···
Она со смехом захлопала в ладоши.
На Нино было светлое, свободное в талии платье. С нежных мочек ушей свисали
длинные серьги. В свете лампы тускло поблескивали жемчужины ожерелья. Руки были по-
девичьи нежны и красивы. Черные волосы спадали до самой поясницы Что-то новое
появилось в красоте стоящей перед зеркалом Нино, и эта новизна казалась мне
очаровательной.
Я приблизился к ней, европейская княжна с сияющими от счастья глазами поклонилась
мне. Я обнял ее, и мне показалось, что эту женщину я обнимаю впервые. У нее была нежная
и ароматная кожа, меж полураскрытых губ сверкали жемчуга зубов.
Мы впервые сели на край нашей кровати. Я обнимал европейскую женщину, ее длинные
пушистые ресницы щекотали мои щеки, глаза были полны восторга. Никогда еще я не
испытывал подобного восторга. Я взял ее за подбородок и приподнял головку, любуясь
мягкими чертами лица, влажными, полураскрытыми губками, сверкающими из-под
полуприкрытых век глазами. Я погладил ее спину, и Нино бессильно обмякла в моих объятиях. Мы позабыли обо
всем на свете - и о ее вечернем платье, и о европейской кровати - полуобнаженная Нино
лежала передо мной на глиняном полу в дагестанском ауле. Я крепко сжимал ее плечи...
И вдруг оказалось, что мы с ней, одетые, лежим под великолепной европейской
кроватью на светлом германском ковре. Нино была неподвижна, я ощущал лишь ее слабое
дыхание, мысли мои снова смешались, и я перестал думать и о старом англичанине, и о
молодых офицерах, и о будущем нашей республики.
Потом мы лежали друг подле друга и глядели в висящее над нами зеркало.
- Платье совсем измялось, - сказала вдруг Нино, и в ее голосе слышалось счастье.
Мы сели. Нино опустила голову мне на колени.
- Интересно, что сказала бы на это майорша? Она, наверное, спросила бы: разве Али
хан не знает, для чего существует кровать?
Она поднялась.
- Не будет ли господин атташе любезен соблюсти дипломатический протокол,
принятый во всем мире, раздеться и занять место на брачном ложе?
Полусонный, я, ворча, встал, разделся, швырнул куда-то одежду и лег между двумя
простынями рядом с Нино. Так мы и заснули.
* * *
Шли недели. Мы снова принимали гостей, они пили виски и хвалили наш дом.
Грузинское гостеприимство Нино не знало границ, она танцевала с молодыми
лейтенантами, чинно беседовала со старыми чиновниками о подагре, рассказывала
англичанам о царице Тамаре, и те были уверены, что великая царица царствовала и в
Азербайджане.
Я проводил дни в своем просторном кабинете в министерстве, готовил проекты
дипломатических нот, читал зарубежную корреспонденцию, а в свободные минуты
любовался из окна видом на море.
Постоянно веселая и беззаботная Нино приходила ко мне. К моему удивлению, она
подружилась с министром иностранных дел Асадуллой, ухаживала за ним, когда он
приходил к нам, рассуждала с ним о нравах общества. Иногда же они сидели в углу и о чем-
то таинственно шептались.
- Чего ты хочешь от Мирзы? - спросил я как-то.
Она улыбнулась.
- Я хочу стать первой женщиной - заведующей протокольным отделом министерства
иностранных дел.
Мой стол был завален письмами, сообщениями, призывами. Создание нового
государственного устройства шло полным ходом, и мне доставляло особое удовольствие
вскрывать конверты с нашим новым государственным гербом.
Около полудня курьер принес мне стопку газет. Я раскрыл правительственную газету и
на третьей странице обнаружил свое имя, напечатанное крупным шрифтом. Ниже следовал
текст:
«Атташе министерства иностранных дел Али хан Ширваншир назначен на новый пост в парижском консульстве».
Далее шла статья, восхваляющая мои достоинства. По стилю статьи нетрудно было
догадаться, что написал ее ни кто иной, как Арслан ага.
Я ринулся в кабинет министра, резко распахнул дверь.
- Мирза Асадулла, что это значит? - воскликнул я.
Он засмеялся.
- Это сюрприз для вас, друг мой! Я обещал это вашей супруге. Париж это лучшее
место для вас с Нино.
Гнев душил меня. Я скомкал газету и, отшвырнув ее в угол, закричал:
- Нет такого закона, Мирза, который заставил бы меня на долгие годы покинуть
Родину!
Мирза Асадулла был изумлен.
- Чего вы хотите, Али хан? Это самая почетная должность в министерстве
иностранных дел. Вы достойны ее.
- Но я не хочу уезжать в Париж, и если меня будут принуждать к этому, подам в
отставку. Я ненавижу чужой мир, ненавижу чужие улицы, чужих людей, чужие обычаи. Но
вам, Мирза, никогда не понять этого.
Он спокойно кивнул.
- Что ж, если вы настаиваете, то можете оставаться здесь.
Я бросился домой, задыхаясь, взбежал по лестнице.
- Нино, - крикнул я, - я не могу допустить этого, не могу, пойми!
Нино побледнела, я увидел, как задрожали ее руки.
- Но почему, Али хан?
- Пойми меня правильно, Нино. Я люблю эту плоскую крышу над головой, люблю
степь, люблю море. Я люблю этот город, старую крепость, мечети в узких улочках, я буду
задыхаться без всего этого, как рыба, выброшенная на сушу.
Она на мгновение закрыла глаза, потом бессильно прошептала:
- Жаль...
Я сел, взял в ладони ее руки.
- В Париже я буду несчастен, как ты в Иране. В чужом окружении я буду тонуть, как в
водовороте. Вспомни шамиранский дворец, гарем. Ты не смогла вынести Азию, я не смогу
выжить в Европе. Давай же останемся здесь, в Баку, ведь здесь так незаметно переплелись
Европа и Азия. Не смогу я уехать в Париж. Там нет ни мечети, ни крепости, ни Сеида
Мустафы. Мне необходимо дышать воздухом Азии, чтобы выносить эту орду иностранцев,
нахлынувших в Баку. Ты возненавидела меня во время мухаррема, я буду ненавидеть тебя в
Париже. Не сразу же, но после какого-нибудь карнавала или бала, куда ты потащишь меня, я
начну ненавидеть этот чужой мир и тебя. Поэтому я должен оставаться здесь. Я здесь
родился и здесь хочу умереть.
Нино молча слушала меня. Когда я кончил говорить, она наклонилась ко мне, погладила
мои волосы:
- Прости свою Нино, Али хан. Я была дурой. Не знаю, почему мне показалось, что ты
легко можешь привыкнуть ко всему, к любому месту. Мы остаемся. Не будем больше
говорить о Париже.
И она нежно поцеловала меня. - Наверное, нелегко быть женой такого человека, как я?
- Нет, Али хан, нет...
Она коснулась пальцами моих щек. Моя Нино была сильной женщиной. Я знал, что
сейчас убил ее самую заветную мечту.
- Когда у нас родится ребенок, - сказал я, сажая ее к себе на колени, - мы поедем в
Париж, Лондон, Берлин, Рим. Мы ведь еще не были в свадебном путешествии. Проведем
лето там, где тебе больше понравится. И каждое лето мы будем ездить в Европу, ведь я - не
тиран. Но мой дом должен быть на земле, которой я принадлежу. Потому что я - сын нашей
степи, нашего города и солнца.
- Да, - согласилась Нино, - и к тому же ты - хороший сын, о Европе забыто. Но
твой ребенок не должен быть сыном ни степи, ни песков. Пусть это будет дитя только Али и
Нино. Да?
- Да, - сказал я, давая тем самым согласие быть отцом европейца.