Салавей

Они ждали волонтеров уже больше месяца – власти в который раз что-то намудрили, и тех не пускали на передок. Спустя три жарких недели, когда обстрелы сместились в сторонку, и их опорный пункт отошел опять на вторую линию – где ему и положено было быть, все немного выдохнули, вспомнили, что наступило лето, начали наводить кругом порядки, перестирывать замызганную в окопах форму и ждать уже замаячившую на горизонте долгожданную ротацию.

Словно учуяв конец тяжелой поры, окотилась фронтовая кошка Муся, и Вера Ивановна скормила ей на радостях последнюю банку тушенки. Хотя в распоряжении повара еще оставалось порядочное количество круп и немного картофеля, меню взвода без подпитки извне стало беднеть. Чтобы хоть как-то улучшить ситуацию, военнослужащие начали потихоньку собирать первые летние грибы – местные, боясь мин, редко когда захаживали в близлежащий лесок.

Они медленно шли едва различимой тропой, пытаясь рассмотреть среди полуистлевшей лиственной подстилки белые шапки шампиньонов.

- Смотри, земляника! Будешь?

Алексей протянул в сторону Нади ладонь, на которой капельками крови алело несколько маленьких продолговатых ягод. Кожа на его пальцах уже утратила свою холеную белизну, а ногти – салонную ухоженность. Сама ладонь с вереницей мозолей сохранила прежнюю мягкость лишь в самом центре.

- Спасибо.

Ягоды были нежными, ароматными. Надя хитро сощурилась:

- Блин, точно! Уже пора пришла... А ну их, грибы эти! Пошли, заправимся витаминами от пуза!

Найти поляну им удалось очень быстро и, увлекшись сбором нежданного урожая, два горе-грибника разошлись на некоторое расстояние в своих поисках. Вдруг из-за кустов Надя услышала злобное рычание. Следом появилась оскаленная собачья пасть. Потом еще одна. И еще. Она привычным движением попыталась ухватить приклад винтовки за спиной, но рука нырнула в пустоту − в тот день пошла безоружная, в гражданке, оставив оба комплекта формы на бельевой веревке. У нее имался, конечно, с собой нож, но что он один сможет сделать против всей этой зубатой банды?

Большие. Поджарые. Одичавшие. Бродячие псы давно научились жить без людской ласки и пинков. Старики почти все забыли – человеческая война давно лишила их дома, стерла рабскую привязанность. Большинство из молодняка, так те вообще не знали двуногих, лишь видели издалека да слышали их огненную перебранку. Стая начала окружать человека, но тут с противоположной стороны поляны раздался треск и шум. Внезапно в их сторону начало стремительное движение какое-то огромное существо с ветками-крыльями и странными воплями, слышать которые псам раньше не приходилось. Вожак прижал уши, на мгновение смолк, мотнул мордой и молнией метнулся в чащу. Следом рванула и вся стая, лишь кусты зашуршали.

- Ты как? Нормально? Цела?

Отбросив в сторону подобранные в спешке сухие ветви, его руки легли на ее плечи с обманчивой мягкостью и, отчего-то, упрямо не спешили отпускать. Ей бы вырваться из этого удобного плена, но ужасно захотелось поддаться слабости. Приникнуть к широкой груди. Забыться.

Слабо соображая, что делает, Надя запрокинула голову, поднялась на цыпочки и на мгновение прильнула к его губам. Теплые. Мягкие. Почти, как у Славы, вот только не терпкие из-за табака, а кисло-сладкие от лесных ягод.

Удивленный вздох. Напряженные мышцы спины. Тихий шепот:

- Я ведь женат, Надь. Не нужно...

Ах, да... жена! Кругом война... На кой здесь и сейчас сдались все эти сантименты? Она сцепила зубы и отстранилась. Отвернулась, прошептав:

- Прости. Нашло что-то.

Легкий смешок за спиной:

- Ну же, не дуйся. Право, мне это твое «нашествие» понравилось больше, чем предыдущее.

Надя нахмурилась. Когда это она успела? Не иначе, в бреду была. Видя ее смятение, Алексей пояснил:

- Помнишь, когда у родника чуть не пристрелила? Тогда тоже сказала: «Прости. Нашло что-то».

Невольно улыбнулась уголками губ. Да, все же умел он разряжать обстановку!

- Я совсем шибанулась мозгами. Верно?

Белорус стал серьезным, притянул ее к себе, прижался щекой к жестким курчавым волосам.

- Это мир шибанулся. Окончательно и бесповоротно. А тебя только зацепило по касательной. Не смертельно.

Теперь он нашел ее уста. Нашел настойчиво, требовательно. Когда земля стала уходить из-под их ног, Алексей заставил себя оторваться от сладостного дурмана, наперекор тупой боли. Ведь твердо знал: если сейчас не устоит, утонет навсегда в этих бездонных глазах. Забудет дом, семью. Забудет все.

Крепко обняв девушку, он поцеловал непослушный завиток у виска, за которым бешено стучал пульс. Выдохнул тихий стон. Закрыл глаза.

Надя стояла, уткнувшись носом в его грудь, онемевшая, оглушенная. Потребовалось минут десять, чтобы прийти в себя:

- Знаешь, если твоя теория о переселении душ верна, мне бы хотелось в следующей жизни быть деревом. Вот так вот стоять, молчать, и чтобы тебя никто вечность не трогал.

- А я стал бы птицей.

- Соловьем?

- Может, и соловьем. И прилетал бы к тебе в крону зимовать и петь песни.

Она слегка отстранилась, хмыкнула:

- Дуралей! Соловьи зимуют в Африке! А я не хочу быть баобабом. Хотя бы кленом...