительным исполнением вашей воли? - продолжал Хосок.

- Конечно, - ответил король.

- И вы также, мой брат, - добавил он, повернувшись к его высочеству Мин Юнши, который ничего не требовал, ни о чем не просил и молча думал о смерти.

Ма начал писать. Веки короля по-прежнему не шевелились. Глаза смотрели все с той же пугающей неподвижностью, но теперь эти огромные голубые глаза были как бы подернуты тусклой пеленой. Король медленно обводил взглядом толпившихся вокруг людей и еле слышно произносил их имена, сначала Мин Юнши, потом других: каноника собора Ён Ли, который явился сюда помочь брату Чану при выполнении его печальных обязанностей, затем Лан Ли, приближенного старшего королевского сына, и еще Бу, первого камергера. Тут к одру умирающего приблизился принц и встал с таким расчетом, чтобы закрыть своей мощной фигурой от взоров короля всех присутствующих в королевской опочивальне. Принц отлично знал, что в течение всех этих дней брат короля Хосок усердно старался опорочить его, пользуясь тем, что сознание короля омрачено. Коадъютору сообщили о направленных против него обвинениях.

"Причина вашей болезни, брат мой, - твердил Чон, - все те заботы, которые причинил вам недостойный слуга, коадъютор.  Это он удалил от вас всех, кто вас любит, и ради личной своей выгоды довел королевство до того плачевного состояния, в каком находится оно ныне. И это он, брат мой, посоветовал вам сжечь на костре Великого магистра Ордена корейцев".

Если король включит в список исполнителей своей последней воли также и принц, это подтвердит доверие короля, подтвердит в последний раз. Ма ждал, держа наготове перо. Но Чон поспешно произнес:

- По-моему, уже достаточно, брат мой. И он знаком показал Ма, что список закрывается. Тогда принц поднял голос.

- Я всегда верно служил вам, государь, - сказал он. - Прошу вас, препоручите меня благосклонности вашего сына. Каждый из двух, Хосока и принца Кима - брат короля и первый его министр, старались подчинить своей воле сознание умирающего, и на мгновение он заколебался. Как усиленно заботился каждый в эти минуты о себе и как мало заботились они о короле.

- Ким, - усталым голосом произнес король, обращаясь к старшему сыну, - пусть принца не трогают, если он докажет свою верность трону. Тогда он понял, что обвинения, выдвигаемые против него, сыграли свою роль. Но принц знал, что он силен. В его руках была вся административная власть, финансы, армия; даже церковь и та была в его руках, за исключением брата Чана. Он был уверен, что никто иной, кроме него, не сумеет править государством. Скрестив на груди руки, он смело поднял глаза к Хосоку и принцу, стоявшим по другую сторону постели, где боролся со смертью его государь, и, казалось, бросал вызов новому царствованию.

- Государь, не будет ли у вас еще каких-либо распоряжений? - спросил брат Чан.

В эту минуты Бу поправил свечу, грозившую упасть на пол с высокого кованого канделябра, который пылал день и ночь и уже превращал королевскую опочивальню в огненное преддверие гробницы.

- Почему стало так темно? - спросил король. - Разве ночь еще не кончилась и рассвет не наступил? Все присутствующие машинально обернулись к окнам. Действительно, солнце затмилось, и тень покрыла королевство.

- Отдаю дочери своей Лалисе, - неожиданно для всех произнес король, - тот перстень, который она мне подарила и который украшен большим рубином, называемым "вишней". Помолчав немного, он спросил:

- Кан еще не приехал? И так как никто не ответил на королевский вопрос, король добавил:

- Ему я отдаю свой изумруд. Затем он отказал различным церквам - Кимовской Божией Матери, ибо там венчалась его дочь, собору - "ценой в тысячу ливров", добавлял он всякий раз. Человек этот, столь прижимистый при жизни, в свой смертный час старался подчеркнуть ценность своих даров, как бы надеясь, что они принесут ему чаемое искупление. Брат Чан склонился над изголовьем умирающего и прошептал ему на ухо:

- Не забудьте, государь, вашу Пусанскую обитель. Исхудалое лицо короля исказилось гримасой досады.

- Брат Чан, - ответил он, - завещаю вашей обители прекрасную Библию, размеченную моей рукой. Она весьма пригодится не только вам, но и всем исповедникам наших королей. Великий инквизитор, который сжег достаточно врагов и достаточно часто бывал сообщником сильных мира сего, рассчитывал на большее: он поспешил опустить глаза, чтобы скрыть разочарование.

- А вашим сестрам, монахиням Пусанским доминиканской обители, добавил король, - завещаю большой крест корейцев. Ему пристало находиться под вашей охраной. Холодом повеяло на всех присутствующих. Хосок властно махнул рукой Ма, что пора, мол, кончать, и приказал ему прочитать вслух добавление. Когда писец дошел до слов "волею короля", Хосок привлек к себе своего племянника и, крепко сжав ему руку, произнес:

- Добавьте также "и с согласия короля Кима".  Тут король Мин взглянул на своего сына, на своего наследника, и понял, что царствование его окончилось. Пришлось поддерживать его руку, чтобы он мог поставить под завещанием свою подпись. Затем король прошептал:

- Теперь все? Нет, это было еще не все, и не был еще окончен последний день короля.

- А теперь, государь, вы должны передать своему наследнику королевское чудо, - сказал брат Чан. По его приказу все покинули опочивальню, дабы король мог передать сыну своему, согласно обряду, мистическую власть, которой обладают владыки земли Китая, могущие чудом исцелять золотуху. Откинув голову на подушки, король простонал:

- Брат Чан, вот она, тщета мира. Вот он, король Китая! В предсмертную минуту от него еще требовали последнего усилия, дабы научил он своего преемника исцелять одну из самых невинных болезней. Не сам король обучал сына обряду, не он говорил сакраментальные слова: он забыл их. Брат Чан выполнил за короля весь обряд. И принц, преклонив колена у отцовского одра и сжимая горячими ладонями ледяные руки короля, стал обладателем тайного наследства. Когда церемония была окончена, придворным снова разрешили войти в государеву опочивальню; брат Чан начал творить молитвы, а присутствующие вполголоса повторяли священные слова. Когда они начали хором читать стих:

- "В руки твои. Господи, предаю дух свой..." - вдруг открылась дверь - это вошел Кан.

Все взгляды обратились к нему, и, хотя уста всех бездумно бормотали слова молитвы, все глаза были прикованы к епископу.

- В руки твои. Господи... - подхватил епископ Кан, присоединив свой голос к голосам молящихся. Потом кто-то обернулся к постели. И слова молитвы замерли у всех на губах: Железный король испустил дух. Брат Чан подошел к постели, чтобы закрыть глаза умершему. Но веки, которые никогда не опускались, упрямо не желали опускаться. Дважды Великий инквизитор пытался закрыть глаза короля, но тщетно. Пришлось прибегнуть к повязке. Король Китая входил в Вечность с широко открытыми глазами.