Сожжение

1: Отражение

Дни становились всё короче. Совсем скоро с моря потянет промозглой сыростью, а неумолимый ветер пригонит на выпас тучи к склонам седовласых гор. Горделивые пики скроются в рыхлом небе до следующей весны.

Жители посёлка начинали возводить навес над садком. Он должен быть достаточно прочен, чтобы простоять весь сезон дождей. Но при этом прост и лёгок, чтобы, случись сильный шторм, можно было легко его залатать и восстановить.

Под навесом всю зиму теплился огонь, согревавший и подсушивающий садок. Совсем недавно, на исходе последних тёплых дней, неугомонные личинки наконец становились вялыми, сонными, пока совсем не засыпали, зарывшись на три локтя в глубины почвы. Место, в котором они дружно закапывались и становилось садком.

Окуклившись, им предстояло провести под землёй долгие семь лет.

Взрослых листовиков, засыпавших на холодный период, тоже следовало держать в тепле и сухости, а то под панцирем могла завестись плесень. Весной, проснувшись, молодые листовики линяли, избавляясь от своих ставших тесными за долгую зиму твёрдых оболочек. Именно ради панцирей, твёрже камня, легче древесины, листовиков и разводили. За хороший, красивый, крупный панцирь платили огромные деньги. Не было материала лучше для доспехов.

Но листовики росли медленно, и первые линьки, тонкие, хрупкие, величиной с тарелку, шли на всевозможную домашнюю утварь.

Да и не каждый листовик, к сожалению, мог прожить столько лет, чтобы производить подходящие для доспехов панцири.

Помимо забот о листовиках, жители посёлка должны были обеспечивать условия и для своего собственного существования. Но с каждым годом всё больше и больше земель приходилось выделять под посевы листовиковой травы — единственная пища взрослых жуков. И под сорный хворост, который хоть и ядовит, но неприхотлив, а главное — быстро сохнет и прекрасно горит.

На выращивание еды для людей земли оставалось совсем мало, поэтому приходилось зависеть от торговли. И от милости феодала, снабжавшего жителей посёлка припасами в обмен на отборные панцири. Которые затем поставлялись во всё растущее воеводово войско.

Эта осень выдалась особо тревожной, дожди зарядили раньше обычного, а люди, поспешно возводящие навес над садком, были озабочены рядом других проблем.

По последним слухам, Воевода проигрывал битву за битвой. Линия фронта неумолимо приближалась. Провизии на зиму скопилось меньше обычного. Феодал всё отсылал войскам, аж сам, говорят, похудел.

Сквозь посёлок всё чаще проезжали повозки, гружёные ранеными и умирающими. А то и просто дезертирами. Пополнив припасы из и без того полупустого амбара, они тянулись дальше, вдоль горной гряды, к ближайшему городу.

Староста ездила к феодалу в крепость, молить о защите или, хотя бы, о пополнении запасов, но вернулась с серым лицом. В городе, куда стекались раненные, начался мор и ворота его наглухо затворились, а над валом бессильно повис мокрой тряпкой тревожный жёлтый флаг, сообщавший всем приближающимся о властвующей в городских стенах болезни. Торговля остановилась. Еду доставать было не от куда. Феодал организовывал из самых крепких жителей посёлков отряды самообороны, вооружал их и поручал строго настрого защищать все входы и выходы своих поселений. Не пускать никого, будь то хоть раненые, хоть дезертиры, хоть сам Воевода.

Но что делать, если Воевода продолжит отступать и земли захватит противник?

Здесь мнения жителей посёлка разделились. Одни говорили, что главное успеть уничтожить всех листовиков, чтобы не достались врагу. И горделиво умереть с оружием в руках. Другие — что наоборот, благодаря листовикам их самих не тронут. Просто дань станут платить новому хозяину, а так, в их жизни ничего и не поменяется, главное договориться успеть, чтобы не сожгли посёлок и не поубивали всех.

Конечно же, напрямую к предательству никто никого не подбивал, но стремящихся умереть с оружием в руках с каждым днём оставалось всё меньше.

Погружённые во все эти заботы, жители посёлка продолжали вести, в общем-то, обычный образ жизни. Тревоги тревогами, а навес кто-то строить и огонь в нём поддерживать должен.

Так и протекала осень, медленно, как ползает старый листовик перед последней своей линькой.

«Смотри, матушка... Что это?»

Староста, сухая пожилая женщина с глубоким отпечатком ответственности на морщинистом лице, посмотрела в южную сторону. Утреннее небо, затянутое плотным саваном туч, светилось красным. Зарево то разгоралось сильнее, то блекло, но не успевало стухнуть совсем, как воспламенялось снова.

«Что это ещё за напасть, а, матушка Улия?»

Вооружённый подточенными до остроты вилами дозорный, молодый, глупый, но крепкий парнишка, с благоговейным ужасом всматривался в пульсирующую, багровевшую даль.

«Это погибель наша, Росинушка. Конец нам приходит. Всем нам, миру нашему. То огненная жужелица летит, воду из моря испаряет, поджигает воздух своим дыханием пламенным. Завтра к этому времени будет она уже здесь, погорим мы с тобой как головешки, только очертания наши кучками пепла на выжженной земле лежать и останутся, покуда ветром не развеются»

Улия изрекла своё предсказание, и на душе у неё стало легко, впервые за последние тяжёлые месяцы. Вот как камень свалился. Даже морщины на лице разгладились, она как будто помолодела. Наконец от неё ничего не зависело, можно было просто успокоиться и ждать неминуемого конца.

«Да как же так... Да что ж ты такое говоришь! Надо же бежать, спасаться! Всем бежать!»

Юнец разволновался так, что кожа его в отсвете багровых всполохов показалась уже обожжённой дыханием огненной жужелицы.

«Не сбежать нам, Росинушка. Не сбежать уже. Да и куда, кто нам поможет, кто нас примет, кому мы вообще нужны. Ну и поделом нам»

Староста повернулась к растерянному юноше и светящемуся красным небу спиной, побрела в свою избу. С каждым шагом ей становилось всё легче, она почувствовала себя снова юной девушкой, беззаботной, насколько вообще может быть беззаботна деревенская крестьянка.

Войдя в дом, она, не раздеваясь, легла в кровать, в последний раз глубоко вздохнула и умерла.

К полудню, когда даже самые недоверчивые были уже убеждены, что пора всё бросать и бежать на север что есть мочи, чтоб только пятки сверкали, в посёлок вошёл головной отряд противника.

Не получив сопротивления, отряд двинулся дальше, в сторону города. Лишь небольшой гарнизон остался в деревне, расположившись прямо в садке, под навесом.

Весь день и всю ночь через посёлок непрерывным потоком текли вражеские войска. Продрогшие солдаты, смертельно уставшие после недавней битвы, едва волокли ноги. Их командиры, хоть и не менее уставшие, из последних сил старались держаться, подгоняя своих подчинённых. Сзади, верхом, ехали офицеры. Крестьяне, те, кто посмелее, с интересом рассматривали их, закованных в доспехи из отборных панцирей листовиков. Многочисленные сколы и засечки покрывали бугристые пластины, но ни мечом, ни копьём их было, конечно же, насквозь не пробить.

Лишь следующим утром в посёлок вкатилась колесница верховного предводителя, в сопровождении отряда телохранителей.

В колесницу было запряжено нечто ужасающее. Капли дождя испарялись, лишь прикасаясь к её раскалённому панцирю, от чего очертания огненной жужелицы с трудом угадывались сквозь плотное одеяло пара, окутывавшее исполинское тулово.

Сзади, в деревянной клетке на колёсах, мок под дождём завёрнутый в обрывки некогда пышной своей мантии Воевода. Точнее, то, что от него осталось. А осталось не так уж и много: ноги и руки были сожжены под самые корни, и Воевода скорее был похож на бюст самому себе. На некогда волевом лице, тощем, скуластом, с крючковатым носом и близко посаженными глазами, пронзающими любого своим острым взглядом, застыла гримаса невыносимой боли. Одна щека была прожжена до самых дёсен. Сквозь выбитые зубы виден был беспокойно вращающийся иссохший язык. Что только удерживало жизнь в этом осмоленном обрубке ещё вчера великого полководца?

Магия?

Вслед за клеткой в два ряда по четыре человека шагали облачённые в багровые плащи со скрывающими лица капюшонами маги.

Жужелица остановилась у садка. Что-то её потревожило. Два мага поспешили высвободить её из упряжки и осторожно попятились назад, в свой строй.

Исполинский огненный жук с трудом вполз под навес, воспламеняя его случайными прикосновениями усов и лап и, совершив два полных разворота вокруг своей оси тяжело осел на землю, распластался на ней. Навес полыхал и вскоре обрушился прямо на спину жужелице, никак на это не отреагировавшей.

«О, отдыхать пошла, ягодка»

Из колесницы легко выпрыгнул предводитель, оказавшийся на удивление молодым и красивым. Панциря на нём не было. Его высокий, гибкий стан был завёрнут в золотистое полотнище, одно плечо оголено, на ногах лёгкие сандалии. Умащённые ароматными маслами и воском червеца кудри отказывались напитываться дождевой водой и ничто, казалось, было не в силах совладать с ними, подмять, пригладить.

«Ну что, Росток, как тебе моя ягодка? Милашка, а?»

Сопровождающиеся добродушной улыбкой слова были обращены к Воеводе, мечущему уцелевшим глазом полные боли и ненависти взгляды в сторону предводителя.

«Народ, не бойтесь. Ничего плохого вам не сделаю. Вы молодцы, покорились сильнейшему без сопротивления. Где ваш староста?»

Улия гордо подняла голову и сделала шаг вперёд. С чёрной, как смоль, копны волос, по гладкому лбу, заливая глаза, струилась вода, но волевая женщина, казалось, не обращала на это никакого внимания.

«Я здесь староста»

Удивлённые глаза предводителя с искренним интересом рассматривали Улию. Минуту, другую тянулось молчание, прекратившееся взрывом радостного смеха.

«Вот так встреча, а? Матушка! Неужто не помнишь меня? Сколько лет-то прошло... Десятка два, да? Ну, вот и встретились снова!»

2: Тень

Она нашла его на поле сражения. Всей деревней потянулись они тогда в поле, как окончилась великая битва. Земля была усеяна бесчисленным количеством трупов, что своих солдат, что вражеских. Но не для помощи раненым погнала их староста. Собирать оружие. Панцири. Драгоценные перстни офицеров и их дорогие одежды. Уцелевшие сапоги всадников. Всё могло послужить на благо разорённой войной деревни. Всё можно будет сторговать в городе, обменять на пропитание.

Ну а раненным крестьяне приносили облегчение, освобождая их от страданий острыми лезвиями серпов.

Улия остановилась на минуту, с трудом разгибая одеревеневшую поясницу. Стянула с головы серый вдовий платок, вытерла им морщинистый лоб, отдышалась и снова аккуратно повязала влажной тряпкой свою седую голову.

Именно в этот момент услышала она тихий стон.

Прямо у её ног зашевелился молодой совсем паренёк. Вражеский солдат. Нет, офицер, судя по богатому наряду. Наверняка отпрыск знатного семейства, потомственный аристократ.

Пропитанные кровью волосы залепили глаза. Вряд ли он мог рассмотреть, кто стоит перед ним.

Старуха с серпом наклонилась, было, перерезать горло раненному юнцу, но в последний миг он прошептал слово, остановившее её руку.

Единственное слово, звучащее одинаково практически во всех человеческих языках.

«Мама»

Улия снова с трудом распрямилась.

«Не мать я тебе, выродок»

«Мама... Мама... Мама!»

Раненный, казалось, бредил. Его тело сотрясалось от озноба. Из-под коричневых подтёков запёкшейся крови вдруг стали расползаться свежие красные пятна.

«Ну что ж мне с тобой делать, дерьма кусок»

В доме Улии, некогда оживлённом, светлом, а теперь пустом, гулком и тёмном, три окна были заколочены. Муж, волевой старик, бывший староста. Старший сын, сильный и упрямый, как половозрелый листовик.

Младший, только недавно женившийся, очень умный, выучившийся в городе. Шутил всё ходил, песни пел на чужеземных языках.

Их тела утяжелили валунами и утопили, как водится, в личиночьем пруду.

Пустовавшая кровать младшего сына снова обрела себе хозяина. Первые недели раненый юноша лежал на ней не приходя в сознание, то сгорая от лихорадки, то забываясь беспокойным сном. Улия заботилась о нём как могла, хоть и понимала, что надежд мало. Да и не то, чтобы она надеялась. Скорее наоборот.

«Сдох бы ты поскорей, кому ты вообще нужен, выродок. Зачем я вообще взялась за это»

Люди в деревне тоже интересовались, зачем она ухаживает за солдатом противника. Многие роптали. Но авторитет Улии до поры до времени сдерживал их гнев.

Тем временем, молодое тело юноши медленно шло на поправку. Но вот удар по голове не прошёл бесследно.

«Ну что, так и останешься ты дурачком на всю жизнь. Вот же дерьма кусок»

Улия кинула сердитый взгляд на юношу и поставила перед ним миску похлёбки.

«Мама, мама!»

Юноша совершенно по-детски обрадовался пище. Он добавил пару чужеземных слов, но потом, как младенец, просто почмокал языком, показал пальцем на миску и выдал что-то вроде «ням-ням, ммм»

«Ничего ж ты не понимаешь, болванчик хренов»

Через месяц Ручеёк, как нарекла его Улия, уже во всю помогал по хозяйству в меру своих сил. И если физически он был гораздо крепче, чем казался на первый взгляд, то умственно не способен был на какие-либо сложные работы, требующие сосредоточенности и самостоятельности.

Потихоньку он выучил несколько базовых слов самой первой необходимости и неуклюже складывал их в коротенькие фразы. Улия научилась понимать его, а вот остальные обитатели изрядно опустевшего за время войны посёлка не просто не понимали Ручейка, но даже и не пытались.

Не лишись юноша рассудка от чуть не убившего его удара по голове, жители давно бы уже расправились с ним, не послушавшись слов старосты. Слишком сильна была ненависть к врагам, принёсшим столько горестей и смертей прямо к порогам их домов.

Они всю свою жизнь, из поколения в поколение, мирно разводили листовиков, чьи панцири шли на доспехи воинам. Армия королевства с лёгкостью захватывала всё новые и новые территории. Но вот, впервые, соперник оказался сильнее, пусть и временно, и за несколько лет непрекращающихся сражений откинул некогда непобедимую армию аж до узкого перешейка между горами и морем, исконная территория королевства. И жители посёлка впервые так близко увидели огонь войны, над поддержанием которого трудились столько лет. Опалили в нем свои головы.

Враг не церемонился с местным населением. И принадлежавшие королевским вассалам деревни вырезались и выжигались. Только пепелище напоминало о том, что когда-то на этом месте жили люди.

Молодой военачальник по имени Росток, более известный под прозвищем Воевода, занял место во главе королевской армии вместо павшего принца. Воевода оказался талантлив, умён и беспощаден. Он смог сломить ход войны и перешёл в наступление. Решающая битва, чуть не ставшая последней для обеих сторон, как раз свершилась в чистом поле недалеко от посёлка, где выращивали листовиков.

Ручеёк собирал израненными руками сорный хворост в снопы, связывал огромные охапки верёвкой.

Работа муторная, но простая, как раз то, на что способен даже полоумный.

Ядовитый сок попадал на царапины и рубцы и жёгся огнём.

К вечеру, у амбара его уже поджидали. Трое мужчин, тяжело работавших в поле весь день, теперь были полны решимости. У каждого было по кинжалу, подобранному на поле боя.

«Эй, Ручеёк, не подойдёшь на минутку? Тут помощь нужна, небольшая совсем»

Мужчины принялись медленно окружать напрягшегося юношу, отрезая ему пути к отступлению.

«А? Чо? А?»

Взволнованно выдавил из себя Ручеёк, увидев в руках крестьян оружие.

«Да не бойся, дурачок... Ну-ка иди сюда, ничего плохого тебе не сделаем»

Юноша стоял как вкопанный, не соображая, что делать.

«Вот, молодец, покорился без сопротивления. Видит ведь, что мы сильней»

Подзадоривая друг друга, мужчины схватили почти не сопротивлявшегося юношу и затащили поглубже в недра сарая. Затворили двери.

«Смотри-ка, вражеское отродье, отъелся на наших харчах, вон поздоровел как, щёки розовые, как у девушки, а?»

Мужчины содрали с оцепеневшего парня одежду и бросили на пол, усеянный колкими семенами листовиковой травы.

«Смотрите каков, а? Красивый прям весь, тонкий, кожа гладкая...»

Мужчины сами не до конца понимали, что ж это такое на них нашло. Прям как магия. Да, наверняка околдовал их вражеский змеёныш!

Сменяя друг друга, они долго насиловали не подававшего ни единого признака жизни юношу. Казалось, он даже не дышал.

Насладившись своей местью сполна, поправив на себе одежды и немного отдышавшись, мужчины подняли тело лишившегося сознания Ручейка, водрузили на спину тяглового жука, накрыли тряпками и отвезли к личиночьему пруду, где скинули тело в воду. Уж личинки листовика позаботятся о теле...

Но солдат был ещё жив.

Под покровом ночи, короткими перебежками, вернулся он в дом Улии, горевавшей, что не свидеться больше ей со своим Ручейком, к которому успела привязаться.

Да и грустно было ей жить одной, после гибели отца и братьев. С юношей, пусть и полоумным, всяко веселее. Да и по хозяйству помогает. И красив... Порой прям засматривалась на него, от чего в животе разливалось какое-то особое, не понятное ей самой и не ведомое ранее тепло.

«Ох, испугал ты меня»

Улия аж подскочила от неожиданности. Юное сердце её колотилось как никогда прежде.

«Тихо»

Ручеёк приложил палец к губам. Он был полностью обнажён, и первым делом схватил сушившуюся под потолком рубаху и накинул на себя.

Девушка только сейчас, когда он уже оделся, смутилась от вида его голового тела. К щекам прилила краска. Но по-настоящему она удивилась, когда Ручеёк заговорил.

«Слушай, и слушай внимательно, повторять не стану. И никаких вопросов. У меня мало времени... Я надеялся отсидеться здесь чуть дольше, но обстоятельства сложились иначе»

«Ты... Ты излечился? Что же это за чудо такое с тобой случилось?»

Ручеёк поморщился от отвращения.

«Так себе чудо на самом деле. Но сейчас не будем об этом. Я же просил, никаких вопросов. Я ухожу, немедленно. Я всего лишь хотел выразить тебе свою глубочайшую благодарность. Ты спасла, вылечила меня, я обязан тебе своей жизнью. И я хочу кое в чём тебе поклясться»

3: Очертания из пепла

«Помнишь? Помнишь ведь, что я сказал тебе тогда, ночью? Когда уходил»

Вальяжно пританцовывая, предводитель приблизился к Улии и нежно взял в ладони её юное лицо, поглаживая пальцами щёки девушки.

Окружавшие их люди замерли на месте. Даже воевода перестал скрипеть остатками зубов и позабыл о жгучей боли, пронизывающей остатки его тела.

Даже дождь внезапно прекратился, плотная пелена туч разошлась по швам, утреннее солнце пробилось в образовавшуюся брешь и зажгло своими лучами седые пики гор, засиявшие ослепительной белизной.

Огненная жужелица, потревоженная внезапными переменами погоды, тяжело поднялась с земли, неуклюже отряхнулась от покрывавшего её покатую спину пепла сгоревшего навеса и, перебирая лапами, повернулась вокруг своей оси усами к хозяину, ожидая приказа. Двое магов вышли из строя и встали наготове, недалеко от исполинского чудовища.

«Мы расстались не по моей воле, много лет назад... Ни мгновения не прошло, чтобы не вспоминал я о тебе, о, Улия, спасительница моя, любовь моя. Я пришёл исполнить своё давнее обещание. Я хочу взять тебя в жёны! Чтобы отныне и вовеки веков, ты была моей королевой! Королева Улия!»

Предводитель преклонил колено перед своей прекрасной избранницей. Улия, в знак согласия, положила ладонь на его плотные кудри. Предводитель игриво поднялся на ноги, заключил Улию в объятья, и они слились в поцелуе, который, казалось, длился целую вечность. После чего новонаречённая королева громогласно изрекла:

«Народ! Сёстры мои! Братья мои! Много лет была я вашей старостой!»

Голос предательски надломился. Тень сомнения мелькнула в её ясных глазах. Что-то было не так, но что же...

«Братья мои, сёстры... Я любила вас больше своей собственной жизни. Я заботилась о вас. И чем же вы мне отплатили? К сожалению, вы предали меня. Вы надругались над моим Ручейком, которого я спасла, выходила и полюбила. Но он не погиб, хоть и вынужден был бежать, расстаться со мной на долгие годы... Но он поклялся вернуться. И вот он здесь, пришёл исполнить свою клятву, а я... Я же исполню, наконец, свою»

Улия медленно, торжественно зашагала вслед за мужем в сторону колесницы, багровые ткани её королевских одежд волочились по мокрой земле, пачкались в грязи, приобретая оттенок запекшейся крови.

Она поднялась по ступенькам, обернулась ко всё так же безмолвно застывшим истуканами людям и произнесла:

«Как же... Как же я вас всех ненавижу. Сгорите вы пропадом!»

И огненная жужелица распахнула свои крылья.

Огонь её был так горяч, что испарял плоть, испепелял кости, обращал песок в стекло. Сгорало всё, даже вода, даже воздух.

Даже память.