Верь мне

- Как прошла последняя встреча?
Тимофей Илларионович не в первый раз задает мне подобный вопрос. Но именно сегодня я впервые категорически не хочу отвечать. Скосив взгляд к выходу из ресторана, безумно жалею, что нельзя просто встать и уйти.

Чуть меньше полугода назад я видела в Полторацком свое спасение. Сегодня я не то чтобы потеряла к нему доверие... Я испытываю рядом с ним настоящий страх.

В какие игры он играет? Зачем все это затеял?

То, что желает разрушить преступный синдикат, как когда-то заявлял мне, в связи с последними новостями из Питера трудно принимать за истину.

Зачем ему эта сука? Господи...

Неужели у него есть к Марии Олеговне какие-то чувства? Неужели все это изначально из-за нее лично затевалось? Неужели он столько лет ее любит? На что готов? Почему разменной монетой снова должна быть я? Что происходит в этом чертовом мире? Почему люди такие твари?

Смотреть на Тимофея Илларионовича, не выдавая бурлящих в груди эмоций, нереально сложно. Но игнорировать ero присутствие возможности нет.

Возвращаю внимание, встречаюсь с Полторацким взглядами и невольно вздрагиваю. Он, конечно, подмечает это и еще более въедливо всматривается в мое лицо.

- Встреча прошла хорошо, выговариваю несколько сдавленно, определенно сдержанно.

Только вот Тимофея Илларионовича столь короткий ответ не устраивает.

- Половой контакт был? - спрашивает со свойственной людям его профессии невозмутимостью. Для меня эта близость - жизнь, для него же - всего лишь факт по делу. - Кто в этот раз выступал инициатором?

- Милохин, - бормочу, заливаясь жаром.

И лишь после этого подмечаю, что второй вопрос был задан, чтобы лишить меня возможности
сориентироваться и попытаться увильнуть от ответа на первый. Значит ли это, что Полторацкий уловил все
мои колебания?

Испытывает ли он опасение, что я могу разбить его планы? Почувствовал ли, что вера ослабла? Ломает ли голову, почему?

- Чем еще вы занимались?

- Да в принципе ничем... - шепчу я. И ощущаю, как снова краснею. - Он недолго был... Часов шесть-семь...

- Восемь с половиной, - тут же поправляет меня Тимофей Илларионович, привнося понимание, что за моей квартирой велось наблюдение. Люди Милохина следят за ним, его люди - за Милохиным и мной...

Какой-то пиздец! Не иначе. Этот мир когда-нибудь станет нормальным?

Стискивая руки, которые разбивает дрожью, в кулаки, цепенею. Дышать трудно. Кислород не насыщает, несмотря на усиленное кондиционирование зала. Хочется хватать много и часто, а приходится тщательно вымерять каждый вдох и каждый, черт возьми, выдох.

- Ну и... Что такое восемь с половиной часов для молодого половозрелого парня? - заставляю себя усмехнуться, а за грудиной все так трясется, аж гремит. Лучше я буду выглядеть в глазах Тимофея Илларионовича какой-то инфантильной пустышкой, которую предает тело, чем стану докладывать, о чем мы с Даней разговаривали. - Даня не доверяет мне. Думаю, до сих пор ненавидит, - сочиняю для надежности. - Поэтому нормального диалога между нами попрежнему нет. Я не знаю, что он задумал. И вряд ли когда-нибудь узнаю. Дело, очевидно, не во мне.
Лучше вам перестать на меня рассчитывать.

Первая реакция, которая проступает на лице Тимофея Илларионовича - буквально на секунды - это растерянность. Следом так же скоропалительно
проносится разочарование. А уж потом начинается напряженное и вдумчивое изучение.

Мне становится максимально некомфортно. Мало того, что появился страх перед этим человеком, я испытываю сильнейшее огорчение и пронзительную боль. Ведь я успела проникнуться к Тимофею Илларионовичу глубокими чувствами и стала полагаться на него, почти как на отца.

Господи...
Когда я уже перестану видеть в людях исключительно хорошее? Когда перестану слепо доверять? Когда перестану привязываться?

Пока я сокрушаюсь, злюсь на себя и страдаю, Полторацкий, завершает анализ моего состояния.

- Что-то изменилось, - заключает с неизменным спокойствием. - Не хочешь поделиться, София?

Что тут скажешь? Не могу же я, подобно ему, спросить, вступал ли он в половой контакт с ведьмой Марией? А если вступал, то зачем??? Нет, эти вопросы лишь в моей голове. Я хочу, чтобы и он прекратил меня допрашивать!

- Ничего не изменилось, - заверяю сухо. - Просто устала, и нет настроения. Наверное, я не была готова, что это затянется на столько месяцев.

- Ну как же? - усмехается Полторацкий. - Я тебя предупреждал, что дело долгое.

Да, предупреждал.

- Вероятно, я не восприняла эти предупреждения всерьез.

Тимофей Илларионович прищуривается, но больше не отвечает. Поднимает чашку и пригубляет, по всей видимости, давно остывший и ставший от этого ужасно невкусным кофе. Ненавижу холодный кофе. Для меня это самая противная вещь на свете. Зацепившись за эти мысли, я даже морщусь. И спешу запить фантомную горечь сладким яблочным соком.

- Торги на акции «Вектора» закончились. Знаешь, кто приобрел выпущенные пакеты?

- Кто? - спрашиваю только потому, что ситуация обязывает.

На самом деле эта информация интереса у меня не вызывает. По крайней мере, до того, как Полторацкий не называет имена.

- Акционерами «Вектора» в равных долях стали четыре человека: Левский Влад, Герман Гласко, Дмитрий Краснов и Кирилл Бойко.

Едва Тимофей Илларионович это озвучивает, меня накрывает ледяными и колючими мурашками.

- Какие мысли? - интересуется он, пока я силюсь не выдать себя содроганием.

Наконец, долгое мгновение спустя, мне удается пожать плечами, будто для меня это ничего не значит.

- Помимо того, что эти парни - Данины друзья?

Как же сложно корчить дурочку!

- Эти парни... А точнее, молодые мужчины, потому как у некоторых из них уже есть свои семьи. Так вот, все они являются представителями очень влиятельных семей региона. Это внушительная поддержка. Теперь я понимаю, что твоему Милохину нужны были не столько финансовые вливания, сколько подкрепление. Похоже, он вознамерился создать свой собственный синдикат власти. Так как Даниил уже от своей семьи почти откололся, остались только Гончаровы, которых, судя по всему, они и намерены задавить по всем фронтам.

- Возможно, - шепчу я, снова хватаясь за стакан с соком. - Я в этом ничего не понимаю. И, честно говоря, не хочу разбираться.

Не знаю, что конкретно задумал Даня, но сейчас мне становится очень-очень страшно. За него. Он ведь понимает, кто такие Гончаровы. И все равно действует, рискуя всем.

Господи...

Горло перехватывает спазм, я с трудом проглатываю напиток.

- А что с проверкой прокуратуры? Разве она не должна была уже завершиться? - выдыхаю я, чтобы сменить тему.

- Да, она завершена. Сейчас я готовлю дело в суд.

- Значит... Удалось все-таки что-то найти? - удивляюсь я. - На Даниного отца будет заведено уголовное дело?

- Конечно.

- Он уже в курсе?

- Полагает, что в процессе сможет откупиться.

- Не сможет?

- Конечно, нет. Дело будет на моем личном контроле до вынесения приговора.

- А как же... Как же Мария Олеговна?

- С ней не так просто.

Стыдно должно быть Полторацкому... Но смущаюсь я.

- В каком смысле? - мой голос звучит несколько взвинченно. - Неужели она останется безнаказанной?

- Профессиональных нарушений комиссия не обнаружила. Но я продолжаю работать.

В каком смысле, интересно?! Потрахивая ее по гостиницам?!

Злюсь и тотчас стыжусь своих мыслей. На эту ведьму плевать, но думать в негативном ключе о Тимофее Илларионовиче мне почему-то неприятно.

- Мария Олеговна понимает, что ее мужа могут посадить? - тараторю я. - Наверное, в бешенстве...
Она ведь любит его!

Выпаливая очевидную ересь, внимательно наблюдаю за мужчиной. Впрочем, зря. Никакой острой реакции мои слова у него не вызывают.

- Она пока еще тоже верит в то, что сможет решить эту проблему, - выдает Полторацкий весьма загадочный ответ.

В каком смысле верит? Он сам ее в этом убедил? Поэтому она с ним спит? Какая мерзость!

- Боже... Кругом одни подонки, - не сдержавшись, заявляю я.

Благо Тимофей Илларионович этот выпад на свой счет не воспринимает. И даже никак не комментирует.
Спрашивает, когда Даня обещал приехать. Я вру, что мы не говорили об этом, хоть и понимаю, что о приезде он в любом случае узнает.

- А вы теперь будете постоянно в Москве?

По-моему, это очевидно, раз проверка закончена.

Но....

- Нет, не постоянно, - отвечает Полторацкий. - В Питере еще осталось много нерешенных вопросов.

- Ясно, - выдавливаю я. - Ну... Мне пора. Вечером на смену, нужно подремать.

- Да, конечно. На связи, Юлия.

Заставляю себя, как обычно, улыбнуться ему на прощание. И с неспокойным сердцем покидаю ресторан.

Полученная на этой встрече информация весь день не выходит у меня из головы. Ничего поделать не могу, сильно тревожусь за Даню.

Порываюсь даже ему позвонить. Останавливает тот же страх, что могу тем самым как-то подставить его.

Сплю совсем мало. Только на работе немного отвлекаюсь. Хотя и во время обслуживания несколько раз едва не срываюсь на особо тошнотворных клиентах.

- Ты сегодня сама не своя, - замечает Нина во время перерыва. - Не разговариваешь, совсем мало улыбаешься... Все в порядке?

- А, да... Месячные. Живот дико болит, - нахожу достаточно правдивая объяснение.

- Обезбол?

- Не берет.

- Засада.

- Угу.

До конца смены я дорабатываю, с трудом сдерживая слезы. То ли боль усиливается, то ли я просто вдруг чересчур себя жалею. Наверное, все-таки второе, ибо дома мне становится значительно лучше. Особенно когда выхожу из ванной и вижу висящее сообщение от Дани.

Даниил Милохин: Привет. Как добралась?

Я укладываюсь под одеяло, сворачиваюсь в клубок и, машинально наглаживая ластящегося Абри, набиваю ответ.

Юля Солнышко: Все хорошо. Спасибо за такси!

Он заказывает машину для меня каждый день. Следит по приложению, пока я нахожусь в пути. А пару минут спустя, если не находится на каком-то чертовом мероприятии, пишет.

Сегодня, вероятно, где-то был, потому что прошел почти час, как я вернулась домой.

Даниил Милохин: Уже в постели? Скинешь фотку?

Я смущенно прочищаю горло и, включая камеру, цепляюсь взглядом за Абрикоса.

- Что?

Кажется, что он меня осуждает.

- Прекрати так смотреть. Да, я дурочка. И что? Я люблю его. А ты сам, очевидно, никогда не влюблялся, поэтому не понимаешь, каково это. Абри мяукает в ответ, и звучит это определенно презрительно.

- Вот вырастешь - поймешь! - заявляю я.

Но камеру все-таки выключаю.

Юля Солнышко: Скинь сначала свою.

Уговаривать Даньку, конечно, не приходится. Он, похоже, в отличие от меня, не колеблется ни секунды.
Минуты не проходит, как прилетает изображение.

Голый по пояс, в одних лишь черных боксерах он лежит на нашей кровати и, подмигивая, фоткает себя зеркальном потолке. Не знаю, на что я рассчитывала, когда отправляла просьбу, но по факту от вспыхнувших
за грудиной эмоций даже теряюсь. От восторга задыхаюсь. От нежности таю. От тоски болею. От возбуждения плавлюсь.

Настоящее воспаление любви.

Долго рассматриваю фото.

Растягивая пальцами, увеличиваю на максимум. Двигаюсь и изучаю каждый доступный миллиметр.

Нестерпимо хочется его обнимать, целовать, ласкать...

Господи, да я готова облизывать экран!

Забываю, что должна что-то ответить. Пока телефон не вибрирует, оповещая о новом сообщении.
Дергаюсь и роняю аппарат себе на нос.

- Боже... - выдыхаю, чувствуя, как начинает убойно бахать сердце. Абрикос вновь сердито мяукает.

Даниил Милохин: Я жду твою фотку.

Даниил Милохин. Пожалуйста.

Со вздохом включаю камеру и... фотографирую Абрикоса. Отправляя, давлюсь нервным смехом. Боже... Я не знаю, что и зачем я делаю! Но мне точно становится легче,

Даниил Милохин: Жестоко.

Вроде одно слово, а у меня в груди все сжимается. Я снова вздыхаю, прикрываю веки, считаю до пяти, распахиваю глаза и, отгоняя сомнения, делаю селфи. Не особо вглядываясь, что получилось, быстро отправляю. Даня тут же присылает ответ. И это не слова, а красное пылающее в огне сердце.

А после уже, когда у меня реально пожар в груди разгорается, появляется текст.

Даниил Милохин: Охуенно красивая. Моя.

Даниил Милохин: И эта пижама... С подсолнухами. Тащусь от нее.

Я даже внимания не обратила, а он сразу заметил и вспомнил, что был когда-то на ней помешан.

Юля Солнышко: Я сегодня услышала одну песню. Она будто о нас.

Даниил Милохин : Пришлешь?

Понимаю, что не стоит. Но все равно отправляю.Пока Даня слушает, и себе включаю. Прикрываю глаза и представляю, что рядом с ним.

...Должно быть, это был смертельный поцелуй...

...Только любовь может причинять такую боль...

Даниил Милохин: Блядь.

И долгая-долгая тишина.

Предполагаю, что курит. Возможно, прокручивает трек еще раз. Я же немного расстраиваюсь и решаю, что переборщила. Не стоило ничего ему отправлять. Наверное, понял не так. А я не в состоянии объяснить, что чувствую.

Ho...

Когда я уже жму пальцами на веки, чтобы сдержать грозящие политься слезы, мобильный вибрирует.

Даниил Милохин: Помнишь, наш смертельный поцелуй?

По телу рассыпаются мурашки.

Юля Солнышко:

Конечно. О нем и подумала.

Даниил Милохин: Даже этот смертельный был сладким.

И новый приход - крупная дрожь.

Юля Солнышко: Горько-сладким.

Поправляю его и, опасаясь, что снова пропадет, быстро печатаю следующее сообщение.

Юля Солнышко: У тебя все хорошо? Я волнуюсь из-за твоей работы.

Не знаю, как донести до него суть, не называя имен. Надеюсь, поймет, о чем я.

Даниил Милохин: Все в порядке.

Даниил Милохин: Спасибо за песню. Это от меня.

И ниже прикрепляет аудиофайл.

Я знаю, тыдалеко, между нами города, города, я с тобою навсегда, навсегда, ты единственная
любовь моя.

Юля Солнышко: Классная. Добавила себе в альбом.

Я стараюсь отвечать сдержанно, но на самом деле каждое слово заставляет меня сходить с ума.

Даниил Милохин: Да. О нас.

Даниил Милохин: Согласна?

Юля Солнышко: Угу.

А потом... Потом он звонит.

Никакая сила воли не способна меня в этот момент остановить. Смахиваю зеленую трубку и прижимаю мобильный к уху.

- Я соскучился, - выдыхает Милохин. И замолкает.

А меня сотрясает и накрывает такими эмоциями, что я, сдерживая рыдания, вынуждена зажимать
ладонью рот.

- Юль?

- М?

- Скажи мне что-то, - просит тихо. - Знаю, что не должен звонить. Просто... - вздох. - Увидел тебя и... - вздох. - Эта музыка... - вздох. - Весь день о тебе думал, - вздох. - У меня переговоры, надо вникать... - вздох. - А я поминутно выпадаю, - вздох. - Юль?

- М?

Вздох.

- Ты мне нужна, - едва слышно разорванным и сиплым шепотом.

Я вытягиваюсь на кровати. Отнимая от губ ладонь, с дрожью тяну воздух и, наконец, отражаю:

- И ты мне нужен.