47
Если существует иерархия гангстеров, то она выглядит примерно так: на вершине находятся белые воротнички, гангстеры, использующие рычаги бизнеса и политики для поддержания своего контроля. Таковы ирландцы в Чикаго. Мы управляем этим городом. У нас больше золота, чем у гребаного лепрекона. И мы делаем столько же денег легально, сколько и нелегально — по крайней мере, в этой приятной серой зоне лазеек и закулисных сделок.
Это не значит, что я боюсь испачкать руки. Я заставил не одного человека в этом городе исчезнуть навсегда. Но я делаю это тихо и только в случае необходимости.
На следующей ступеньке лестницы находятся гангстеры, которые побывали в обоих мирах, например итальянцы. Они по-прежнему управляют множеством стриптиз-клубов, ночных клубов, незаконных азартных игр и рэкетом защиты. Но они также участвуют в строительных проектах, которые составляют основную часть их доходов. Они имеют сильные позиции в профсоюзах плотников, электриков, стекольщиков, операторов большегрузного оборудования, строителей, каменщиков, сантехников, листопрокатчиков и многих других. Если вы хотите построить что-нибудь в Чикаго, и не хотите, чтобы оно сгорело на полпути, или его «задержали», или украли ваши материалы, то вам придется нанять итальянцев в качестве прорабов, или заплатить им.
Далее, еще ниже, — польская мафия. Они по-прежнему участвуют в насильственных преступлениях, в громких, очевидных и привлекающих внимание преступлениях, которые создают проблемы для тех из нас, кто хочет сохранить видимость безопасного города.
Братерство по-прежнему активно занимается наркотиками и оружием, угоняет машины, грабит банки и бронированные автомобили, занимается вымогательством и даже похищением людей. Их грязные делишки публикуются в новостях, и они постоянно расширяют границы своей территории. Они не хотят оставаться в Гарфилде, Лоундейле и Украинской Деревне. Они хотят проникнуть в те районы, где водятся деньги. В те районы, которыми владею я. На самом деле, появление Таймона Зейджака на моем мероприятии по сбору средств — уже само по себе проблема. Я не хочу видеть его здесь ни как врага, ни как друга. Я не хочу, чтобы меня с ним ассоциировали.
Он не из тех, кто сливается с толпой. Он почти такой же широкий, как и высокий, с пшеничного цвета волосами, только начинающими седеть, и изрезанным лицом, на котором могут быть шрамы от акне или чего-то еще похуже. У него похожие на топор скулы и римский нос. Он аккуратно одет в костюм в полоску, с белым цветком на лацкане. Каким-то образом эти изящные детали только подчеркивают грубость его лица и рук.
Вокруг Зейджака существует целый миф. Хотя его семья живет в Чикаго уже сто лет, сам он вырос на улицах Польши, управляя изощренной бандой угонщиков автомобилей с тех пор, как был подростком. Он в три раза увеличил число краж экзотических автомобилей в стране, пока богатые поляки не осмелились купить импортный автомобиль, потому что знали, что он исчезнет с улиц или даже из их собственных гаражей в течение недели.
Он поднялся в рядах варшавской банды Воломин, пока эта банда не ввязалась в кровавую войну с польской полицией. Примерно в то же время его сводный брат Каспер был убит колумбийскими наркобаронами, помогавшими контрабандой ввозить кокаин, героин и амфетамины в Чикаго. Колумбийцы думали, что смогут начать торговлю непосредственно в городе. Вместо этого Зейджак прилетел в Чикаго на похороны брата, а затем организовал месть, состоящую из двух частей, в результате которой восемь колумбийцев погибли в Чикаго, а еще двенадцать были убиты в Боготе.
Зейджак сам совершал убийства, держа в одной руке тесак, а в другой — мачете. За это он получил прозвище «Мясник из Боготы».
Мясник занял место своего брата на посту главы Чикагского Братерства. И с тех пор не проходило и месяца, чтобы он не подтачивал края моей империи. Он старой закалки. Он голодный. И я знаю, что сегодня он здесь не просто так.
Вот почему я должен поговорить с ним, хотя мне лучше не показываться с ним на людях. Я жду, пока он перейдет в менее заметную часть комнаты, а затем присоединяюсь к нему.
— Теперь интересуешься политикой, Зейджак? — спрашиваю я.
— Это настоящий синдикат в Чикаго, не так ли, — говорит он своим низким, хриплым голосом. Он говорит так, будто курит уже сто лет, хотя я не чувствую запаха от его одежды.
— Ты здесь, чтобы сделать пожертвование, или у тебя есть карточка с замечаниями для коробки отзывов? — спрашиваю я.
— Ты не хуже меня знаешь, что богатые люди никогда не отдают свои деньги просто так, — говорит он.
Он достает из кармана сигару и вдыхает ее аромат.
— Не желаешь выкурить одну со мной? — спрашивает он.
— Я бы с удовольствием. Но в здании не курят.
— Американцы любят устанавливать для других людей правила, которые сами никогда не соблюдают. Если бы ты остался здесь один, ты бы выкурил это со мной.
— Конечно, — говорю я, недоумевая, к чему он клонит.
Аида появилась рядом со мной, тихая, как тень.
— Привет, Таймон, — говорит она.
Польская мафия имеет долгую и сложную историю как с моей семьей, так и с семьей Аиды. Во время сухого закона, когда ирландцы и итальянцы боролись за контроль над винокурнями, с обеих сторон были поляки. На самом деле, именно поляк устроил резню в День Святого Валентина.
Совсем недавно, я узнал, что Зейджак вел дела с Энцо Галло — в основном успешно, хотя до меня дошли слухи о конфликте в башне Оук Стрит: сообщалось о выстрелах и поспешной закладке фундамента, возможно, с трупом или двумя трупами, скрытыми под цементом.
— Я слышал радостную новость, — говорит Зейджак. Он бросает многозначительный взгляд на кольцо на пальце Аиды.
— Я был разочарован, не получив приглашения. Или запроса от твоего отца заранее. Ты знаешь, Аида, что у меня двое собственных сыновей. Поляки и итальянцы хорошо уживаются вместе. Я не думаю, что ты научишься любить солонину и капусту.
— Осторожно, когда говоришь с моей женой, — перебил я его. — Сделка заключена, и я сомневаюсь, что любое предложение, которое ты мог бы сделать тогда или сейчас, заинтересует ее. На самом деле, я сомневаюсь, что тебе есть что предложить кому-то из нас.
— Возможно, ты будешь удивлен, — говорит Зейджак, глядя на меня свирепым взглядом.
— Вряд ли, — говорю я пренебрежительно.
К моему удивлению, именно Аида сохраняет самообладание.
— Таймон не тот человек, который будет тратить свое время, — говорит она. — Почему бы тебе не рассказать нам, что у тебя на уме?
— Политик груб, а вспыльчивая итальянка, напротив, дипломат, — размышляет Зейджак. — Какой странный поворот событий. Может, она наденет смокинг, а ты наденешь платье сегодня вечером?
— Этот смокинг будет пропитан твоей кровью, когда я вырву твой поганый язык изо рта, старик, — рычу я на него,
— Молодые угрожают. Старики дают обещания, — отвечает он.
— Оставь эту чушь про печенье с предсказаниями, — говорит Аида, поднимая руку, чтобы остановить меня. — Чего ты хочешь, Таймон? Каллуму сегодня нужно поговорить со многими людьми, а тебя, по-моему, даже не приглашали.
— Мне нужна собственность Чикаго Транзит, — говорит он, переходя, наконец, к делу.
— Этого не будет, — отвечаю я ему.
— Потому что ты планируешь продать ее Марти Рико?
Это дает мне минутную паузу. Эта сделка еще даже не завершена, так что я не знаю, как, черт возьми, Зейджак узнал об этом.
— Я пока ничего не планирую, — вру я. — Но я могу с уверенностью сказать, что тебе она не светит. Только если у тебя нет волшебного очистителя для репутации, чтобы она снова стала яркой и сверкающей.
Правда в том, что я в любом случае не продам ее Мяснику. Мне и так приходится мириться с итальянцами. Я не собираюсь приглашать поляков прямо на свой задний двор. Если Зейджак хочет поиграть в законного бизнесмена, он может сделать это где-нибудь в другом городе. Не на моей территории.
Мясник сузил глаза. Он все еще держит сигару в своих толстых пальцах, перекручивая ее снова и снова.
— Вы, Ирландцы, такие жадные. Никто не хотел, чтобы вы были здесь, когда вы приехали в Америку. То же самое было и с нами. Они повесили таблички, запрещающие нам устраиваться на работу. Они пытались помешать нам иммигрировать. Теперь, когда вы думаете, что чувствуете себя уверенно во главе стола, вы не хотите, чтобы кто-то еще присоединился к вам. Ты не хочешь делиться даже крохами своего пиршества.
— Я всегда готов к сделкам, — говорю я ему. — Но ты не можешь требовать, чтобы часть общественной собственности была передана тебе. И ради чего? Что ты можешь предложить мне взамен?
— Деньги, — шипит он.
— У меня есть деньги.
— Защита.
Я издаю грубый смех. Зейджаку это совсем не нравится. Его лицо пылает от гнева, но мне все равно. Его предложение оскорбительно.
— Мне не нужна твоя защита. Ты и так был в меньшинстве, когда против тебя была только моя семья. Теперь, когда я заключил союз с итальянцами, что ты можешь предложить нам? Как ты можешь сметь угрожать нам?
— Будь благоразумен, Таймон, — говорит Аида. — Мы работали совместно в прошлом. Будем и в будущем. Но молоко превыше мяса.
Я потрясен, насколько спокойной может быть Аида, когда разговаривает с кем-то из своего мира. Я никогда не замечал этой ее стороны. Она не терпела Кристину Хантли Харт, которая вызывала у Аиды самое возмутительное и пренебрежительное отношение. Но с Таймоном, бесконечно более опасным и непостоянным, Аиде удавалось оставаться спокойнее, чем мне. Я смотрю на нее с искренним уважением. Увидев это, она закатывает глаза, скорее раздражаясь, чем радуясь.
— Ты мне всегда нравилась, Аида, — рычит Зейджак. — Надеюсь, ты не совершила ошибку, выйдя замуж за этого надутого Мика.
— Единственной ошибкой было бы недооценивать его, — холодно отвечает она.
Теперь я действительно потрясен. Аида защищает меня? Чудеса не прекращаются.
Мясник сухо кивает, что может означать что угодно, разворачивается и уходит. Я с облегчением вижу, что он, похоже, покидает вечеринку, не устраивая сцен.
Я оборачиваюсь к Аиде.
— Ты очень хорошо справилась, — говорю я ей.
— Да, шокирующе, я знаю, — говорит она, запрокидывая голову. — Знаешь, я выросла среди этих людей. Я сидела под столом, пока мой отец заключал сделки с поляками, украинцами, немцами, армянами, когда мне было всего четыре года. Я не всегда бегаю вокруг да около и ворую часы.
— У него есть яйца, раз он пришёл сюда, — говорю я, хмурясь в направлении дверного проема, где только что исчез Зейджак.
— Это точно, — говорит Аида. Она хмурится, крутит кольцо на пальце, погрузившись в раздумья.
Моя мама выбрала это кольцо и отправила его Аиде по почте. Глядя на него на ее руке, я понимаю, что оно ей не очень идет. Аида выбрала бы что-то более удобное и повседневное. Может быть, мне следовало позволить ей выбрать самой или сводить ее в ювелирный магазин Тиффани. Это было бы легко сделать.
Я был так зол на нее после нашей первой встречи, что не задумывался о том, что она может предпочесть. Что для нее комфортнее — соглашение или переезд в мой дом.
Я хочу спросить ее, что еще она знает о Зейджаке. Какие сделки он заключал с Энцо. Но меня прерывает отец, желающий услышать, что сказал Зейджак. Прежде чем я успеваю включить Аиду в разговор, она ускользает.
Мой отец все продолжает и продолжает, допрашивая меня о Мяснике, требуя дословного пересказа всего, с кем я разговаривал сегодня вечером, и что они говорили.
Обычно я рассказываю ему все по пунктам. Но я не могу удержаться от того, чтобы украдкой взглянуть через его плечо, пытаясь выяснить, где находится Аида. Что она делает. С кем разговаривает.
Наконец я вижу ее на террасе, разговаривающую с Аланом Миттсом, казначеем. Он — старый ублюдок с коростой. Мне кажется, я ни разу не видел, чтобы он улыбался за все время, что я с ним разговаривал. Но с Аидой он теряется в каком-то анекдоте, размахивает руками, а Аида смеется и подбадривает его. Когда она смеется, она откидывает назад голову, закрывает глаза, ее плечи трясутся, и в этом нет ничего учтивого. Она просто счастлива. Я хочу услышать, что заставляет ее так сильно смеяться.
— Ты меня слушаешь? — резко говорит отец.
Я поворачиваю голову назад.
— Что? Да. Я слушаю.
— На что ты смотришь? — говорит он, прищурив глаза в направлении веранды.
— Митс. Я должен поговорить с ним потом.
— Похоже, он уже разговаривает с Аидой, — говорит мой отец своим самым непостижимым тоном.
— О. Точно.
— Как она проявила себя?
— Хорошо. На удивление хорошо, — отвечаю я.
Мой отец оглядывает ее, кивая в знак одобрения.
— Она определенно выглядит лучше. Хотя платье слишком откровенное.
Я так и знал, что он так скажет. В куче платьев, которые Марта принесла на мое одобрение, были и более консервативные варианты, но я выбрала его. Потому что был уверен, что оно будет облегать изгибы Аиды, как будто создано для нее.
Мой отец продолжал болтать, несмотря на мои попытки завершить разговор.
— Мэр выделил тридцать тысяч долларов на твою кампанию и поддержал тебя, но он сделал то же самое с двадцатью пятью другими союзниками по совету, так что я не думаю, что его заявление настолько сильно, как...
Оливер Касл снова появился, подбадриваемый жидкой храбростью. Я могу сказать, что он наполовину пьян, по его загорелому лицу и по тому, как он грубо вклинился между Аидой и Миттсом. Аида пытается отпихнуть его и направляется к противоположному краю террасы, но Касл следует за ней, пытаясь заставить ее заговорить с ним.
— Итак, я думаю, что это будет наиболее эффективно и наиболее действенно, если мы...
— Придержи эту мысль, папа, — говорю я ему.
Я поставил свой напиток и направился на улицу через широко распахнутые раздвижные двери. Эта часть заведения лишь тускло освещена фонарями над головой, музыка звучит тише, а места для сидения более уединенные. Оливер пытается затащить Аиду в самый темный и дальний угол, скрытый за ширмой из японских кленов в горшках.
Я намеревался немедленно прервать их, но, подойдя ближе, услышал низкий, настойчивый голос Оливера, умоляющий Аиду. Мое любопытство разгорелось. Я подкрался под углом, желая услышать, о чем они говорят.
— Я знаю, что ты скучаешь по мне, Аида. Я знаю, что ты думаешь обо мне, как и я о тебе...
— На самом деле нет, — говорит она.
— Нам было хорошо вместе. Помнишь ночь, когда мы все развели костер на пляже, и мы с тобой пошли по дюнам, и на тебе было белое бикини, а я снял его зубами... — я замер на месте, наполненный горячей, расплавленной ревностью, бурлящей в моих внутренностях. Я хочу прервать их, но меня также мучает нездоровое любопытство. Я хочу знать, что именно произошло между Оливером и Аидой. Очевидно, что он был влюблен в нее. Но чувствовала ли она то же самое? Любила ли она его?
— Конечно, я помню те выходные, — лениво говорит она. — Ты напился и разбил машину на Чермак Роуд. И чуть не сломал руку в драке с Джошуа Дином. Хорошие были времена.
— Это была твоя вина, — рычит Оливер, пытаясь прижать ее к перилам террасы. — Ты сводишь меня с ума, Аида. Ты сводишь меня с ума. Я сделал все то дерьмо только после того, как ты бросила меня в Ориоле.
— Да? — спрашивает она, глядя вниз на городские улицы под патио. — А ты помнишь, почему я тебя там оставила?
Оливер замешкался. Я вижу, что он помнит, но не хочет говорить об этом.
— Мы столкнулись с твоим дядей. И он спросил, кто я такая. А ты ответил: — Просто друг. Потому что тебе нравилось быть бунтарем, встречаться с дочерью Энцо Галло. Но ты не хотел рисковать своим трастовым фондом или местом в папиной компании. У тебя не хватило смелости признаться, чего ты на самом деле хочешь.
— Я совершил ошибку, — голос Оливера низкий и требовательный, и я вижу, что он все время пытается взять Аиду за руку, но она убирает ее из-под его руки.
— Аида, я усвоил урок, обещаю тебе. Я скучал по тебе так сильно, что мог бы сто раз сброситься с крыши Кистоун Кэпитал. Я сижу в этом офисе и чертовски несчастен. У меня на столе стоит наша фотография, та, что на колесе обозрения, где ты смеешься и держишься за мою руку. Это был лучший день в моей жизни, Аида.
Если ты дашь мне еще один шанс, я докажу, что ты значишь для меня. Я надену тебе кольцо на палец и покажу тебя всему миру.
— У меня уже есть кольцо на пальце, — уныло говорит Аида, поднимая руку, чтобы показать ему его. — Я вышла замуж, помнишь?
— Этот брак просто бред. Я знаю, что ты сделала это только для того, чтобы причинить мне боль. Тебе плевать на Джейдена, мать его, Хосслера, в нем все, что ненавидишь! Ты не можешь терпеть людей, которые зазнаются, фальшивят и хвастаются своими деньгами. Как долго вы с ним встречались? Я могу сказать, что ты несчастна.
— Я не несчастна, — отвечает Аида. Это звучит не очень убедительно.
Я понимаю, что должен прервать их обоих, но я прикован к месту. Я в ярости от наглости Оливера Касла, пытающегося соблазнить мою жену на моем же гребаном мероприятии по сбору средств, но в то же время мне извращенно любопытно услышать, что ответит Аида.
— Приходи ко мне на ужин завтра вечером, — умоляет ее Оливер.
— Нет, — качает головой Аида.
— Тогда приходи ко мне в квартиру. Я знаю, что он не прикасается к тебе так, как я раньше.
Согласится ли она? Хочет ли она по-прежнему трахаться с ним?
Оливер пытается обхватить ее руками, стараясь поцеловать в шею. Аида отбивает его руки, но он загоняет ее в угол, и ей мешает облегающее платье и каблуки.
— Прекрати, Оливер, кто-нибудь увидит тебя...
— Я знаю, что ты скучаешь по этому...
— Я серьезно, прекрати или я...
Оливер прижимает ее к перилам, пытаясь засунуть руку ей под юбку. Я точно знаю, что на ней нет трусиков, потому что я сам ее одевал. Мысль о том, что Оливер трогает ее голую киску, заставляет меня, наконец, сорваться.
Я слыхал, что люди бывают ослеплены яростью. Со мной такого никогда не случалось — даже в самые ужасные моменты я всегда держал себя в руках.
Сейчас, в одно мгновение, я перехожу от стояния за японскими кленами к тому, чтобы схватить Оливера Касла за горло и сжать левой рукой так сильно, как только могу. Тем временем правый кулак снова и снова врезается в его лицо. Я слышу этот безумный рев и понимаю, что это я, это я вою от ярости, когда бью человека, который поднял руки на мою жену.
Я даже начинаю поднимать его, как будто собираюсь перебросить его через чертовы перила.
Возможно, я бы так и сделал, если бы не мой отец, Аида и еще несколько человек, которые схватили меня за руки и оттащили от Касла.
Лицо Касла в крови, губа разбита, рубашка забрызгана. Как и моя, когда я смотрю на нее.
Вечеринка резко прекратилась. Все внутри и снаружи уставились на нас.
— Вызовите охрану, — кричит отец. — Этот человек пытался напасть на миссис Хосслер.
— Да блядь, — рычит Оливер. — Он...
Мой отец заставляет его замолчать еще одним ударом по лицу. Фергус Хосслер не потерял хватку, голова Кастла запрокидывается назад, и он падает на пол террасы. Два охранника выбегают на веранду, чтобы забрать его.
— Уходите. Сейчас же, — шипит на меня отец.
— Я собираюсь отвезти свою жену домой, — говорю я достаточно громко, чтобы все слышали. Я снимаю пиджак, накидываю его на плечи Аиды, как будто она только что пережила шок.
Аида позволяет это, потому что она в шоке. Шокирована тем, как я набросился на Оливера Касла, словно бешеная собака
Обняв ее за плечи, мы проталкиваемся сквозь толпу и спускаемся на лифте на первый этаж.
Я заталкиваю ее в ожидающий нас лимузин.