Часть 8
Макс не знает точно, как устанавливается новый порядок вещей, но происходит это с той же лёгкостью, что сопровождала вторжение Шарля в его жизнь, и с той же уверенностью, с какой он сказал, что не хочет свидания на одну ночь.
Перерыв между гонками они проводят в Монако, найдя убежище в квартире Макса. Вихреобразное присутствие Шарля быстро наполняет пустые комнаты, а холодильник, полный пива, напротив, пустеет — прямо как уже случалось в моторхоуме.
Нет никакой нервозности первого свидания или неуверенности в успехе новых отношений. Вместо этой чепухи они изучают друг друга, постигая все тонкости новоявленной семейной жизни, и всему этому сопутствует ощущение, что всё и так было известно с самого начала.
Максу нравится подмечать мелочи о Шарле, которые всплывают в быту, и превращать их в памятные стикеры на страницах воображаемой "Книги Шарля".
Он узнаёт, например, что Шарль умеет готовить, только вот ужасно самокритичен, а уровень его удовлетворённости созданным кулинарным шедевром прямо пропорционален тому, насколько кухня в итоге похожа на жертву разрушительного урагана.
Он узнаёт, что у Шарля всегда холодные стопы, причём он категорически отказывается надевать носки и вообще, кажется, считает, что пространство между бёдрами Макса и диваном просто создано для того, чтобы греть там свои культяпки.
Он узнаёт, что Шарль будет изо всех сил сражаться с ним в борьбе за последнего мармеладного мишку, что неизбежно приводит к созвездиям укусов и царапин на коже. И это всё притом, что Шарль, на самом-то деле, не так уж любит конфеты, но всё равно каждый раз побеждает.
***
Шарль лучится уверенностью в себе — той самой уверенностью, которая приходит только потому, что ты просто-напросто не думаешь достаточно долго, чтобы начать сомневаться.
В первый же раз, когда они трахаются... Ладно, в первый раз, когда подворачивается возможность зайти чуть дальше быстрых отсосов или интенсивных сеансов взаимной дрочки, Макс чувствует себя краснеющим девственником.
— Ты когда-нибудь раньше это делал? — спрашивает он дрогнувшим голосом, пока Шарль невесомо касается его обнажённой груди и ведёт вниз, по крепкому прессу прямо до персиковой поросли в паху.
Это ебейше тупой вопрос, потому что они оба прекрасно знают, сколько у кого опыта и не только — разве что Максу интересно, когда наконец-то получится, так сказать, познать друг друга снаружи и внутри.
Это ебейше тупой вопрос, и Шарль смеётся вместо ответа. Его смешок вибрацией отдаётся сквозь шею Макса, из-за чего на секунду перехватывает дыхание.
— Я так-то трахался с девушками.
Манера, в которой Шарль говорит это — дерзко и смешливо — и то, как его палец очерчивает контуры левой грудной мышцы Макса, доводит его до болезненной твёрдости и капель предъэякулята, пропитывающих тесный хлопок нижнего белья.
— Вряд ли есть такая уж большая разница, — подначивает тем временем Шарль, и Макс очень хочет врезать ему, но куда сильнее — поцеловать его и показать, насколько тут может быть большая разница.
Шарль кладёт ладонь ему на грудь, едва покрывая твёрдые мышцы. Макс издаёт напряжённый гортанный стон, когда под ласковым прикосновением твердеет его сосок.
— Тебе нравится. — Шарль улыбается куда-то ему в ключицу, пока Макс толкается ему навстречу — разве можно устоять перед этим теплом? — Ты такой красивый, когда краснеешь.
Возможно, не один Макс тут подмечает мелочи.
— Ты слишком много болтаешь, — отзывается он, даже не пытаясь звучать укоризненно.
— И это тебе тоже нравится.
Именно так.
Его руки скользят под резинку боксёров Шарля, поспешно стаскивая бельё подальше. На его вкус — несколько быстро и беспорядочно, без того элемента игривой прелюдии, который нравится Максу. Но Шарль уже тяжело дышит, целуя его, его щёки горят от возбуждения, так что Максу просто не хватает терпения и самообладания, чтобы не торопиться.
Двумя смазанными пальцами он готовит себя, пока Шарль гладит его грудь и облизывает соски, заставляя извиваться от дразнящих прикосновений зубов. Слишком взвинченный, чтобы тратить время на ерунду, Макс поспешно расслабляется и обвивает скользкой ладонью член Шарля, смазывая его и наслаждаясь стоном, который срывается всего лишь от прикосновения руки.
Ты очень красивый, когда стонешь вот так.
Руки Шарля слегка подгибаются, когда Макс ведёт его внутрь себя, и опускается на Макса — в Макса — вместе с напряжённым выдохом.
— Блять, как тесно.
И Макс чувствует внутри себя неумолимое желание, которое не поддаётся точному определению, но зато овладевает его телом с силой, способной породить землетрясение. Он хочет кричать. Он хочет смеяться. Всё его тело вздрагивает от величины запоздалого осознания, что — вот оно. Его трахает Шарль.
Шарль трахает его с той же уверенностью, с какой ворвался в его жизнь, плавно, но решительно, как будто всю жизнь занимался именно этим.
Шарль трахает его, и он умудряется попадать во все правильные места с мастерской лёгкостью, будто бы на интуитивном уровне знает, чего именно хочет Макс, в чём нуждается прямо сейчас, какие мольбы сломанным голосом готовы сорваться с его губ, но выливаются только в бессмысленные стоны одобрения.
Шарль трахает его, и всё кажется слишком хорошим, но недостаточным, потому что заканчивается слишком быстро: беспорядочный ритм возносит обоих на вершины оргазма, который очень, очень похож на истинное блаженство.
— Блять, было круто, — выдыхает Шарль, выскользнув из Макса и буквально рухнув на него. На сперму, залившую пространство между их животами, никто не обращает внимания.
От тяжёлой тушки, упавшей на грудную клетку, Макс тяжело выдыхает, но всё равно обвивает Шарля руками. Его не хочется отпускать. Вообще никогда.
— Порядок? — спрашивает Макс, когда его сердцебиение достаточно замедляется, чтобы больше не угрожать пробить дыру в рёбрах.
— Хмм... — Шарль сонно ёрзает и мурлычет на его груди, как объевшийся сметаны кот. Его волосы щекочут нос Максу, неся в себе глуповатую смесь запахов люксового шампуня и секса. — Это было охуительно, chéri.
Простыни вокруг их тел взбиты в мусс, и мозг Макса синтезирует прилипчивые метафоры про поля сражения и гонки на выживание.
— В следующий раз я хочу тебя внутри меня, — мычит Шарль с нежностью, целуя мягкую кожу над его ключицей.
Макс думает, что в этой гонке вполне может и не выжить.
***
Он учит Шарля парочке трюков в FIFA, а Шарль учит его играть в шахматы, хотя становится ясно, что он сам имеет только самые базовые знания правил, когда Макс ничтоже сумняшеся ставит ему шах и мат в третьем матче.
Однако Шарль слишком упрям, чтобы признать поражение, а потому Максу не остаётся никакой альтернативы, кроме как притянуть его к себе через столик и поцеловать. Шарль, чуть не задохнувшись, возмущённо кричит "Sacrìlege!"[4], когда шахматные фигуры неосторожным движением руки летят на пол. Но его возмущение сменяется низким, стонущим звуком, когда Макс притирается к его паху, и после этого они уже никогда не найдут пропавшие в пылу сражения ладьи.
***
— Будь добр, полежи на месте хотя бы секунду.
Шарль только фыркает. Его дыхание тяжёлое, а щёки заливает румянец.
— Я и так на месте, — скулит он, отрываясь бёдрами от кровати и упираясь в руку Макса. Его твёрдый и тяжёлый член упирается в живот, капая предъэякулятом на редкую поросль волос.
Макс растирает смазку по пальцам и медленно обводит ими отверстие Шарля. Кажется, что всё его тело сосредотачивается на кончиках пальцев.
— Ты не на месте.
— Мне щекотно. — Шарль смотрит на него из-под ресниц. — Ну же, давай. Смазки должно уже хватить.
— Я собираюсь всё сделать медленно.
— А я не хочу медленно.
Макс улыбается от этого раздражённого нетерпения, и его сердце наполняется неописуемым удовлетворением, глядя, как Шарль поддаётся на поддразнивания. Он целует внутреннюю сторону его бедра, посасывая бледную кожу так, чтобы на ней остался розовый след.
— Я начну медленно, и если вдруг станет больно, ты должен мне об этом сказать, — говорит он, не обращая внимания на шарлевы протесты. — И если станет, то я остановлюсь.
Шарль поднимает голову с кровати.
— Макс. — Его попытка нахмуриться могла бы представиться внушительной, но не выходит: он уже выглядит крайне разбитым. — Если ты сейчас же не засунешь в меня свои пальцы, я тебе врежу.
— Хмм. Когда ты так говоришь, становишься очень сексуальным.
И чертовски горячим.
Он проскальзывает пальцем внутрь, преодолевая короткое сопротивление мышц, и его рука слегка дрожит, стоит только войти немного глубже. У Шарля вырывается долгий вздох.
— Ты как?
— Странно.
Макс чувствует, как сжимаются мышцы вокруг его суставов, обжигающе-горячо до жестокости, и всасывают его палец.
— Странно-хорошо или странно-плохо?
— Странно-странно.
Он останавливается, чтобы посмотреть наверх и прочитать что-нибудь по лицу Шарля. Его глаза закрыты, длинные ресницы касаются покрасневших скул, а на лбу блестит тонкий слой испарины. С приоткрытых губ срываются напряжённые выдохи, слишком слабые, чтобы породить звук.
— Хочешь, чтобы я остановился?
Шарль открывает глаза и снова приподнимает голову, чтобы посмотреть на Макса.
— Клянусь, я тебе точно врежу.
Покрасневшее лицо Шарля говорит совсем о другом. Макс невольно улыбается, и чувство тяжести в его животе и отступает перед другой эмоцией.
— Ну и агрессивный же ты в постели.
— Понятия не имею, о чём ты. — Шарль извивается, чтобы провести рукой по волосам Макса, как будто ему нужен якорь, за который можно держаться. Его ногти впиваются в кожу головы. — Ты собираешься засунуть в меня член или как?
— Пока нет.
Шарль рычит — настолько громко, что Макс чувствует отголосок этого рокота вокруг собственного пальца.
— Ты мне доверяешь? — спрашивает он, и Шарль кивает, откидываясь обратно на кровать.
Макс осторожно двигает пальцем, выискивая нужный ритм, и напряжение вокруг постепенно сходит на нет. Шарль прикусывает нижнюю губу, подавляя всхлип. Добавить ещё один палец оказывается намного легче, чем раньше.
Новый угол даёт Максу гораздо больше возможностей, и он двигается с целеустремлённостью, достойной мастера. Он исследует и исследует, впитывая все мельчайшие реакции Шарля — каждое движение его мышц, каждый тяжёлый вдох, каждый взмах ресниц, когда его тихий скулёж превращается в громкие стоны.
Он оставляет ленивые, мокрые поцелуи на подрагивающем животе Шарля, пробегается языком по внутренней стороне его члена от основания до влажной головки, блестящей от капелек солоноватого предъэякулята, который он слизывает. Шарль вздрагивает от каждого движения губ и языка Макса и вжимается пятками в матрас, пока внутри него работают пальцы. И вот Макс находит нужное место...
Шарль напрягается, его челюсть отвисает, а стенки крепко сжимаются вокруг пальцев.
— Ёбаный, блять, боже, Макс, это что...
Макс прячет ухмылку, целуя податливую кожу внутренней стороны его бедра, и, чёрт, его тело до тупого быстро погружается в жар при одном только виде распростёртого Шарля — открытого, растаявшего и потрясённого внезапным удовольствием.
— Передай привет своей простате.
Бёдра Шарля подрагивают в неловких и незаметных движениях, и это выглядит чертовски жарко. Свободной рукой Макс вынужден сдерживать его, чтобы Шарль лежал на одном месте, пока его пальцы неустанно двигаются, снова и снова находя нужное место. И снова. И ещё.
— Хорошо тебе?
— Мммммрррфф!
Шарль нетерпеливо выгибает спину, выискивая ощущения и буквально трахая себя пальцами Макса.
И Макс хочет этого. Хочет знать каждый дюйм тела Шарля от макушки до пяток. Он хочет знать, от чего у него срывается дыхание. Он хочет знать, что может заставить Шарля кричать, а что — извиваться. Он хочет знать, как заставить его балансировать на грани чистого экстаза, приоткрыв губы в тихом стоне. Он хочет, чтобы воспоминания об этом впечатались прямо в его болящие суставы пальцев, а оттуда укрепились где-нибудь в костях, чтобы никогда не забыть, каково это — видеть, как Шарль Леклер под его руками превращается в массу живого наслаждения.
Его собственные колени дрожат под тяжестью тела, потому Макс скользит между бёдер Шарля, чтобы хоть как-то облегчить положение собственного стояка, вжавшись им в кровать.
— Хочешь кончить от моих рук?
— Да, пожалуйста. Макс. Пожалуйста. Пожалуйста.
И Макс рад, потому что, окажись он сам внутри Шарля сейчас, позорно не продержался бы и секунды. Он и так уже очень близок к грани чисто от одного вида собственных пальцев, исчезающих между полупопий Шарля. Прямо как перевозбуждённый подросток.
Он обвивает ладонью член Шарля, дёргает его один раз, два, три и чувствует напряжённую пульсацию и крепко сжимающие его пальцы стенки, пока струя спермы изливается на живот.
***
Он узнаёт, что склонность Шарля тырить его вещи распространяется не только на еду, но и на форменные футболки Рэд Булл. Их Шарль любит носить перед сном, оправдывая себя в абсолютно типичной манере:
— У меня нет пижамы, так что эта уродливая вещь вполне сойдёт.
Также он узнаёт, что Шарлю нельзя доверять стирку, потому что все его белые майки теперь приобрели бледно-розовый оттенок, и единственное извинение, которое он получает, выуживая полинявшую красную футболку из стиралки, тоже звучит очень в духе Шарля:
— Просто Феррари слишком круты для этого мира.
***
Они лежат лицом друг к другу, их конечности расслаблены и всё ещё подрагивают после очередного оргазма. Они слишком измотаны, чтобы решиться на что-то, более сложное, нежели просто смотреть. Они всё ещё обнажены и просто отвратительно грязные после всех игрищ, а Макс так и вовсе лежит на мокром пятне, но, что самое странное, его это беспокоит не так, как по идее должно.
У Шарля волосы взлохмачены и мокрые насквозь от пота, а непослушные прядки падают на лоб. Глаза у него — особого оттенка, который и не зелёный, и не карий, а ещё постоянно меняется в зависимости от дневного света: чисто оливковый утром и золотисто-медовый в сумерках. Но Максу гораздо больше нравится такой посторгазменный их вариант — светящийся от удовольствия и мягкий-мягкий по краю радужки, с расширенными обсидиановыми зрачками.
Шарль тесно прижимается к его боку и прикусывает кожу на плече.
— О чём думаешь? — сонно бормочет он в тишине их маленького пузыря.
Макс не склонен к сентиментальности. Но в нём всё равно горит желание мягко убрать мешающуюся прядку с шарлевых глаз и сказать что-то невыносимо сладкое и отвратительно романтичное. Типа Я не хочу покидать это место. Хочу остаться здесь навсегда. И нахуй чемпионат, да. Справившись с собой, он говорит:
— А ты знаешь, что ты немного косоглазый?
Шарль улыбается в ответ, как будто знает подтекст. Как будто он способен видеть Макса насквозь своими глупыми, постоянно меняющимися и слегка раскосыми глазищами.
— Снова слишком интересуешься моими глазами, Ферстаппен? — ухмыляется он.
Макс даже не собирается ничего отрицать.
(В конце концов, он реально достаточно гей, чтобы залипать на эти глаза)
— Ну а ты о чём думаешь? — возвращает он вопрос Шарлю, и его горло перехватывает тревожная нежность.
— О том, что ты крайне плох во всех этих постельных разговорчиках, — смеётся Шарль.
Макс в шутку бьёт его по руке без всякого накала, и его свободная ладонь ложится Шарлю на плечо, перебирая костяшками твёрдые мышцы. Он улыбается, и Шарль наклоняется, чтобы снова чмокнуть его надплечье.
Быть может, им и не нужно как-то выражать словами странное чувство, растекающееся между ними, одновременно вызывающее и беспокойство, и умиротворение. Быть может, правильных слов, способных более-менее описать состояние души Макса, не существует в принципе.
Они просто знают. Оба. Инстинктивно.
— Макс, — шепчет Шарль, глядя ему в глаза.
— Ммм?
Его взгляд следит за движениями языка Шарля, когда тот зажимает нижнюю губу между зубами, и, да блять, ему реально вообще не хочется хоть когда-то покидать этот прекрасный маленький пузырь.
— Я почти уверен, что прямо сейчас по моим ногам течёт сперма, и я не знаю, должна ли она, ну, выходить таким образом.
— Эм. — Макс быстро садится, и от резкого движения к голове приливает кровь. Он смотрит на Шарля, на его обнажённое тело, выставленное на переполошённых простынях. — Оу. Что насчёт душа?
Шарль улыбается, потягиваясь на кровати, как довольный кот, весь раскрасневшийся и счастливый, и — да. Макс просто знает.
— О да, устрой мне душ, пожалуйста.
***
Он узнаёт, что Шарль часто улыбается сам себе совершенно без какой-либо причины.
Он узнаёт, что ему нравится просто смотреть на Шарля.
Очень нравится.
***
Они никак не называют то, что происходит между ними, но устанавливают кое-какие правила. Например, карьера всегда будет на первом месте. Также, пусть нельзя давать никаких обещаний, они хотя бы попытаются заставить отношения работать даже в сложных обстоятельствах формульного мира. Ну и Шарль, конечно, должен принести свои мыльно-рыльные принадлежности в квартиру Макса, потому что Макс, разумеется, очень рад играть во французский поцелуй с его задницей, но зубной щёткой делиться как-то ещё не намерен.
Они держат отношения пока что при себе, ограничиваясь безопасным пространством дома. Пусть это их "вместе" пока что существует до глупого короткое время, так легко притвориться, что теперь так будет всегда. Что можно проводить всё утро в постели, после обеда устраивать нелепые соревнования во время обязательных тренировок, а вечером сидеть на диване (причём свои холодные стопы Шарль обязательно засунет под бёдра Макса) и наблюдать, как Брюс Уиллис пытается спасти Рождество, ходя босиком по битому стеклу.
— Что? — тихо спрашивает Макс, когда чувствует, что взгляд Шарля задерживается не на фильме, а на нём.
Это их последняя совместная ночь перед тем, как вылетать на следующий гоночный уикенд, и в ней чувствуется тревожная грань, нарушающая привычный расклад вещей — угроза внешнего мира, нависшая над маленьким уютным мирком.
Шарль выглядит очень мягким в холодном отсвете от экрана телевизора и смотрит на Макса с такой открытой нежностью, что у того перехватывает дыхание.
— Думаю, я всё окончательно понял, — шепчет он сквозь приглушённые звуки выстрелов, сердитые немецкие крики и "Пока-пока, ублюдок!"
Макс улыбается так широко, что даже щёки болят.
Кажется, у него в груди что-то надувается, и он думает, что как раз это люди раньше имели в виду, когда говорили, что гордятся им. Но в то же время это — гораздо больше. Гораздо-гораздо больше.
— И что же послужило причиной такому пробуждению? — поддразнивает он, потому что не знает, как справиться с чувством, что ещё немного — и он лопнет. — Это был Джон МакКлейн или сексуальный немец?
Шарль откидывает голову назад со смехом, как раз тем, который так сильно Макс любит. И разве узнавать — не увлекательнейшая вещь на свете?
— Ясно же, что это был толстый коп, — отзывается Шарль, и в то же мгновение он прижимает Макса к дивану, проскальзывая между его бёдер. Шаловливые руки блуждают под рубашкой. — Кажется, ты меня совсем не знаешь, Макс Ферстаппен.
***
— Спроси меня, как я понял, — требовательно шепчет Шарль прямо в обнажённую грудь Макса, и его прохладное дыхание оставляет дорожку мурашек на влажной коже.
Часы бьют полночь, и уже официально наступил день, когда пора уезжать, а это значит, что они оба живут в одолженное время.
Макс поворачивается, чтобы внимательно посмотреть на Шарля — на острый кончик его носа и россыпь маленьких веснушек на щеках.
— Как ты понял?
— Мне было четырнадцать, — говорит Шарль, его голос дрожит, будто перехватило горло. — Я встретил одного голубоглазого мальчика на картинговой трассе. Этот мальчик был всё время серьёзным и смотрел волком на любого, кто вставал у него на пути. Но однажды он посмотрел на меня перед гонкой и улыбнулся, и я так запаниковал, что в конце концов толкнул его карт в большую лужу. Гоночный инцидент, честное слово. — Шарль усмехается, и от уголков его глаз разбегается паутина улыбчивых гусиных лапок. — Мне понадобилось почти десять лет, чтобы понять: возможно, тот инцидент означал, что мальчик мне немного понравился.
Невнятное ощущение, неуклонно копившееся в груди Макса, переполняет его и наконец-то ускользает через нос в неловком фырканье.
— Ну и нелепый же ты, — выдыхает Макс, но вот его тело говорит совсем другое, когда он притягивает Шарля ближе к себе для поцелуя, сильного и обжигающего. Он будто пытается узнать, можно ли оставить на губах Шарля своё клеймо-отпечаток.
Они отстраняются друг от друга и улыбаются синхронно. Рука Макса всё ещё путается в волосах Шарля — как и его сердце.
И вполне может быть, что из них двоих как раз Макс немного нелеп, когда прижимается губами к абрису шарлевой нижней челюсти с болезненной напряжённостью и шепчет со всеми фибрами души:
— Я думаю, что ты тоже немного нравился тому мальчику.
Или, возможно, они сами по себе — та ещё парочка нелепых дурачков, которые хихикают в поцелуй, распадающийся на миллион коротких небрежных поцелуйчиков. Каждый из этих поцелуйчиков пронизан множеством обещаний, стекающих с кончиков языков изо рта в рот.
Но когда они наконец засыпают, перепутавшись ногами и руками, Макс понимает, что единственной нелепостью было бы просто позволить всему этому ускользнуть.
***
У Макса есть реальный шанс математически оформить титул ещё в Сузуке, но его правое переднее колесо лопается за шесть кругов до финиша, оставляя его в недоумении наблюдать, как Льюис одерживает победу, которая по праву должна принадлежать ему.
В Сингапуре Рэд Булл вообще ничего не может противопоставить Мерседесам, так что Макс финиширует на мрачном третьем месте, а решающее сражение за чемпионский титул откладывается до двух последних австралийских гонок.
Когда Макс возвращается с бесконечной пресс-конференции в свою комнату для подготовки к гонкам, Шарль уже ждёт его там. Макс даже не тратит силы, чтобы спросить, как ему удалось попасть внутрь (впрочем, у него все основания полагать, что Алекс как-то приложил свою руку).
— Ты же в курсе, что всё ещё в состоянии выиграть, правда? — говорит Шарль, обнимая его.
Из-за истощающей все физические ресурсы гонки у Макса ноют даже кости, так что он просто позволяет себе растаять в объятиях. Усталость от лицезрения тающего преимущества в чемпионате оставляет значительные прорехи в его доспехах.
Он так же в курсе, что всё ещё в состоянии проиграть чемпионат.
— Только не дай Бинотто услышать, как говоришь нечто подобное. — Несмотря на подавленность, он всё равно позабавлен. Шарль недавно из душа, от него приятно пахнет домом, и Максу очень хочется оказаться в Монако прямо сейчас, вдали от паддока и тонн давления, которое дамокловым мечом висит над головой.
— Вот когда даст мне чемпионский болид, тогда с ним и поговорим, — отзывается Шарль. — К тому же, раз уж пока я не могу быть чемпионом, я хотя бы хочу иметь право сказать, что сплю с чемпионом.
Эта мысль запускает сложный мыслительный процесс, и Макс отстраняется, чтобы заглянуть Шарлю в лицо.
— А ты скажешь?
Шарль пожимает плечами с дьявольской ухмылкой.
— Это может быть забавным.
Они никогда не обсуждали такую возможность — кому сказать, когда сказать и стоит ли вообще хоть как-то предавать огласке свои отношения. И Макс осознаёт необходимость такого разговора, но, пожалуй, сейчас не место и не время.
— Теперь я на сто процентов уверен, что ты делаешь всё только ради того, чтобы довести Бинотто до инфаркта, — фыркает он на причудливые манеры Шарля.
Тем не менее, он позволяет Шарлю толкать себя до тех пор, пока не упирается в массажный стол, и приветствует тёплый вес, когда Шарль седлает его колени и притягивает к себе, обняв лицо руками.
— Да, Макс. — Шарль усмехается. — Именно это всегда и было моей конечной целью.
***
К декабрю они всё ещё никак не называют то, что происходит между ними.
Но они оба согласны, что нужно рассказать сестре Макса, и Шарль арендует парковочное место в гараже максова кондоминиума, потому что Ну не оставлю же я свой Pista Spider[5] на целых две недели, Макс, это абсурд. Потом Шарль приглашает его на обед с мамой, и Макс приносит смехотворно дорогую бутылку красного вина, а Шарль представляет его как "Мой...э-э-эм...Макс", после чего его младший брат зарабатывает растяжение запястья, свалившись со стула в приступе неудержимого веселья. Впрочем, все сходятся во мнении, что Артуру это в самый раз.
— У тебя есть планы на Рождество? — спрашивает Шарль однажды вечером, когда они оба лежат на диване в гостиной, пока Макс всеми силами отгоняет от себя мысли про финальный гоночный двойник, где решится судьба чемпионата.
И "Крепкого орешка", как назло, нет по телеку, но Максу всё равно приходится закусить губу, чтобы не ответить: Выходи на побережье, побудем вместе, посмеёмся.
Вместо этого он пожимает плечами.
— Обычно я провожу его с отцом, но... — С отцом, который не ответил ни на одно из его сообщений. С отцом, который просто вычеркнул его из жизни. С отцом, который, к слову, за последние недели всплывал в мыслях Макса реже всего остального. — Но, наверное, не в этом году.
И, быть может, больше никогда.
Тем не менее, в его голосе звучит лёгкое сожаление — такое глупое, затянутое чувство неудачи, от которого никогда не получалось избавиться. Какая-то часть Макса ещё наивно надеется построить заново сожжённые мосты между ним и отцом... Или, в конце концов, добиться реального конца любых отношений, а не болтаться в подвешенном состоянии. А потом он вспоминает, как охотно его приняла в свой дом мама Шарля, не задавая никаких лишних вопросов, и сердце колет пониманием, что он, возможно, никогда не получит такого от отца.
— Мы могли бы что-нибудь придумать после Рождества, — предлагает Макс тонким голосом. Его гложет неуверенность, впишется ли он в насыщенное расписание каникул в стиле семейства Леклеров. — Если хочешь.
Шарль улыбается — той самой улыбкой, от которой его щёки розовеют и обретают милые ямочки.
— Да. Я бы очень этого хотел.
Огоньки с рождественской гирлянды на ёлке отбрасывают радужные блики на их лица, а взгляд Шарля изучает его глаза, вдруг смягчаясь от понимания.
— Знаешь, — добавляет он, нежно взяв Макса за руку. — Я даже высижу целый рождественский ужин с твоим отцом, если ты меня об этом попросишь. Ради тебя — что угодно.
И если его слова — не признание в любви, то Макс понятия не имеет, что это такое.