Глава 15
Прошла неделя
Влад
Вот и настал этот день. День Х.
Она готовая и позитивно настроена на сложную операцию. Что операция будет сложной, я узнал несколько дней назад, когда сделали последний снимок и на нем обнаружили смещение обломков в грудном отделе позвоночника. Один из фрагментов начал давить на спинной мозг сильнее, чем на предыдущих снимках. Всё это означало: тянуть больше нельзя. Это уже не просто вопрос "ходить или нет", это - риск полной потери чувствительности ниже пояса. Навсегда.
Я не смог рассказать ей всего, но нашел в себе силы рассказать обо всем ее семье.
Не смог сказать, насколько всё серьёзно. Не смог показать тот снимок, где фрагмент кости почти впивается в спинной мозг. Не потому, что хотел скрыть правду - нет. Просто знал: она тогда откажется. Скажет "позже", "ещё немного", "я подумаю". А у нас уже не было этого "немного".
Ее родители не задавали лишних вопросов. Не просили обещаний. Только смотрели - с верой, и со страхом, который не скрыть даже самым сильным родителям.
С тех пор я сплю по два-три часа в сутки. Просматриваю каждый её анализ, каждый новый снимок, сверяюсь с Левченко (лучшим нейрохирургом страны), просчитываю риски. Мне надо было быть уверенным, что мы сделали всё, что могли - до, во время и после операции.
И вот сейчас - она на столе. Под наркозом. Безмолвна и хрупка, будто фарфоровая.
А я стою за стеклом, в стерильной зоне, в халате, с маской под подбородком - и молюсь.
Господи, пусть всё пройдёт хорошо. Пусть она проснётся. Пусть сможет жить. Пусть не сломается. Пусть не сломается. Не исчезнет та Лера, которую я знаю. Пусть останется её смех. Её упрямство. Её глаза, в которых столько жизни, что мне самому иногда становится легче просто от одного её взгляда.
Левченко спокойно отдаёт указания. Холоден, собран, сосредоточен. Его руки двигаются с ювелирной точностью. Я вижу, как ассистенты подают инструменты, как медленно, миллиметр за миллиметром, он отделяет ткани от опасного участка, чтобы добраться до фрагмента, угрожающего её спинному мозгу.
Время будто застыло.
На часах прошло двадцать минут, но по ощущениям - вся жизнь.
Я знаю протокол. Знаю, какие действия идут первыми, какими будут следующие. Знаю, где самый рискованный момент - и вот он наступает. Левченко просит микроскоп, меняет угол, и делает надрез.
Если хоть немного дрожит рука - всё. Если давление на спинной мозг усилится даже на долю секунды - может быть поздно.
Я стискиваю руки в кулаки. Так сильно, что ногти впиваются в кожу. Хочу быть рядом. Хочу чувствовать, что контролирую хоть что-то.
Но всё, что могу - стоять.
Он вынимает фрагмент. Медленно. Осторожно. Молча. Даже его ассистенты будто затаили дыхание.
А потом - лёгкое кивок. Он что-то говорит, но я не слышу - только по губам. «Есть». Фрагмент - вне тела. Он не давит больше.
Я впервые за много дней позволяю себе выдохнуть.
Но это ещё не конец.
Теперь - фиксация. Установка пластины. Проверка чувствительности. Швы. Наблюдение.
Я только начал позволять себе надеяться, как услышал сигнал монитора. Прерывистый, резкий. Один короткий пик. Потом ещё один. И тишина.
Сначала я не понял. Всего один короткий сигнал, будто аппарат споткнулся. А потом - тишина. Абсолютная. Зловещая. Внутри всё оборвалось.
- Асистолия! - выкрикнул кто-то у операционного стола.
Слово, которое не должно было прозвучать. Не здесь. Не с ней.
Время будто сжалось в точку. Воздух стал вязким. Я вцепился в поручень под стеклом, пальцы побелели. Всё моё тело знало - это та грань, после которой может не быть «потом».
- Немедленно начинаем реанимацию! - голос Левченко прозвучал уверенно, чётко. Его ничто не могло выбить из равновесия. Это и спасало нас всех.
Ассистенты молниеносно сработали: шприц с адреналином, дефибриллятор, кислородная маска. Всё - как по инструкции. Но я знал, что иногда инструкции не спасают.
- Один, два, три, четыре… - счёт компрессий. Его руки работают, как у машины. Он не смотрит на её лицо. Он сфокусирован только на груди - на точке, где бьётся или не бьётся её сердце.
Не смей, Лера. Ты не имеешь права сейчас уйти. Ты столько прошла. Я столько прошёл вместе с тобой.
- Заряд 200. Отойти. Разряд!
Её тело дёргается. Как кукла на нитке. Но потом снова — плоская линия. Писк, похожий на приговор.
- Заряд 250. Ещё один.
Секунда. Две. Всё замирает.
Её тело дрогнуло, как кукла, которую дернули за нитки. Но потом - снова пустая, тянущая тишина. Линия на мониторе - ровная. Плоская.
Писк, как приговор, громким эхом разносится по операционной.
- Нет… - вырывается из меня, и я едва не забываю, как дышать.
Левченко не отрывает взгляда от монитора. Он уже даёт указания, его голос спокоен, но в нём слышится напряжение.
- Пульса нет, продолжаем реанимацию. Заряд 300.
Ассистенты снова начинают работать. Снова, как по часам - каждый шаг, каждое движение чёткое, выверенное. Но в этот момент мир как будто замер.
Я стою, прижимаясь лбом к стеклу, руки сжаты в кулаки, как будто это даст мне хоть малейший контроль над ситуацией. Но ничего не происходит. Я не могу влиять на это.
Проходит ещё минутка. Время тянется в бесконечность.
- Никакого отклика, - говорит анестезиолог, но я не уверен, слышу ли я его слова.
Не смей, Лера. Ты не можешь уйти. Ты не имеешь права.
Заряд 350.
Её тело снова дергается, но сигнал остаётся пустым.
Тишина.
Словно всё вокруг поглотил чёрный вакуум.
Я не могу оторваться от её лица. Безмолвное, бледное, хрупкое. Я всё ещё надеюсь, что она откликнется, что вернётся. Но каждый раз, когда я думаю, что это всё - последний шанс, она снова остаётся в тени, как бы забытая между мирами.
Левченко наконец даёт команду на паузу. Он оборачивается ко мне. Я не могу прочитать его взгляд, но он не говорит ни слова. Просто снова смотрит на её лицо, на мониторы, на приборы.
Я чувствую, как сердце сжимается. Сильнее, чем когда-либо. На этом моменте всё может измениться. И я не могу ничем помочь.
Ты будешь бороться, Лера. Я знаю. Ты не сдашься.
И вдруг…
Писк.
Её сердце снова замедляется. Но этот раз... он не проходит.
Я замер...