Последний рубеж
За стеклянной стеной загорелись прожекторы. В отражении Женя увидела ещё
несколько вооружённых фигур, движущихся за перегородкой. Комната, похожая на
переговорную, обернулась клеткой.
И выхода из неё не было.
Свет холодных ламп, скрытых за матовыми панелями, резал глаза, делая всё вокруг
каким-то безжизненным. Стеклянные стены, за которыми, как тени,
маячили силуэты охранников, будто давили на сознание, напоминая: они здесь не
одни, за каждым их вздохом следят.
Паша сидел на полу, привалившись спиной к стене. Пластиковые хомуты глубоко
врезались в кожу запястий, оставляя красные следы. Губы потрескались, на
подбородке — запёкшаяся кровь. Он дышал ровно, глубоко, будто загонял в себя
каждую крошку воздуха, удерживая себя в руках. Его глаза — зеленые, усталые, но всё
ещё живые — неотрывно смотрели на Женю.
Она сидела напротив, в тяжёлом кресле, стянутая точно так же. Волосы, растрёпанные,
выбивались из-под заколки, тонкие пряди липли к влажным щекам. Дрожали пальцы, но лицо... лицо было неподвижным.
Только её глаза, покрасневшие, блестящие, выдавали то, что творилось внутри.
Паша чуть приподнял голову, разглядывая её, будто стараясь запомнить каждый изгиб,
каждую тень, каждую морщинку, что появилась за эти годы. Его взгляд задержался на
уголке её рта — там, где едва заметно подрагивала кожа. Он тихо, почти неслышно,
выдохнул:
— Ты дрожишь.
Она подняла глаза, их взгляды встретились.
И в этом взгляде было столько всего — страх, усталость, злость, любовь, которую нельзя было выразить словами.
Женя не ответила.
Просто посмотрела на него — долго, тяжело, словно пыталась передать без слов:
«Держись... я здесь... мы всё ещё вместе».
Он сдвинул плечи, стараясь устроиться удобнее на холодном полу. Каждое движение
отзывалось болью, но он не издал ни звука. Только криво усмехнулся — привычная,
немного упрямая усмешка, от которой у Жени защемило в груди.
— Помнишь... — голос его был хриплым, но тёплым, — как мы с тобой в ругались из-
за того чёртова тостера?
Женя моргнула, не понимая, к чему он это. Потом уголки её губ дрогнули — еле
заметно, будто эта крошечная улыбка давалась через силу.
— Он сгорел, потому что ты пытался пожарить в нём яйцо.
— Да... — Паша чуть прищурился, словно действительно видел перед глазами ту
кухню, молодую Женю, себя, смеющихся и злящихся. — А потом ты швырнула в меня
половником. Я до сих пор уверен, что он был чугунный.
Женя всхлипнула — не от смеха, а от того, как вдруг стало больно в груди.
Все эти воспоминания — будто ножи. Их дом, шумные ссоры, потом такие же шумные
примирения... эти бессмысленные, но такие живые моменты. Всё это казалось далеким
сном, которого они, возможно, уже никогда не увидят.
Она глубоко вдохнула, пытаясь сдержать слёзы. Голос дрожал, когда она тихо сказала:
— Паш... Я... я хочу запомнить нас такими. Не здесь. Не вот так. А... дома. Ты вечно
ворчишь, что я раскидываю книги по всему дивану. Я ворчу, что ты громко слушаешь
музыку. И наши дети... когда они были маленькими, как носились по лестнице, смеялись...
Он слушал её, не перебивая. Лишь глаза стали чуть мягче. И в этих глазах — тепло, то
самое, что держало её на ногах все эти годы. Он слегка качнул головой, шепнув:
— Это всё — наше. Никто не сможет это забрать. Ни прошлое, ни... то, что будет
дальше.
Они замолчали.
Только дыхание — её чуть прерывистое, его ровное, глубокое. Паша, с
усилием приподнявшись, подтянулся поближе, чтобы их разделяло не два шага, а всего
один.
Он опустил голову, коснулся её колена лбом. И Женя, не сдержавшись,
наклонилась вперёд, чтобы их лица встретились.
— Я всегда думал, — продолжил он, чуть глухо, — что всё наше... шумное, бурное,
то, как мы живём... что это не про «навсегда». А теперь понимаю... — он слабо
усмехнулся, качнув головой, — это и есть «навсегда». Даже если вдруг...
Он не закончил фразу. Просто перевёл взгляд на стекло, за которым шевельнулись
силуэты.
Женя чуть двинула руками, хомуты натянулись. Она тихо выдохнула, не сдержав дрожи
в голосе:
— Мне иногда кажется, что... все эти годы — наш дом, наши дети, все эти смех и
ссоры... — её голос на мгновение прервался, — это всё... было таким крохотным
островом, который мы сумели отвоевать у всего мира.
Паша перевёл взгляд на неё. Их глаза встретились,он чуть подался вперёд, словно
хотел дотянуться, но связки не позволяли. Вместо этого тихо сказал:
— Мы сами его построили. И если этот остров когда-то утонет... он всё равно
останется с нами. Это наша жизнь...
Женя моргнула, и одна-единственная слеза сорвалась с её ресниц, упав на колени Т
олько тихо, почти шёпотом, ответила:
— Пока мы дышим.
Несколько секунд они сидели молча, не сводя глаз друг с друга... всё это жило между ними, словно отдельная, невидимая
реальность, которую никто не мог разрушить.
А за стеклянными стенами уже кто-то приближался.
Дверь открылась. Четверо. Ни слов, ни эмоций — только деловые, точные движения.
Двое с автоматами, двое с пистолетами. Их шаги глухо отдавались эхом в пустом коридоре, и от этого звука по
спине пробегал холодок. Это был не налёт, это был приговор, исполняемый методично,
без лишних сцен.
Женя почувствовала, как холодный пот выступил на лбу. В голове билось одно: сейчас.
Без разговоров. Без объяснений. Всё.
Один из охранников поднял руку, целясь прямо в неё.
Женя смотрела в ствол, не моргая, только пальцы сцепились крепче .
И в этот момент Паша, будто вырвавшись из транса, рванулся вперёд. Он поднялся на
ноги одним резким движением, ударом плеча сбил стрелявшего с линии прицела. Тот
качнулся, выстрелил — пуля ударила в стену, стеклянная перегородка треснула.
Всё смешалось в секунды.
Паша, с руками за спиной, бросился на второго охранника, сбивая его с ног.
Глухие удары, крики. Женя закричала, но голос её сорвался, превратившись в хрип.
Третий выстрелил — пуля прошла мимо, срикошетив от металлической ножки стола.
Пули срезали воздух.
Следующий выстрел — короткий, глухой...
Паша дёрнулся, кровь моментально пропитала рубашку на боку, но он поднял голову, глядя прямо на Женю.
Глаза — яркие, будто последние силы он собрал не для себя, а для неё.
Он сделал полшага к ней, почти падая, и, когда наклонился, его лицо оказалось совсем
близко. Дыхание прерывистое, губы в крови, но голос — тихий, едва слышный, только
для неё:
— В правом кармане... флешка... доведи это до конца... за нас обоих.
Он выпрямился, как будто хотел ещё что-то сказать, но новый выстрел прервал всё.
Пуля в грудь.
Паша рухнул на пол, глаза его открыты, но уже не смотрят.
Мир для Жени остановился.
Все звуки исчезли.
Только одно ощущение — как что-то внутри неё рвётся на части, кусками, бесповоротно.
Она рванулась вперёд, связки на руках режут кожу, она кричит — но сама себя не слышит, словно голос уходит куда-то в
пустоту.
Один из охранников поднял пистолет, целясь уже в неё.
Всё должно было закончиться сейчас, одним нажатием на спуск.
И вдруг сзади совсем другой выстрел...
Не её пуля.
Широкоплечий мужчина вошёл в зал. Его лицо в скрывала маска.
Троих остальных, ждала та же судьба.
Мужчина шагнул вперёд, вытащил нож и одним движением перерезал узлы на её руках.
— Тихо, — сказал он негромко, не глядя в глаза. — Иди за мной. Быстро.
Женя не думала, не спрашивала, кто он и почему помогает. Она была полумертва — от
шока, от крови на своих руках, от того, что в её сердце только что вырвали из груди.
Он подхватил её, почти не давал идти самой — ноги дрожали, голова кружилась, в ушах звенело.
За дверью — коридор, яркий свет, холодный запах дешёвого моющего средства. Всё вокруг расплывалось, как в дурном сне.
Они шли быстро, обходя углы, избегая камер. В одном месте охранник шепнул:
— Держи голову ниже.
Женя только кивнула, сжимая в ладони холодную, чёрную флешку, которую она успела вытащить у Паши из кармана.
Она была словно раскалённая — потому что теперь это не просто ключ. Это цель. Это обещание.
За её спиной остался он. Паша.
Человек, с которым она прожила больше тридцати лет.
Человек, который умер, даже не успев сказать «прощай».
Она не оглядывалась.
Не потому что не хотела.
Потому что знала: если оглянется — рухнет на месте, и тогда всё кончено.
Машина ехала долго, будто по бесконечному лабиринту улиц. Женя сидела на заднем
сиденье, завернувшись в старый плащ, который ей сунул её спаситель. Мир за окном
был размытым пятном — фонари, редкие фары, блеклые вывески магазинов. Всё
казалось нереальным, как сон, из которого никак не проснуться.
Когда мотор, наконец, заглох, они оказались у неприметного дома на окраине. Старый
кирпичный особняк, с выбитыми ставнями на втором этаже и ржавыми воротами.
Внутри пахло сыростью и старой древесиной, но было тепло — кто-то недавно разжёг
камин.
Мужчина, который вывел её из того ада, наконец снял маску. Лет сорок с небольшим,
тёмные волосы с проседью, лицо усталое, с шрамом через подбородок. Он выглядел не
как наёмник, а как человек, который слишком много видел.
Он посадил Женю на диван, присел на корточки напротив.
— Ты в безопасности. Пока. — Голос у него был низкий, хрипловатый, будто он давно
не спал.
Женя подняла на него взгляд — в её глазах всё ещё плескалась пустота, смешанная с
каким-то диким, леденящим страхом.
— Кто ты?.. — едва выдохнула она.
Он пожал плечами.
— Зови меня Роман. Когда-то... лет тридцать назад... твой Димка вытащил меня из
одной передряги. Не из своей компании я был — мы вообще по разные стороны
стояли. Но он мог тогда меня оставить, и никто бы не упрекнул. Не оставил. — Роман
перевёл взгляд в сторону, будто не любил об этом вспоминать. — Так что, считай, я
просто вернул долг.
Женя молчала, сжимая в руках ту самую флешку. Она впивался в ладонь,
оставляя красный след, но отпускать она не могла.
— Здесь ты можешь посидеть пару дней, — продолжил Роман. — Никто не сунется,
пока я отвлекаю внимание. Но потом — тебе надо исчезнуть. Как можно дальше. Эти
ублюдки будут искать тебя до конца.
Она подняла голову, в глазах блеснуло что-то живое — не страх, а решимость.
— Я должна вернуться. В квартиру. На нашу. — Голос звучал хрипло, но твёрдо.
Роман резко повернулся к ней, почти усмехнувшись, но в этом смехе было
раздражение:
— Ты что, рехнулась? Туда уже вся слежка сядет. Тебя там будут ждать. Не сегодня —
завтра. Это ловушка.
— Там... — Женя запнулась, стиснув зубы. — Там всё, что осталось.
— Всё, что осталось, — он кивнул на ключ в её руке, — у тебя уже в ладони. Дальше
живи головой, а не сердцем.
Слова ударили, как нож. На секунду показалось, что она сломается, разрыдается, рухнет прямо
на пол. Но вместо этого она глубоко вдохнула и села ровнее.
Роман поднялся.
— Здесь есть еда,в комнате старый ноутбук, спальня и запасной выход. Камеры я
проверил, в радиусе пятисот метров чисто. Но больше трёх дней я тебя прикрыть не
смогу. Потом — сама.
Он подошёл к двери, она захлопнулась. В доме повисла гнетущая тишина, нарушаемая
только потрескиванием камина.
Женя осталась сидеть, глядя в одну точку, с ключом в руках. Перед глазами стояло
лицо Паши, его последние слова. Каждая секунда, каждый звук из того «офиса» будто
навечно врезались в её голову.
Дом стоял в полной тьме. Даже ветер за окном будто боялся потревожить эту тишину,
словно сам мир понимал — здесь больше нечего ломать. Всё уже сломано.
Женя сидела на холодном деревянном полу, спиной прислонившись к дивану, колени
подтянуты к груди. Губы в кровь искусаны, на подбородке засохли следы слёз и слизи. Дыхание рваное,
неровное, каждый вдох будто натягивал на лёгкие ржавую проволоку. Она пыталась
говорить — но голос не слушался. Только тихий хрип срывался с её горла, словно из
груди рвалась сама душа.
Он ушёл.
Нет, не ушёл. Его забрали. Выдрали из её жизни...
Без предупреждения. Без шанса обнять, сказать последнее слово, вдохнуть в себя его запах,
чтобы запомнить навсегда.
Всё, что осталось — эхо.
В голове, как заезженная пластинка, крутились его слова. Его смех, который всегда звучал чуть хрипло,
как будто в нём пряталась вечная усталость. Его тихое «успокойся, крошка», когда она злилась и швыряла в него кружки. Его
дыхание, ровное и тёплое, когда они лежали рядом в тишине.
Теперь эти звуки резали её изнутри, как лезвия.
Женя вскрикнула — тихо, почти беззвучно, но от этого крик стал только страшнее.
Она уткнулась лбом в колени и разрыдалась, так, как не плакала даже в те страшные
девяностые, когда хоронила друзей одного за другим. Тогда её сердце ожесточилось,
привыкло к крови, к смерти.
Но Паша...
Паша был её исключением.
Её воздухом.
Её домом, даже если вокруг рушился весь мир.
Она била себя кулаками по груди, будто пыталась заставить сердце перестать болеть.
Била по полу так, что костяшки рук трескались и краснели. Иногда хваталась за волосы
и тянула так сильно, что оставались клочья в ладонях.
Она не чувствовала боли.
Только пустоту.
— Зчем... ну как же так... — её голос сорвался на шёпот, но слова снова утонули в
рыданиях. — Как мне теперь... как...
В памяти всплывали моменты — обрывками, как плёнка старого фильма. Как он
впервые взял её за руку. Как криво улыбнулся, когда подарил ей старую цепочку,
сказав: «Тебе к лицу всё, даже эта рухлядь». Как подхватил её на руки, когда узнал, что
она беременна. Как ругался, как мирился. Как, несмотря на всё, всегда возвращался к
ней, а она — к нему.
И теперь — тишина.
Навсегда.
Слёзы больше не текли — их не осталось. Только сухие, красные глаза, обрамлённые
распухшими веками. Женя упала на бок, всё так же прижимая флешку к груди так, что она врезалась в
кожу. Это был её последний мост к нему, единственная ниточка, что не давала ей
окончательно сойти с ума.
В какой-то момент её тело просто сдалось. Мышцы свело от усталости, дыхание
сбилось до коротких, сиплых вдохов. Она лежала на полу, глядя в потолок, и в голове
звучало лишь одно: пусто.
И Женя, едва шевелясь, с трудом поднялась на локтях. Голос сорван, но внутри зародилось что-то другое.
Не надежда. И даже не злость. Холодная, жёсткая решимость.
На столе стоял старый, потёртый ноутбук. Женя поднялась, подошла к нему и села.
Каждый шаг отдавался в голове гулом, будто её собственное тело стало тяжёлым,
чужим.
В руках — небольшая флешка. Символ последней воли Паши. Она нащупала порт USB,
вставила носитель, и экран ожил. Пару секунд — чёрный фон, а потом открылась папка.
Файлы, десятки файлов.
Фото, сканы документов, видеозаписи, аудиофайлы. Сначала она смотрела без эмоций, глазами,
которые больше не могли ни плакать, ни моргать.
Но с каждой страницей внутри начинало нарастать что-то другое. Не боль — она уже
прожита. Не страх — он сгорел вместе с последними слезами.
Лёд. Холодная, безжалостная ярость.
На экране — Бахматюк.
Не тот, которого она помнила. Не коррумпированный «оборотень в погонах»,
который когда-то отравлял их жизнь в девяностых, а новый, «респектабельный» человек.
С дорогими костюмами, с наградами, с улыбкой, в окружении охраны и дорогих автомобилей.
Теперь — влиятельный политик, один из тех, кто диктует правила. У него всё: деньги, власть, связи везде.
Даже в тех странах, куда Женя с Пашей сбежали, он держит руку на пульсе.
На другом фото — его семья. Жена, лицо смазанное. Но главное — дочь. Единственная.
Молода, красива, жизнь впереди, всё готово для безупречного будущего. В отдельной
папке — приглашение на свадьбу. Дата — завтра. Место — роскошный загородный
комплекс, частный, охраняемый, словно крепость.
Женя смотрела на эти строки, на эти лица, и в её голове раздался тихий щелчок —
словно внутри что-то оборвалось окончательно. Та часть, что ещё держалась за
человечность, за мораль, за страх, просто исчезла.
Осталась только тьма.
И цель.
Она не думала о том, что это опасно. Что туда идти — значит подписать себе приговор.
Что её могут убить на месте. Всё это не имело значения. В груди больше не было
сердца, которое могло бы испугаться. Там осталась пустота, холод и одно-
единственное слово, которое било в висках, как удары молота: месть.
Женя провела пальцами по экрану, останавливаясь на фотографии Бахматюка. Его
взгляд — самодовольный. Человек, который уверен, что его никогда не достанут.
Её губы дёрнулись в странной, почти болезненной усмешке.
— Ты думаешь, что ты — вершина? Что всё это останется без последствий? —
шёпотом сказала она в тишину, сама не узнавая свой голос. Он звучал низко, глухо,
будто принадлежал другому человеку. — Нет. Завтра — ты узнаешь, что значит потерять всё.
Её руки перестали дрожать. Движения стали точными, чёткими. Женя вынула
носитель, аккуратно положила его в карман. Встала, прошла к окну, приоткрыла
штору. Ночь — тихая, ровная. Словно весь мир затаился в ожидании того, что должно
произойти.
Она провела ладонью по стеклу и закрыла глаза. Перед ней на секунду вспыхнул образ
Паши — его руки, его глаза, как он, чуть наклонив голову, говорил ей: «Выживи.
Доведи это до конца». Эти слова больше не были напоминанием. Теперь они стали
командой, приказом, который звучал в каждом её вдохе.
Женя развернулась к столу, взяла чёрную куртку, застегнула её на молнию. Никаких
лишних мыслей, никаких сомнений.
Завтра — не про выживание. Завтра — про конец.
И если ради этого придётся переступить через всё, что осталось от её человечности, —
она уже готова.
В доме снова стало тихо. Только тиканье старых настенных часов нарушало тьму.
Женя медленно опустилась на диван, закинула голову назад и закрыла глаза. Сон не
пришёл. Лишь холодное предвкушение того, что завтра мир, в котором жил Бахматюк,
начнёт рушиться.
Она не спала всю ночь, но утро встретила спокойно — почти странно спокойно, как
человек, который уже принял неизбежное. Тишина старого дома давила, но она её не
замечала. На автомате повязала тёплый шарф, который она нашла дома, подняла воротник, чтобы скрыть лицо.
Вышла на улицу, вдохнула холодный воздух и пошла — в ту сторону, где знала: всё, что было её жизнью, теперь лежит в земле.
Кладбище встретило её глухой, вязкой тишиной. Высокие деревья скрипели на ветру,
редкие вороны перекликались вдалеке. Снег был местами грязным, местами
нетронутым, и каждый её шаг по хрустящему насту казался слишком громким в этой
мёртвой тишине.
Навестив могилы, она выпрямилась. Стояла в тишине ещё несколько секунд, глядя на все эти ряды, на
снег, на серое небо.
Развернувшись, Женя пошла прочь, медленно, не оборачиваясь. Каждый шаг отдавался
гулом, будто сама земля помнила всё, что с ней случилось. В голове стучало только
одно: последняя глава ещё не написана.
Дверь в ее старую квартиру открылась с лёгким, глухим щелчком — будто сама не
верила, что спустя столько лет ключ всё ещё подошёл. Женя замерла на пороге, не
делая ни шага. Тёплый, сухой запах старой пыли и чего-то давно забытого ударил в
нос, как воспоминание, которое невозможно вытравить. Квартира стояла немая,
замершая, словно время здесь остановилось в тот самый день, когда всё закончилось.
Она закрыла за собой дверь, медленно провернула ключ и положила его в карман.
Сердце било в висках.
Каждый вдох отдавался болью, словно она боялась вдохнуть слишком глубоко и разрушить эту хрупкую, мёртвую тишину.
Первым делом она прошла в коридор. Тот самый коврик, с тёмным пятном в углу —
когда-то они с Димой притащили его с барахолки и смеялись, что «он всё равно
сгодится». Женя провела пальцами по ворсу — теперь серого от пыли, но пальцы помнили, каким он был.
Она медленно сняла перчатки, оставила их на полке и пошла дальше, в зал. Шторы
были задвинуты, в комнате стоял полумрак. Пыль висела в воздухе, клубами
поднимаясь от каждого её шага. На стене — фотографии в старых, слегка
потемневших рамках. Дима с Ирой, Дима с Каглаем, вся их компания на даче... Она
подняла одну фотографию, стёрла пыль рукавом. Там — она, ещё совсем юная, с
распущенными волосами, в объятиях Димы. Он смеётся, держит её за плечи, а она
улыбается, хотя в тот день они только что поругались.
Грудь сдавило так, что она едва не выронила рамку. Женя аккуратно поставила её на
место и опустилась на старый диван. Тот скрипнул — тот самый звук, который всегда
смешил их с Пашей по ночам, когда кто-то из соседей мог подумать, что они...
Она закрыла глаза, сжала кулаки.
«Здесь мы смеялись. Здесь мы кричали друг на друга. Здесь я пряталась от всех. Здесь
он обещал, что всё наладится...»
Она поднялась, словно боясь утонуть в этих мыслях. Прошла на кухню. На столе —
покрытая пылью сахарница, кружки, одна из которых с трещиной, но всё ещё цела.
Женя помнила, как Дима всегда пил из неё чай, несмотря на её ворчание, что «когда-
нибудь эта кружка рассыплется прямо в руках».
На подоконнике стояла маленькая стеклянная пепельница. Женя провела по ней
пальцем. Когда-то здесь они сидели с Димой, слушали пластинки, курили, говорили о
том, чего никто не услышит.
— «Ты же говорил, что мы выберемся... что всё это когда-нибудь закончится.» — прошептала она в пустоту, даже не заметив, что сказала это вслух.
В спальне пахло застоявшимся воздухом сильнее всего. Женя медленно опустилась на
кровать — старая, покрытая плотным слоем пыли, она чуть прогнулась под её весом.
На тумбочке — фото в рамке: Паша и она, в каком-то клубе, смеются, он держит её за
талию.
Она провела пальцами по стеклу, оставив чистый след среди пыли. И вдруг, как будто
кто-то дернул изнутри за давно ржавую струну.Женя поднялась, прошлась по
квартире, будто проверяя каждый уголок — не для того, чтобы что-то взять, а словно
боясь что-то упустить.
Коснулась косяка в коридоре, погладила дверную ручку на кухне — та самая, которую Дима всегда чинил, но она снова расшатывалась.
Каждая деталь резала.
Каждая мелочь отзывалась в памяти эхом.
И чем дольше она ходила, тем сильнее ощущала, что её дыхание становится тяжелее, что в груди —
чёрная дыра, которая растёт с каждой секундой.
Она остановилась посреди зала, огляделась в последний раз. Здесь было всё — их
жизнь, их радость, их страхи, их любовь. Но ни Димы, ни кого-то из тех, кто наполнял
этот дом, уже не было.
Осталась только тишина.
И она.
Женя вошла в ванную, закрыв за собой дверь.
Сняла с себя всё — одежду, куртку, даже бельё — как будто сдирала вместе с этим последние куски своей прежней, живой
оболочки. Ткань мягко упала на холодный кафель, а в зеркале на неё посмотрела
женщина, которую она едва узнавала. Бледная, с тенью синяков под глазами, с
волосами, сбившимися в небрежный узел.
Она включила воду, видимо кто-то ещё оплачивал счета.
Просто стояла под тонкой струёй, чувствуя, как холод пробирает до костей.
Ей не нужно было тепло — она больше не искала его.
Ни в мире, ни в себе.
Потом Женя, всё ещё голая, пошла в спальню, не обращая внимания на то, что пол
холодный, а кожа покрылась мурашками. Села на пол, перед собой вывалила старую
косметичку, которую когда-то спрятала в глубине комода. Внутри всё было, как она
оставила: красная помада, которая пахла ночами их молодости, тональная основа, тушь
— давно истекший срок годности, но ей было всё равно.
Механично, словно кукла, она начала краситься. Каждый штрих был отточен, её руки
двигались уверенно, хотя пальцы слегка дрожали. Лицо постепенно менялось. С
каждым движением кисточки её взгляд становился всё холоднее, будто слой за слоем
она закапывала под косметику последние остатки человеческого тепла.
Потом она поднялась, открыла шкаф. Скрип петель разрезал тишину, будто вскрыл
застывшее время. Среди старых вещей, которые пахли прошлым, её рука нашла то, что
она искала: аккуратно сложенное, завёрнутое в тонкую ткань бежевое платье.
То самое.
В нём она праздновала своё восемнадцатилетие. В нём Паша встал на одно колено,
держа кольцо, дрожащими руками, боясь, что она откажет. В нём она чувствовала себя
тогда почти королевой, юной, неуязвимой, полной жизни.
Женя развернула платье. Ткань была чуть прохладной на ощупь, но безупречно
сохранилась. Она медленно надела его, словно обретала не просто одежду, а свою
последнюю броню. Застегнула молнию, посмотрела в зеркало.
Её фигура почти не изменилась — годы, что пронеслись над ними с Пашей, оставили
на ней лишь лёгкие тени. Но сейчас, в этом платье, с тщательно выверенным
макияжем, она выглядела так, словно готовилась не к мести, а к премьерному выходу
на красную дорожку.
Как кинозвезда, которую невозможно читать по лицу. Ни следа усталости. Ни следа
боли. Ни одной эмоции.
Она поправила волосы — аккуратно, без спешки. Закрыла косметичку, убрала её
обратно, будто всё это — часть тщательно продуманного ритуала.
Потом шагнула в соседнюю комнату — в комнату Димы. Здесь пахло иначе. Пыль
стояла плотным слоем, но в воздухе ощущалась застывшая энергия. Здесь всё осталось
так, как они покинули в тот день: кровать с серым покрывалом, стол, на котором
лежали какие-то старые бумаги, и тишина, густая, как туман.
Женя прошла к углу, опустилась на колени. Под доской в полу — та самая тайная
ниша, о которой знали только трое: Дима, Паша и она. Она подцепила половицу, доска
поддалась, тихо скрипнув. Внутри — всё, как тогда: обёрнутая в тряпку «Беретта», с
двумя полными обоймами.
Женя достала пистолет, провела рукой по холодному металлу. Закрыла глаза на
мгновение. Ни воспоминаний, ни сомнений — только ровное дыхание.
— «Пора заканчивать...» — её голос прозвучал глухо, без интонации, как у человека,
который больше не принадлежит жизни.
Женя встала у окна, вдыхая тяжёлый воздух квартиры, пропитанный временем и
пылью. Серое стекло казалось холодным, почти ледяным под её ладонью. Она
посмотрела вниз на двор, на ободранные качели, на скамейку, где когда-то сидели они
все.
И вдруг ощутила, как грудь сжало, будто кто-то невидимый сжал её сердце.
Она повернулась.
И в тот момент дыхание перехватило.
В комнате, у самой двери, стоял Паша...
Молодой — таким, каким она запомнила его в те дни, до боли в сердце. Волосы чуть
растрёпаны, губы изогнуты в лёгкой,но тёплой улыбке. Его глаза... они были
влажными, как будто в них стояли невидимые слёзы. Он смотрел прямо на неё, так, как
смотрел тогда, когда жизнь ещё казалась вечной.
Женя не пошевелилась.
Она сделала шаг — неуверенный, будто боялась, что он
исчезнет, если подойдёт ближе.
Но Паша не двинулся.
Он лишь чуть кивнул, как будто прощаясь.
И тут... Рядом с ним, чуть позади, появились Дима и Ира.
Дима — в тёмной куртке, как всегда, с легкой сутулой осанкой, взгляд его был
глубоким, серьёзным, но в нём сквозила теплая забота. Ира — с мягкой улыбкой, в
светлой блузке, такой, какой Женя помнила её в школьные дни. Она смотрела прямо в
глаза Жене, словно пытаясь передать через взгляд тепло и поддержку, которых та так
жаждала.
Женя тихо всхлипнула. Слова застряли в горле, не желая вырываться. Она попыталась
что-то сказать, но лишь выдохнула хрипло, беззвучно. Дима слегка наклонил голову в
знак понимания. Ира едва заметно улыбнулась, её взгляд был полон нежности.
Все трое — Паша, Дима, Ира — стояли неподвижно, словно охраняя её на пороге,
провожая взглядом.
Но, моргнув, Женя поняла — их уже нет.
Осталась только тишина.
Судорожно выдохнув, она взяла сумку и шагнула в коридор.
На лестничной клетке, прямо у входа, стоял Андрей.
Тот самый мальчишка, который когда-то, ещё в другой жизни, умел рассмешить её до
слёз. На нём была его дурацкая клетчатая рубаха, которую он любил, и та же добрая
улыбка. Он не говорил ни слова — просто кивнул ей, как будто желая удачи, и
отступил в сторону, растворяясь в полутьме подъезда.
Дальше лестница была пуста, но каждый шаг вниз отдавался гулким эхом, будто дом запоминал её уход.
У выхода из подъезда, прямо перед тяжёлой железной дверью, её ждали остальные.
Ворон — высокий, спокойный, с той самой насмешливой усмешкой в уголках губ.
Тимур — строгий, с пронизывающим взглядом, который всегда будто читал чужие
мысли.
Рядом Каглай с Катюхой: он держал её за руку, а Катюха улыбалась — тихо,
едва заметно.
Чуть дальше — Буйвол с Маринкой , Волк и Боец. Их фигуры казались чуть прозрачными,
будто сотканными из света и воздуха, но их взгляды были живыми, тёплыми.
Женя остановилась. Она обвела всех взглядом, чувствуя, как сердце сжимается и
рвётся.
— Спасибо... что дождались... — прошептала она, едва слышно, почти беззвучно.
Никто не ответил.
Они просто смотрели, молча, будто давая ей силу.
Женя прошла сквозь их полукруг, не оборачиваясь больше.
Когда вышла во двор и повернула голову, чтобы взглянуть ещё раз — двор был пуст.
Никого...Только вечерний ветер гонял мусор по асфальту.
Женя шагнула прочь, не оборачиваясь больше ни разу. Дверь подъезда закрылась за её
спиной с глухим звуком — и будто навсегда отрезала её от той жизни, в которой были
они все.
Вечерний Зеленодольск лежал перед Женей, словно чужой и родной одновременно.
Улицы, которые когда-то дышали её молодостью, пахли теперь только сыростью,
бензином и пылью. Мягкий жёлтый свет фонарей растекался по мокрому асфальту,
превращая лужи в тусклые зеркала. Каждый её шаг отдавался глухим эхом, будто сам
город знал, что она пришла в последний раз.
Она шла по проспекту, который когда-то гудел от машин и голосов. Сейчас он был
почти пуст. На углу стоял киоск с шаурмой — новый, яркий, безликий. Там, где
раньше толпились пацаны с «вкладышами» за сигаретами и дешёвой колой. Женя
задержалась, глядя на яркий неон, но ничего не почувствовала.
Лишь пустота.
Дальше её ноги сами привели к старому зданию, которое когда-то называлось
«Олимп». Тогда, в девяностом , здесь кипела жизнь — звон бутылок, смех, крики,
деловые разговоры и шёпот о том, кого сегодня «поставят на место». Здесь собирались
все. Каждый раз, когда Женя заходила сюда, воздух был густым от табачного дыма и
запаха пота, смешанного с парфюмом тех, кто приходил решать свои дела.Теперь это
здание было почти неживым.
На фасаде их бывшего офиса висела облезлая вывеска какой-то фирмы — «СТРОЙЭКСПО»,
внутри горел одинокий свет в одном окне, а остальные этажи утонули в темноте.
Женя подошла к двери, толкнула её — не заперто. Внутри пахло плесенью и пылью. Лестницы, по которым когда-то поднимались
десятки пар ботинок, скрипели под её лёгким шагом. Она поднялась на третий этаж —
туда, где раньше был кабинет Димы.
Когда-то здесь стоял массивный дубовый стол, за которым решались судьбы людей. В
углу — кожаный диван, на котором Паша любил разваливаться, закидывая ноги на
стол, чем доводил Диму до белого каления.
Теперь же — лишь облупленные стены, пустые розетки, где-то валялись куски старого
линолеума.
Женя провела пальцами по стене, и на коже осталась пыль. Ей показалось, что она
слышит отдалённый звон бокалов, знакомые голоса — словно сама память пропитала
это место.
В голове мелькнуло: Дима, хмуро сидящий за столом с сигаретой; Паша, что-то
шепчущий ей на ухо и тихо смеющийся; молодая она, которая заходит с кофе и
язвительно поддевает парней...
Женя закрыла глаза. Слёзы сами выступили на глазах, но она не позволила им упасть.
— Всё... — прошептала Женя, едва слышно. — Больше ничего нет.
Она спустилась вниз, вышла на улицу и двинулась дальше.
Старый сквер.Здесь, на лавочке у фонтана, когда-то Паша в первый раз сказал ей: «Ты
моя. Слышишь? Навсегда.»Теперь фонтан давно не работал, чаша заросла грязной
водой и листьями, лавочка стояла перекошенная, а деревья шумели холодным ветром.
Женя остановилась, опустилась на скамью.
Дотронулась до облупленной деревянной спинки, словно до чего-то живого.И тут
вспомнила, как Паша держал её за руку здесь, как обещал, что если что-то случится, он
всегда её найдёт. Даже из ада.
Она не знала, сколько просидела там. Только холод пробрал до костей, и сердце
стучало ровно, без спешки, без боли — уже как у того, кто давно перестал жить для
себя.
Последним местом стала набережная. Река, по которой когда-то скользили лодки и
катера, теперь была тёмной, почти чёрной. Лёгкий туман стелился над водой. Женя
встала у перил, глядя на волны, и почувствовала, что город словно сам прощается с ней
— медленно, беззвучно.
Вдалеке гудел поезд. Звуки города были едва слышны, но где-то внутри у неё
мелькнула мысль: всё, что осталось позади, здесь и останется. Каждое место, каждый
угол Зеленодольска — она оставляла за спиной, словно навсегда, будто сама
становилась призраком, проходящим через собственное прошлое.
Такси мягко притормозило у входа в роскошный ресторан, фасад которого сиял
огнями, словно само здание хотело кричать о чужой роскоши и власти. Перед
массивными дверями тянулся красный ковёр, по которому скользили каблуки гостей.
Женя вышла из машины, пригладила тонкую ткань бежевого платья — того самого, из
прошлого, которое словно воплотило в себе её решимость. Оно сидело идеально:
лёгкий вырез, мягкая драпировка, тонкий запах парфюма — холодного и утончённого
— тянулся за ней, делая её частью этой толпы, а не тенью, которой она была последние
дни.
На крыльце толпились люди — мужчины в дорогих смокингах, женщины в платьях,
усыпанных камнями, сверкающих в свете прожекторов. Смех, лёгкие бокалы
шампанского, звуки живой скрипки, доносящиеся из зала, создавали атмосферу
праздника, в которой Женя чувствовала себя чужой фигурой, но чужой лишь внутри.
Снаружи — она была безупречной. Никто не взглянул на неё дольше секунды, никто
не задал лишних вопросов.
Внутри ресторан поражал роскошью.Мраморные полы отражали свет хрустальных
люстр, каждая из которых была величиной с небольшую комнату. На стенах —
позолоченные панели и зеркала в массивных рамах, в которых отражались танцующие
пары. В центре зала — огромный, будто из другого мира, хрустальный фонтан, в
который стекали струи шампанского, образуя каскады. Воздух был пропитан
ароматами дорогого алкоголя, цветов и тяжёлых духов.
На сцене играли музыканты — живой оркестр. Скрипки переплетались с роялем,
создавая лёгкий, радостный ритм вальса.
Гости кружились в танце, шурша дорогими тканями, смеялись, поднимали бокалы,
словно здесь не существовало ничего, кроме праздника.
Женя скользнула внутрь, сливаясь с потоком гостей, и остановилась у края зала.
Именно в этот момент музыка замедлилась, и внимание всех устремилось к центру.
Под светом десятков софитов, в центре танцпола, кружилась пара: невеста — в платье,
усыпанном мелкими жемчужинами, с длинной фатой, словно сотканной из тумана, —
и её отец.
Бахматюк.
Высокий, с массивными плечами, дорогой смокинг сидел на нём, как влитой. Лицо
постарело — появились глубокие морщины у рта и глаз, но взгляд оставался тем же:
холодным, расчетливым, полным уверенности в своей безнаказанности.
Он улыбался, глядя на дочь, но улыбка эта была механической, лишённой тепла. Настоящая маска, за
которой скрывалась та же мерзость, что уничтожила всех, кого Женя любила.
Её сердце на миг сжалось — от волны ярости, которая ударила в виски, будто огонь.
Звуки вальса заглушились — Женя слышала лишь стук собственного сердца, ровный,
как метроном. В этот момент она уже не видела роскошного зала, не слышала смеха
гостей.
Всё исчезло, кроме одной цели.
Её шаги были мягкими, почти бесшумными. Она скользнула к одной из колонн,
взглядом оценивая расстановку охраны — четверо у стен, двое у входа, один
неподалёку от сцены. Всё казалось продуманным, но в глазах Жени больше не было
колебаний.
Она была не женщиной в бежевом платье.
Она была той Женей, что когда- то стояла рядом с Димой... и хоронила их всех.
Её взгляд снова упал на Бахматюка.Он кружил в танце, не подозревая, что в зале есть
человек, для которого сегодняшний праздник — лишь финальная сцена долгой,
кровавой истории.
И Женя знала: сегодня она завершит её.
Она шагнула из тени, как будто всегда была здесь — часть колонн, часть мраморного
блеска. Никто сразу не понял, что происходит, пока не увидели блеск ствола,
упёршегося в висок невесты.
Девушка в белом свадебном платье застыла, её плечи дрожали, губы беззвучно шевелились,
а в зале повисла тишина, в которой даже дыхание казалось громким.
Женя держала её крепко, одной рукой прижимая к себе, другой — направляя пистолет,
чуть выше, чтобы все видели. На лице — ни одной эмоции. Ни страха, ни гнева, только
холодная решимость, что пробирала до костей.
— Ни шагу,если хочешь жить — её голос был низким, почти шёпот, но его услышал
каждый.
Гости замерли, кто-то невольно попятился к стене, кто-то схватил детей, уводя в
сторону. Несколько охранников дернулись, но Женя слегка качнула рукой, направив
ствол выше.
— Ещё шаг — и праздник закончится похоронами.
И тогда появился он.
Бахматюк.
Он стоял в нескольких метрах, в дорогом костюме, с идеально выглаженным воротником.
В руках — бокал шампанского, который он медленно поставил на ближайший столик, будто у него было всё время мира.
Его взгляд скользнул по Жене, по дочери, и в уголках губ появилась еле заметная ухмылка.
— Дегтярева, — произнёс он тихо, словно приветствуя старую знакомую. — Столько
лет... и ты решила прийти на чужую свадьбу?
— Чужая? — её голос дрогнул на долю секунды, но тут же снова стал ровным. — Ты
забрал у меня всех. Каждого, кого я любила. Всех, чёрт тебя дери. Ты думаешь, что
можешь хоронить чужие жизни, а сам стоять в белом, танцевать с дочерью под
музыку, как будто ничего не было?
Невеста тихо всхлипнула, пытаясь что-то сказать, но Женя чуть сильнее сжала её
шею, не отводя взгляда от Бахматюка.
— Посмотри на меня, — её голос стал тише, холоднее. — Сегодня ты посмотришь в
глаза тому, кого так яростно желал похоронить. И поймёшь, что я пришла не ради тебя. Я
пришла за тем, чтобы всё закончилось.
Охранники снова переглянулись, напряжение в зале нарастало, но Бахматюк поднял
руку, не давая им приблизиться. Он сделал шаг вперёд, чуть склонив голову набок.
— Ты одна, Дегтярева. Ты и сама это знаешь. Даже если ты выстрелишь... тебя тут же
схватят. Ты ведь не собираешься устроить фарс перед этими людьми? — он слегка
кивнул на толпу гостей, многие из которых уже снимали происходящее на телефоны,
не в силах оторвать взгляд.
— Я уже мертва, — ответила она тихо. — Осталось только забрать тебя с собой.
Он сделала шаг ближе.
В этот момент вокруг не существовало никого и ничего — только они двое. Два
человека, связанные одним прошлым, одной войной, одним долгом.
— Ты разрушил всё, что у меня было, — продолжила она, голос стал чуть громче,
жёстче. — Сначала ты забрал моих друзей, потом мой дом, мою жизнь, моего
любимого. И теперь ты хочешь забрать даже мою тень, чтобы я исчезла окончательно?
— она слегка усмехнулась, коротко, почти беззвучно. — Нет. Сегодня не я исчезну.
Бахматюк смотрел на неё, и его ухмылка стала шире.
— Значит, всё ради этого? Ты хочешь, чтобы твоё последнее слово было выстрелом?
— он поднял бровь. — Что ж... давай посмотрим, хватит ли тебе духу, или же ты снова
сбежишь, как последняя крыса.
В этот момент в зале снова повисла тишина. Даже оркестр, застывший у сцены, не
смел пошевелиться.
Женя глубоко вдохнула. В её глазах не было сомнения. Ни капли.
— Гореть тебе в аду, мразь, — голос Жени был ледяным, словно каждое слово
вырезано ножом на холодном стекле.
Едва её губы сомкнулись на последнем звуке, она резко дёрнула руку. Пистолет, ещё
мгновение назад упиравшийся в висок невесты, молниеносно описал короткую дугу, и
ствол выровнялся, направляясь прямо в лоб Бахматюка.
Выстрел прозвучал как удар молота.
Мгновенно.
Громко.
Резко.
Отчётливо.
Зал содрогнулся от звука, эхо разнеслось по мраморным стенам.
Бахматюк откинулся назад, будто кто-то дёрнул его за невидимую нить. Его тело
рухнуло на блестящий паркет, бокал шампанского, оставшийся на столике, упал и
разлетелся, тонкое стекло звякнуло, словно колокольчик, отдавая холодной нотой в
гробовой тишине.
Все замерли.
Несколько долгих секунд в зале не слышно было даже дыхания.
А потом — взрыв звуков.
Крики.
Женские визги.
Кто-то повалился на колени, кто-то рванул к выходу. Несколько охранников метнулись к Жене, но тут же нарастал ещё один звук — глухой,
ритмичный гул шин по асфальту за окном. Сирены. Красно-синие огни прорезали окна ресторана.
Двери зала выбило ударом. Ворвались люди в чёрной форме — штурмовая группа,
ОМОН. Их шаги, гулкие и тяжёлые, наполнили зал, заглушая крики и плач. Они не
говорили лишних слов. Десятки рук в перчатках навалились на Женю, выбивая оружие
из её пальцев. Пистолет со звоном отлетел в сторону, скользнув по мраморному полу.
Женя не сопротивлялась.
Она даже не подняла взгляд. Лежала лицом вниз, руки заломлены за спиной, холод металла наручников впился в запястья.
Она чувствовала,как сапоги силовиков упираются в её рёбра, как её тащат, ставят на колени,
обыскивают, но внутри — тишина. Ни страха, ни боли. Ни сожаления.
Её глаза, красные, усталые, поднялись на мгновение, скользнув по телу Бахматюка,
лежащему неподвижно на полу, и на невесту — бледную, дрожащую, прижатую к
груди какой-то женщины.
И Женя тихо, почти беззвучно, шепнула, когда её ставили на ноги:
— Всё. Конец.
И в тот же миг её повели к выходу. Сквозь разбросанные столы, опрокинутые стулья,
испуганные взгляды гостей.
Сирены били по ушам, их холодный вой сливался с шёпотом в голове.Каждый её шаг звучал как глухой удар.
Каждое движение — словно отрыв от жизни, которую она больше не собиралась продолжать.
Зеленодольск, кабинет без названия.
Женя медленно опустила руки от лица, словно стирая с себя остатки воспоминаний, и
на миг задержала дыхание. Казалось, что тишина в кабинете звенит. Она смотрела
куда-то мимо Андрея Велетенского, в никуда, словно уже не здесь, а где-то далеко — в прошлом, в
пепле всего, что у неё было. Когда заговорила, её голос звучал ровно, почти холодно,
но за этой ровностью ощущалась глухая тяжесть, которую невозможно было не
заметить:
— Всё. На этом — всё.
Андрей чуть подался вперёд, будто хотел что-то спросить, но Женя подняла ладонь,
останавливая его, и продолжила:
— Я больше ни с кем никогда не буду об этом говорить. Ни с журналистами, ни с
полицией, ни с теми, кто придёт узнать правду. Пусть всё это останется здесь.
Она на секунду прикрыла глаза, будто собираясь с силами, и её голос стал тише, но
теплее:
— С моим признанием можешь делать всё, что угодно. Хочешь — напиши книгу,
хочешь — сожги всё к чертям. Мне всё равно. Но об одном прошу... Покажи это моим
детям.
Андрей выпрямился.
В его глазах мелькнуло замешательство, даже лёгкий страх — как будто на него возложили груз,
который он не был готов нести. Женя, не глядя на него, продолжала, уставившись в тёмное окно,
за которым мерцали огни города:
— В моих вещах... которые у меня забрали... — она усмехнулась горько, безрадостно,— поверь,
ментам не составит труда обставить всё как надо. Там есть ключ. Ключ от
квартиры Димы. Пойди туда. Забери всё — фотографии, письма, записи... всё, что ты
найдёшь. Свяжись с моими детьми, когда всё уляжется. Я знаю, что ты сможешь.
Женя перевела взгляд на Андрея и впервые за весь вечер встретилась с ним глазами. В
этом взгляде не было ни угрозы, ни мольбы — только усталость и твёрдая уверенность:
— Я рассказала тебе всё не потому, что хотела, чтобы мир узнал. А потому что знала:
ты сможешь сделать то, что нужно.
Она глубоко вдохнула, словно ставя точку, и, ровным, почти холодным голосом
добавила:
— Всё. Разговор окончен.
Женя встала, её движения были медленными, но решительными — будто она снова
надела на себя броню, которую сбросила на время этого разговора. Подойдя к двери,
она, не оборачиваясь, бросила:
— Отведите меня в камеру.
Охранники за дверью послушно двинулись за ней, и дверь мягко закрылась, оставив
Андрея одного.
Кабинет погрузился в тишину. Андрей сидел неподвижно, уставившись на диктофон,
который лежал на столе. На его щеках выступили капли пота, хотя в комнате было
прохладно. В голове крутились обрывки услышанного — голоса, имена, события.
История, которую он только что записал, могла стать сенсацией, настоящей бомбой,
взорвавшей всё. Книга, статья, документальный фильм — любая из этих вещей могла
сделать его легендой. Могла поднять его карьеру на небывалую высоту. Но каждая
мысль о славе обрывалась, словно ножом.
Потому что, если он это опубликует, — он станет мишенью, для самого себя, потому что, глядя на неё,
он уже не был уверен, что готов продать чужую боль ради собственной выгоды.Он сжал диктофон в ладони так
сильно, что костяшки пальцев побелели, и тихо, почти неслышно, выдохнул:
— Что, чёрт возьми, мне с этим делать?..
Он поднялся, его ноги были ватными, и направился к выходу. На пороге его встретил
капитан Волков — тот самый, кто привёл его на встречу с Женей.
— Ну что? — коротко спросил он, слегка прищурившись. — Что-то сказала?
Андрей на мгновение замер, глядя ему прямо в глаза. Потом медленно покачал головой
и ответил тихо, почти безэмоционально:
— Ничего.
Не дожидаясь новых вопросов, он прошёл мимо и вышел на улицу. Холодный ночной
воздух обжёг лёгкие. Он остановился, глубоко вдохнул, посмотрел на огни ночного
города и направился к машине.
По пути его шаги звучали гулко, каждый шаг по асфальту отдавался эхом в голове. Он
знал: эта ночь перевернула его жизнь. Но что он будет делать с историей, которую
услышал... он сам ещё не понимал.
Он завёл машину, но какое-то время не трогался с места. В руках он всё ещё держал
диктофон — крошечный прибор, в котором теперь заключалась целая жизнь, трагедия
и правда, которую никто не хотел услышать.
Тюремная камера была погружена в полумрак, лишь редкие всполохи света из
коридора пробивались сквозь узкое окошко в двери. Женя сидела на жесткой лавке,
облокотившись на холодную стену, глаза её были устремлены в одну точку. Не сон, не
бодрствование — какое-то междужитие. Время давно потеряло для неё значение.
Щёлкнул замок. Тяжёлая дверь скрипнула, и в проёме показалась тень охранника.
Глухой голос:
— На выход.
Женя поднялась медленно, без резких движений, будто её тело и мысли двигались в
одном ритме — усталом, равнодушном. Она знала: что бы ни было дальше, говорить
она больше ни с кем не будет. Ничего и никому.
Коридор тянулся бесконечно. Лампочки под потолком гудели, отбрасывая жёлтые
пятна света на бетонный пол. Её шаги отдавались глухим эхом. Наконец, они
остановились у массивной двери.
Охранник открыл её, слегка подтолкнув Женю внутрь.
— Заходи.
Кабинет встретил её приглушённым светом настольной лампы. В воздухе пахло
табаком и застарелым кофе. Женя машинально огляделась, но тут же отвела взгляд —
не было смысла вглядываться, ей всё равно.
Глухой мужской голос раздался из глубины комнаты:
— Выйдите.
Дверь за её спиной закрылась, оставив в кабинете только двоих.
Женя, не особо стараясь разглядеть, бросила взгляд на фигуру у стола. Мужчина в
форме, с капитанскими погонами, слегка сутулый. Сердце не дрогнуло. Она уже давно
перестала удивляться, кто приходит и зачем.
— Здравствуй, Женя, — произнёс он.
Эти два слова, произнесённые хрипловатым голосом, будто ударили её током. Она
медленно повернула голову, вглядываясь в его лицо. Мужчина был примерно её
возраста. Серы волосы на висках, морщины, которые выдавали не столько возраст, сколько усталость и прожитые годы.
Выглядел он... мягко говоря, плохо — лицо землистое, глаза потухшие, осунувшиеся щеки.
Две минуты Женя смотрела на него, словно пытаясь выцарапать из глубин памяти знакомые черты.
И вдруг — словно молния ударила.
Вспышка.
Один миг — и прошлое врезалось в настоящее.
Её губы едва заметно дрогнули, и она произнесла, сдавленно, но отчётливо:
— Гвоздь...
Зрачки её сузились, голос стал ледяным. Она вонзала свой взгляд прямо ему в лицо:
— Сукин ты сын...Как ты не сдох ещё...в 91-ом, мы перерыли весь город...но тебя падаль, так и не нашли...
Женя сидела неподвижно, не сводя с него взгляда. В груди нарастала давняя, густая
ненависть, но поверх неё — странное, почти болезненное любопытство. В какой-то
момент её голос прорезал тишину:
— Знаешь... мне до сих пор снится Андрей. — Голос её был низкий, надломленный. —
Каждую ночь. Как он на меня смотрит. Не говорит ни слова. Просто стоит. Глаза
пустые. И я знаю, что он снится мне не просто так. Он напоминает мне, чья вина в том,
что его больше нет.
Мужчина вздрогнул. Он не сразу поднял на неё взгляд, будто собирался с силами.
Моргнул, провёл рукой по лицу.
— Мне тоже, — сказал он глухо. — Он мне тоже снится. Чаще, чем я бы хотел.
Иногда... я просыпаюсь в холодном поту, а перед глазами как он лежит...
Женя стиснула зубы. Глаза её сузились, в голосе прорезался стальной холод:
— Мразь. Ты виноват в том, что Андрей мёртв. Ты виноват в том, что я тогда чуть не
сдохла. Ты продал всех. Своих...
Он не попытался оправдаться. Только тяжело выдохнул, словно подставляя себя под
удар:
— Я знаю. И да... мне жаль. Очень жаль.
Женя фыркнула, коротко, зло.
— "Жаль"? — Она наклонилась ближе, её тень легла на его лицо. — Ты выманил меня из
школы, как мышь в мышеловку. Ты знал, что нас ждут. Ты слил их всех ради своей
задницы. А теперь говоришь «жаль»?
Он поднял взгляд. В глазах его не было прежнего Гвоздя — наглого, дерзкого, с
вечной ухмылкой. Там была пустота. И усталость. И какой-то тяжёлый груз, который
он тащил годами.
— После того дня... — начал он тихо, — я разорвал всё. Все связи. С теми, кто остался
в этом болоте. С собой старым. Я пошёл в органы... да, в менты, как вы всегда
плевались. Думал, начну с чистого листа. Думал, искуплю. Но жизнь, Женя... она всё
помнит. — Он горько усмехнулся. — Сын много лет со мной не разговаривает. Жена
ушла десять лет назад. Я каждый день пью, чтобы просто уснуть. И Андрей... он
приходит. Всегда приходит. И напоминает.
Женя молчала. В её взгляде больше не было вспышки ярости — лишь ледяное
отвращение. Она прошептала:
— И ради чего всё это было? Чтобы сейчас, спустя тридцать с лишним лет, сидеть
здесь и ныть о своей жалкой жизни?
— Нет, — перебил он, чуть резче, но не поднимая голоса. — Я не оправдываюсь. Я
просто... узнал, что ты здесь. Случайно. И понял, что если не приду — никогда себе не
прощу. Не за оправдания. За извинение. За то, что хотя бы скажу тебе это в глаза.
Он замолчал, на секунду отвёл взгляд, провёл пальцами по виску, будто стирая
невидимую пыль.
— Ты думаешь, мне легко? Ты думаешь, я забыл, что вы мне доверяли? Что Дима
верил мне, как брату? А я... выбрал спасти себя.
Женя слушала, не шевелясь. Только её пальцы медленно сжались в кулак, ногти
впились в ладони.
— Ты выбрал спасти свою шкуру, ценой других. — повторила она, почти шёпотом. — И все остальные заплатили.
Он кивнул.
— Да. И я уже плачу за это тридцать лет. Каждый день. — Он посмотрел ей прямо в
глаза. — И да, я хочу, чтобы ты знала: мне жаль. Это всё, что я могу сказать. Я не жду
прощения. Я знаю, что его нет.
Женя сидела на краю стула, неподвижная, будто каменная. Её взгляд был пустым,
почти стеклянным, но в глубине глаз таилась усталость, которая не рождалась за один
день. Она подняла голову, посмотрела на Гвоздя, сдерживая едва заметную дрожь в
голосе:
— Скажи... ты не знаешь, мои дети? Кто-то с ними связывался?
Гвоздь коротко фыркнул, словно это был глупый вопрос. Он наклонился, положив
локти на стол, и глухо ответил:
— Это дело закрыли быстрее, чем ты думаешь. Бахматюк стал не просто оборотень в
погонах. Он депутат. Его партия держит половину парламента. Они всё замяли. Твое
лицо никто даже не показал в новостях.
Женя прищурилась, не сразу веря его словам.
— Замяли? Как?
— Если бы твое имя всплыло, — Гвоздь медленно развёл руками, — пришлось бы
вытаскивать наружу и его прошлое. А это ударило бы не только по нему, но и по всей
его партии. Там не только старые шакалы из девяностых, там такие люди, что лучше с
ними не связываться. Они сделали всё, чтобы ты стала... — он усмехнулся криво, — никем.
Для всех ты сейчас либо неизвестная фанатичка, либо наёмница, подосланная конкурентами Бахматюка. Так было удобнее всем.
Женя слушала молча. Лицо её оставалось неподвижным, только пальцы слегка
сжались на коленях. Через несколько секунд она тихо произнесла:
— Знаешь, Гвоздь... если ты хоть на грамм хочешь искупить передо мной вину... Помоги мне сдохнуть.
Его глаза прищурились. Он откинулся на спинку стула, сложив руки на груди, и молча
несколько секунд разглядывал её.
— Ты рехнулась? — в его голосе не было насмешки, только тяжёлое, сухое удивление.
— Более чем. — Женя встретила его взгляд. — Я сделала то, что должна была. Больше
делать мне здесь нечего. Я устала. Я больше не хочу просыпаться в этом мире, где
человек, которого я люблю, лежит в земле. Где каждую ночь я буду видеть его лицо.Я уже не
выйду отсюда. Не хочу, чтобы мои дети смотрели, как их мать медленно гниёт в камере.
Она замолчала, наклонилась вперёд и тихо, почти шёпотом добавила:
— Ты предал нас всех. Теперь сделай хоть раз что-то правильно. Помоги мне уйти, я знаю, ты можешь это сделать.
Гвоздь сидел неподвижно.
Несколько долгих секунд тишины повисли в комнате.
Наконец, он поднялся. Медленно, устало. Его тень легла на Женю, когда он посмотрел
на неё сверху вниз.
— Я не хотел... — начал он, но осёкся. Затем выдохнул, глухо: — Ладно. Я понял.
Он провёл рукой по лицу, словно стирая с себя сомнения, и тихо сказал:
— Сегодня вечером. Тебе принесут ужин. Суп и чай. Выпьешь чай — и всё. Заснёшь.
Боли не будет.
Женя не шевельнулась, только кивнула.
— Спасибо, — сухо произнесла она. — Хотя бы за это.
Гвоздь задержался на пороге, бросил на Женю последний, тяжёлый взгляд — такой,
будто хотел что-то сказать, но не нашёл слов. Он медленно повернулся и вышел.
Дверь за ним захлопнулась с сухим металлическим звуком, и тишина снова окутала
кабинет. Женя осталась сидеть неподвижно, уставившись в одну точку на стене. На
лице — ни тени эмоций, только глухая пустота.
Через пару минут дверь снова открылась. Вошли двое конвоиров.
— Вставай, — коротко бросил один.
Женя поднялась без слова. Движения её были медленными, словно каждая мышца
тянула за собой груз. Конвоиры не торопились — молча вывели её в коридор.
Каждый поворот, каждая закрывающаяся за ними решётка напоминала, что это — её
последняя дорога.
Наконец они дошли до камеры. Один из охранников открыл дверь, другой подтолкнул
Женю вперёд.
Она зашла, даже не взглянув по сторонам.
Дверь за её спиной с глухим лязгом захлопнулась, и шаги конвоиров растворились в
коридоре.
Женя медленно опустилась на жесткую койку, облокотилась спиной на холодную
стену и закрыла глаза. Не дрожала. Не плакала. Просто лежала, слушая тишину
камеры, как будто готовясь прожить этот вечер до конца — последнего.
Вечер стелился медленно, словно сам мир знал — этот день должен закончиться иначе.
Свет за решёткой камеры уже был не дневным и не ночным, каким-то тускло-серым,
точно сама тьма не спешила опуститься, давая ей время.
Дверь скрипнула — и на металлический стол поставили поднос: кусок хлеба, жестяная миска с едва тёплым
супом, и кружка чая, от которой тянулся тонкий пар.
Женя не подняла глаз.
Она не смотрела на конвоира, не слушала, как задвигается засов.
Всё это уже не имело значения.
Еда была лишь декорацией.
Суп и хлеб — для отчёта, для вида.
Важна была только кружка.
Чай.
Её граница.
Она взяла её в руки — осторожно, будто боялась обжечься, хотя тепло металла,
наоборот, казалось единственным настоящим ощущением в этом пустом, застывшем
мире.
Несколько мгновений Женя просто сидела, сжимая кружку, слушая, как
медленно бьётся её сердце.
И в этой тишине вдруг поплыли воспоминания.
Первым был Паша.
Он не просто всплыл в памяти — он был таким живым, будто сидел
напротив, на этой же скамейке. Молодой, дерзкий, с той своей хитрой, чуть усталой
улыбкой, с глазами, в которых всегда было обещание: «Я тебя не оставлю, что бы ни
случилось».
Она вспомнила его руки, крепкие, тёплые, те, что обнимали её в самые
холодные дни.
Вспомнила, как он носил их сына на плечах в парке, смеясь до слёз, как
подхватывал маленькую дочку, когда та засыпала, уткнувшись носом ему в шею. Как
он вечно ворчал, когда Женя по утрам ленилась вставать, и как сам же приносил ей
кофе в постель.
Каждый миг, каждая деталь этих десятков лет прокручивалась перед
глазами, будто старая плёнка, рвущаяся от слишком частого просмотра.
Но потом — совсем иное.
Её сердце болезненно сжалось, когда перед глазами возникли образы родителей.
Они были другими — не молодыми, не старыми, какими-то вневременными.
Мама — в том самом светлом платье, которое всегда надевала по
праздникам, с нежной, чуть грустной улыбкой, той самой, что успокаивала Женю в
детстве, когда она плакала по ночам.
Отец — в своей старой, потёртой куртке, пахнущей табаком и дождём. Женя вспомнила, как он учил её ездить на велосипеде,
как держал её за спину, пока она не научилась держать равновесие, как крепко
обнимал, когда у неё в школе был трудный день.
Они ведь так и не узнали, кем она стала.
Не увидели её детей.
Горло сжало.
Она тихо выдохнула, не заметив, что губы дрожат.
— Простите... — прошептала она в пустоту, не зная, слышит ли её кто-то. — Простите, что не вернулась... что не смогла...
Она подняла кружку.
Один глоток.
Второй.
Чай был горьким, с едва заметным металлическим привкусом, но она не морщилась. Каждое движение было
размеренным, будто в ритуале. Она знала: обратного пути уже нет.
Кружка с глухим стуком коснулась пола. Женя медленно легла на узкую койку,
уставившись в потолок. Её дыхание стало спокойнее, глубже. Сердце билось ровно, но
с каждой минутой — всё тише.
Перед глазами всё смешалось.
Паша снова был рядом, его рука коснулась её щёки.
Родители стояли за ним, мама тянула к Жене руки, отец едва заметно кивал, словно
говоря: «Пора домой».
А позади них — все остальные.
Дима, Ира, Андрей,Каглай,Катюха, Ворон, Тимур, Буйвол, Волк, Боец...
Все они, как единое целое, молча смотрели на неё.
Её веки стали тяжелее.
Последний вдох.
И с ним — тишина.
Все годы борьбы, любви, боли, все потери и победы — растворились в этом последнем мгновении.
Андрей Велетенский узнал о смерти Жени уже утром, на следующий день.
Ему позвонил Илья, без эмоций, чужим голосом, словно зачитывая сухой протокол.
— Ночью задержанная... скончалась. Официально — от сердечного приступа.
Трубка долго оставалась в руке Андрея, даже после того как линия прервалась. Он не
чувствовал пальцев. В голове было пусто.
Женя ушла.
И всё, что она рассказала, — теперь его груз.
Вечером он пришёл к той самой квартире, ключ от которой она упомянула. Дверь
Андрей открыл с усилием , воздух внутри пах пылью и забвением.
Тусклый свет высветил интерьер, который будто застыл в прошлом:
книги, пожелтевшие обои, старые занавески. Каждая деталь дышала воспоминаниями,
даже если Андрей никогда раньше тут не бывал.
Он нашёл всё, что просила Женя. Пыльные коробки с фотографиями: молодая Женя с
Димой, с Ирой, со всеми, кто ушёл. Кадры, где они все ещё смеялись, жили, строили
планы. Андрей аккуратно собрал каждую фотографию, запаковал в рюкзак.Он достал
телефон. Через свои связи узнал, номер ее сына.
Разговор начался с сухих, растерянных английских фраз.
— Вы знаете мою мать? — голос дрожал. — Мы... мы потеряли с ними связь. Они...
они поехали в Европу отдыхать, и всё... Мы ничего не знаем. Вы что-то знаете?
Андрей глубоко вдохнул.
— Нам нужно встретиться. Лично. Не по телефону.
— Где? — выдохнул парень.
— В Париже. Через два дня.
Париж встретил их дождливым небом и шумом улиц.
В маленьком кафе в стороне от туристических мест Андрей сидел напротив двоих — сына и дочери Жени. Они были
взрослые, но в их взглядах — та же растерянность, что и в детстве, когда теряешь что-
то большее, чем можешь объяснить словами.
Андрей протянул черную массивную папку. Медленно, без пафоса.
— Это всё, что осталось. Вещи вашей матери. Её история... вся.
Дети открыли — фотографии, письма, записи. Лица их матери и отца на
снимках были счастливыми, словно глядя из другого времени.
Андрей рассказал им все до каждой мелочи, они не задавали лишних вопросов. Они знали —
сейчас ответы не изменят того, что их родители ушли.
— Ваша мать... — Андрей сделал паузу, глядя на них прямо. — Она была сильнее, чем
кто-либо, кого я встречал. Она прожила жизнь, которую не выдержал бы никто из нас.
И всё, что она делала сейчас... она делала ради вас. Не судите её. Не носите этот груз.
Просто... живите. Ради них обоих.
Они молча кивнули.
Париж погрузился в вечернюю морось, когда Андрей вышел из кафе.
Дождь медленно стекал по каменной мостовой, стирая чьи-то следы, будто сама
улица не хотела помнить.
Он уже знал: никогда не напишет об этом.
Слишком много боли, слишком много крови, слишком много чужих судеб, перемолотых в одну
историю.
Женя заплатила своей жизнью.
Паша — своей.
Их друзья — своей кровью.
Гвоздь — своей искалеченной судьбой.
Даже Бахматюк, хоть и поздно, получил своё.
Никто не уходит без расплаты.
Андрей закурил, глядя на огни Сены. Дым смешался с туманом, и в этом молчаливом
смешении он понял: и ему тоже придётся платить — не кровью, не смертью, но грузом
этой истории, который он будет носить в себе до конца.
Он выкинул окурок в мокрую мостовую, поднял воротник пальто и пошёл прочь,
растворяясь в шуме вечернего города.
Где-то за стенами кафе двое взрослых детей Жени и Паши сидели молча, сжимая в
руках фотографии родителей. Они знали: теперь они — единственное продолжение
тех, кто отдал всё.
И им тоже придётся платить: своей болью, своей памятью, своей жизнью,
которую нужно прожить за тех, кто уже не смог.
Вечерний город шумел своей обычной жизнью, будто ничего не произошло.Мир не
остановился.
Но история закончилась.
В мире нет пустых шагов. Каждое слово, каждая мысль, каждый поступок — они не
исчезают в пустоте. Даже то, что мы забыли, всё равно продолжает жить где-то
— в чужой памяти, в следах, что мы оставили, в чужих шрамах, которые мы не
видим.
Вселенная не прощает бесповоротно.
Она хранит все наши выборы, словно камни в глубоком колодце, и в один день эти камни поднимаются на поверхность,
чтобы мы увидели, что натворили.
И заплатили за это.
Женя прожила жизнь, полную любви, потерь, крови и боли. Она много раз падала и
поднималась, теряла и находила себя, но её путь всё равно привёл к неизбежному — к
последнему вечеру, когда она поняла, что всё замкнулось, и счёт предъявлен
полностью.
Не потому, что мир жесток, а потому, что так устроено: каждое
действие возвращается к нам, как эхо.
И не важно, сколько лет прошло — эхо всегда
находит того, кто его породил.
Каждому — своё.
Мы можем убежать от страны, от прошлого, от людей, от самих
себя, но невозможно убежать от того, что мы сделали.
Мы не властны отменить последствия — мы лишь властны встретить их с поднятой головой.