Глава 10
После бури всегда приходит тишина — странная, глухая и почти пугающая. Но вместе с ней приходит и свет.
Лагерь был ранен — в земле зияли выбоины от схваток, на ветвях висели оборванные клочья мха и шерсти, норы были разворочены, словно когтями великанов. Воздух пропитался пеплом, запекшейся кровью… и упрямой, живучей надеждой.
С первыми лучами рассвета коты вышли наружу. Усталые, потрёпанные, но живые. Они несли мох, вытаскивали ветви, отгребали грязь. И среди них был Крылохмур.
Он хромал. Его движения были резкими, временами дрожащими от боли. На плечах и спине — под аккуратными бинтами — скрывались рваные следы, оставшиеся от перьев, сорванных им собственными зубами. Но он упрямо не давал себе отдыхать.
— Крылохмур, тебе надо лежать, — говорил Белогруд, подхватывая вязанку мха. — Ты не обязан…
— Обязан, — перебил тот хрипло, но спокойно. — Я должен быть здесь. С вами. Делать то, что делают свои.
Он задыхался, но продолжал. Переносил камни, укреплял вход в детскую, помогал старику, чья лапа была вывихнута. Иногда он замирал на мгновение, стиснув зубы — боль накатывала волнами. Но он не останавливался.
Дружба с Белогрудом только крепла. Тот не отставал от него ни на шаг. Молча помогал, молча поддерживал, и — когда никто не видел — молча клал ему под лапы мягкий мох, чтобы было легче стоять.
— Ты упрямый, как старый барсук, — ворчал он, но в голосе его слышалась тёплая усмешка.
— А ты не лучше, — отвечал Крылохмур слабо, впервые за долгое время улыбаясь.
Лагерь восстанавливался. В глазах котов снова загорались искры — не страха, не сомнений, а веры. В себя. В друг друга. И… в того, кто оказался не таким, как все, но стал одним из них.
Крылохмур начал заново. С болью. С правдой. Но с семьёй — впервые в жизни настоящей.
А где-то в глубине леса, там, где перья уже покрывали землю, шевелилась тень. Война ещё не закончилась. Но теперь он был готов.
Солнце клонится к закату, окрашивая небо в багряные тона, как будто само небо помнит кровавые схватки прошедших дней. Лагерь всё ещё восстанавливается, но в воздухе чувствуется что-то новое — тишина не пустая, а тёплая. Спокойная. Как после грома.
Крылохмур сидит у входа в лагерь, наблюдая, как молодые ученики втаскивают свежие ветви и мох. На его плечах — тонкий слой грязи, лапы дрожат от усталости. Но внутри него — впервые за moons — легкость.
Белогруд опускается рядом, его белая шерсть сверкает на фоне темнеющего леса.
— Ты сегодня сделал больше, чем половина здоровых котов, — мягко говорит он.
— Я должен, — почти шепчет Крылохмур, смотря в сторону, — иначе зачем я всё это пережил?
Они молчат. Вечер ложится на лагерь, как плед. Где-то вдалеке слышен плеск воды — кто-то чистит раны у ручья. Кто-то смеётся. Да, смеётся. После всего.
— Я думал… — начинает Крылохмур, и голос его дрожит, — что когда я сбегу от них, стану свободным. Но я был просто… пустым.
Он поворачивается к Белогруду, в глазах отражается закат и боль — ещё свежая, но уже не разрушающая.
— А потом я попал сюда. И врал. Прятался. Боялся. Но вы… вы всё равно приняли меня.
Белогруд молчит. Только вытягивает лапу и кладёт на его лапу свою.
— Потому что ты один из нас, Крылохмур. Неважно, есть у тебя крылья или нет. Ты наш.
Тишина. Легкий ветер треплет шерсть. Где-то в небе пролетает птица, и на мгновение у Крылохмура сжимается сердце — инстинкт, память, кровь. Но он не взлетает. Он сидит. И остаётся.
— Спасибо, — шепчет он.
А Белогруд качает головой.
— Мы — семья. Тут не за что благодарить.
И в этот миг Крылохмур понимает: сколько бы не осталось шрамов, сколько бы теней ни двигалось за лесом — он уже не один.
Он дома.