Глава 27
В первые дни иранской осени армия Энвера заняла Баку. Об этом говорили всюду — на
базарах, в чайхане, в кабинетах министров. Последние русские защитники города,
изодранные и голодные, появились в иранских и туркестанских портах. Они рассказывали о
белом полумесяце, изгнавшем из древней крепости города красное знамя. Арслан ага
заполонил тегеранские газеты статьями о легендарном взятии Баку турками. Мой дядя Асад-
ас-Салтане, ненавидя турок и одновременно желая услужить англичанам, закрыл эти газеты.
Отец был на приеме у премьер-министра, и тот после некоторых колебаний дал разрешение
на восстановление судоходства между Баку и Ираном. Мы выехали в Энзели, и там пароход
«Насреддин» принял на борт группу беженцев, желающих вернуться на освобожденную
родину.
В бакинском порту стояли бравые солдаты в меховых шапках. Ильяс бек обнажил
саблю, салютуя кораблю, турецкий майор произнес торжественную речь, стараясь слить
мягкий турецкий говор с жестким азербайджанским.
Мы приехали в наш разоренный, разграбленный дом, и Нино целыми днями с
удовольствием исполняла роль домохозяйки. Она яростно спорила со слесарями, ходила по
мебельным магазинам и с серьезным видом измеряла нашу комнату. Ее тайные переговоры с
архитектором завершились тем, что в один прекрасный день наш дом наполнился голосами
рабочих, запахами краски, досок и штукатурки.
Нино же царствовала в этом переполохе и была счастлива осознанием своей
ответственности.
Ей была предоставлена полная свобода в выборе мебели, обоев, в обстановке дома.
Вечерами она немного смущенно и в то же время, сияя от радости, докладывала:
— Али хан, не сердись на Нино. Вместо дивана я заказала кровать, настоящую кровать,
обои будут светлыми, а на пол мы постелим ковры. Детская будет покрашена в белый цвет.
Здесь все будет не так, как в иранском гареме.
Нино обнимала меня и ласкалась щекой. Явно она испытывала угрызения совести.
Устлать пол коврами и в то же время обедать по-европейски за столом казалось мне
мало совместимым, однако я не спорил, предоставив Нино полную свободу действий. В
моем распоряжении оставались только крыша и открывающийся оттуда вид на степь.
Впрочем, в планы Нино входила и перестройка крыши.
Дом был полон известью, пылью, криками. А я сидел с отцом на крыше и, как Нино,
виновато наклонив голову, пытался достать нос кончиком языка. Отец насмешливо улыбался.
— Ничего не поделаешь, Али хан. Домашние хлопоты — дело женское. Нино достойно
вела себя в Иране, хоть это было и трудно. Теперь твой черед. Не забывай того, что я говорил
тебе — Баку теперь принадлежит Европе. Причем, это навсегда! Прохладный полумрак
закрытых комнат, яркие ковры на стенах это для Ирана.
— А как же ты, отец?
— Я тоже принадлежу Ирану. Подожду, пока у тебя родится ребенок, взгляну на него и
уеду в Иран. Буду жить в нашем шамиранском доме и ждать, когда и там появятся белые
обои и кровать.
— Я должен оставаться здесь, отец.
Он понимающе кивнул мне. — Знаю. Ты любишь этот город, а Нино — Европу. Мне же не нравятся ни новый флаг,
ни новый шум города, ни царящий здесь дух безбожия.
Отец тихо опустил голову и стал похож на своего брата Асада-ас-Салтане.
— Я — постарел, Али хан. Мне нет дела до новшеств. А ты должен остаться здесь. Ты
молод и храбр, ты нужен Азербайджану.
Я бродил по вечерним улицам города. На перекрестках дежурили турецкие патрули. Вид
у них был суровый, а в глазах ни единой мысли.
Я разговорился с офицерами, и они стали рассказывать мне о стамбульских мечетях, о
летних вечерах в Татлысу. Над старым зданием губернской управы развевалось знамя нового
правительства, в здании гимназии заседал парламент. Казалось, старый город вступил в
новую полосу жизни. Премьер-министром стал адвокат Фатали хан. Брат Асадуллы —
Мирза Асадулла получил портфель министра иностранных дел. Я был захвачен неведомым
мне до сих пор сознанием государственной независимости и чувствовал, что люблю и
новый государственный герб, мундиры, должности и законы. Впервые я ощутил себя
хозяином собственной страны. Русские смущенно проходили мимо меня, и даже бывшие
преподаватели почтительно здоровались со мной.
Вечерами в местном клубе пели народные песни, играли национальную музыку, и все
могли сидеть, не снимая папах. Мы с Ильяс беком пригласили турецких офицеров,
вернувшихся с фронта и вновь уходящих туда. Они рассказывали об окружении Багдада, о
переходе через Синайскую пустыню. Им довелось повидать пески Ливии, размытые дороги
Галиции, снежные вьюги в горах Армении. Презрев требование Пророка, турецкие офицеры
пили шампанское, говорили об Энвере и Туранской империи, которая объединит всех, в ком
течет тюркская кровь.
Я упивался их рассказами, потому что все вокруг казалось мне прекрасным и
незабываемым сном. В день официального парада на улицах Баку играла музыка. Энвер
паша ехал верхом впереди войск и салютовал новому знамени. Его грудь была вся в орденах.
Гордость и удовлетворение переполняли нас. Позабыв о непримиримой вражде между
суннитами и шиитами, мы готовы были целовать руки паше и умереть во имя османского
халифа.
Только Сеид Мустафа стоял в стороне, и его лицо пылало ненавистью. Среди
множества звезд и полумесяцев на груди паши он разглядел лишь болгарский крест. Этот
символ чужой веры на груди мусульманина приводил Сеида в ярость.
После военного парада Ильяс бек, Сеид и я уселись на скамейке на бульваре. С осенних
деревьев осыпались листья, а мои друзья обсуждали Конституцию нового правительства.
После боев под Гянджой из разговоров с молодыми турецкими офицерами Ильяс бек
пришел к твердому выводу, что только срочное проведение реформ европейского типа может
спасти страну от новой русской агрессии.
— Если мы построим укрепления, — увлеченно говорил Ильяс бек, проведем в жизнь
реформы и построим дороги, это не помешает нам остаться правоверными мусульманами.
Сеид нахмурился, глаза его были усталыми.
— Ильяс бек, — спокойно сказал он, — почему бы тебе ни сказать, что человек может
даже пить вино, есть свинину, но при этом все равно останется правоверным
мусульманином? Ведь европейцы давно доказали, что вино полезно для здоровья, а свинина
очень питательна. Конечно, человек может остаться правоверным мусульманином, однако
архангел, стоящий у райских врат, не захочет поверить в это.