Пустышка

Солнце уже практически полностью занырнуло в бездну морской полосы.
Вечер стал прохладнее и свежее, а Тобирама всё целовал и целовал Учиху, будто бы пытаясь выпить того до дна.

Линия горизонта на одно мгновение вспыхнула огненным заревом и тут же потухла, окончательно погрузив летние степи в сумрачную мглу.
Природа окунулась в сонливость, замолчали стрижи, утихла река...

Изуна блаженно жмурил веки и запрокидывал голову, благосклонно разрешая сухим и тонким губам ласкать свою шею, свои ключицы и скулы.
Он едва ли осознавал действительность, откровенно забывшись, будто бы невольно потеряв себя самого.

Ночь укрыла всё живое плавно и нежно, словно вуаль...

Сердце не тревожило теперь ничего: ни холод, ни волнение — Тобирама с лёгкостью окутал его собой, обвил своими тяжёлыми, сильными руками, собственнически спрятав от всего, что могло навредить.

И пришёл в себя Изуна только в тот миг, когда лицо Тобирамы стало заметно белее в блеклом лунном свете.

— О, Ками!.. — тут же опомнился он, вздрогнув в его объятиях. — Мой дорогой нии-сан наверняка вернулся. Я должен идти...

Тобираме хотелось несдержанно, по-волчьи рыкнуть.

— Нет, — с какими-то безмерно настойчивыми интонациями в голосе отрезал он. — Я не хочу отпускать тебя к Мадаре.

Изуна лишь улыбнулся на это, спрятав от Сенджу блестящий взгляд.

— Но брат сказал мне быть в поместье до заката... — сонно прошептал он, потирая ладонями разрумянившееся лицо.

Тобирама только прислонил его ближе и крепче обнял рукой.

— Нет проблем, — ответил он тихо, словно опасался потревожить эту волшебную счастливую идиллию. — До заката у нас ещё целая ночь, утро и день.

Ответом ему стал лишь едва слышимый смех. И усталый зевок, скрытый в ладони.

«Думаю, нии-сан не обидится... если я один раз немножечко... задержусь...» — подумал так Изуна, глубоко, умиротворённо вздохнув.

А затем, поддавшись истоме и доверчиво прислонившись к широкой груди Тобирамы, тут же уснул.

И Тобирама пропал окончательно.

***

На дворе стояла лунная, но отнюдь не спокойная ночь.

— Он пропал! Пропал! — голосил кто-то на всё село, бегая из проулка в проулок. — Окончательно!

Все представители сильнейшего в мире клана — Сенджу Ичизоку — понимали: лидер под вечер удачно опохмелился, а потом узнал что-то крайне неприятное, посему и такой беспокойный. Именно по этой причине Хашираму никто не трогал, деликатно попрятавшись по домам и вежливо заперев двери на все замки.

А тот уже в который раз проверил отпечатки чакры по всей территории клана, для верности заглянул во все закоулки и мусорные баки, зачем-то сунул нос под лавку.
И напоследок впал в лютую депрессию, скукожившись на этой же лавке, словно бездомный.

Тобирамы не было нигде.

Мадара тем временем тоже не терял времени зря и упоённо рыдал в рукав.
Луна осветила его печальный, всхлипывающий силуэт и маленький листок бумаги, слегка скомканный и влажный от слёз.
Написано было педантичным почерком:

«Дорогой нии-сан, — ласково говорил голос Изуны с ровных строчек. — Если ты вернёшься с собрания и вдруг обнаружишь вместо меня эту записку, не волнуйся. Я знаю, что обязан возвратиться до захода солнца. Однако в противном случае не бранись, ведь у меня есть оправдание — я уже взрослый мальчик! — иероглифы были наведены по нескольку раз, чтобы Мадаре стало ещё больнее. — Попей чая и ложись спать, ни о чём не беспокоясь. С любовью, твой Изуна».

— На кого?.. — выл Мадара, в ноту подпевая дворовым псам, страдающим при луне. — На кого ты меня оставил, отото?!

Сквозь боль горькой потери он хотел мстить (очень жестоко, по-учиховски мстить!) тому самоубийце, который посмел отобрать его единственную ненаглядную отраду.
Найти бы только его!..

***

Тобирама был дома, вернувшийся поздним утром. И сейчас стоял у кухонного стола, методично шинкуя пучок засушенной мяты.

Так-то, из фармацевтических соображений, она ему была, в принципе, без надобности. Однако настой, который бы блокировал убийственное амбре, когда брат возвращался домой позднее обычного, нужно было приготовить в кратчайшие сроки.
Иначе Тобирама в конечном итоге досадно удохнётся, лишь опрометчиво поздоровавшись с Хаширамой одним прекрасным утром.

Высыпав из кисета измельчённые листья боярышника, он подмешал их к взвеси и уже обыденно потянулся к судку за аманатто.

Тягать сладости за работой Тобирама, вообще-то, не привык. Но те были таким вкусными, что просто не оторвёшься.

Сенджу никогда не подозревал до этого, что питает слабость к вагаши. Да и к еде, в общем-то, относился с лёгким равнодушием, даже официозностью — для него она была лишь средством, чтобы оставаться работоспособным.

Однако Изуна его в этом быстро разуверил, при этом даже не использовав фраз.

Тот оставил ему немного бенто перед печальным, нежеланным, но вынужденным расставанием.
Изуна вынырнул из дремоты, только лишь забрезжил рассвет; и Тобирама понимал, что целой бессонной ночи ему оказалось мало, чтобы вдоволь им надышаться и насладиться.

Данная ночь, пахнущая сладостью и звёздами, обязательно станет одним из самых счастливых его воспоминаний — это Сенджу знал наверняка. Но ему всё равно было недостаточно — когда пришло время вернуть Учиху его клану, он этого эгоистично и ревниво не хотел.
Да, он много раз невозмутимо говорил: «До встречи». Однако сумел разжать ладони лишь множество минут спустя.

Мог ли Тобирама знать, что это будет так предательски сложно — прекратить целовать того, кого любишь?

Он видел своими глазами, как Изуна таял в его объятиях и тоже стремился к нему всей душой. Поэтому отпустить его в туман промозглого утра казалось непозволительным кощунством.

Но, в конце концов, солнце взошло окончательно, вишнёвое, огненно-яркое. И его багряным светом планета красочно намекнула им двоим, что может трагически сгореть в ревущем пламени ярости, если вдруг лидер Учиха Ичизоку, хватившись Изуну, заподозрит в этом врага.

Именно в тот момент, глядя вслед торопливо ускользающему Учихе, Тобирама дал себе твёрдое слово, что рано или поздно окончательно выкрадет Изуну у Мадары, и пусть тот хоть локти себе отгрызёт.

Сенджу самодовольно усмехнулся этой мысли, вновь потянувшись за аманатто.

Как вдруг за плечами раздался резкий грохот, немного его озадачив. Хаширама выпрыгнул из-за угла кухни внезапно, как чёрт из табакерки.

— Слушай, отото! То, что ты на целую ночь убежал, точно неспроста, — до абсурда живенький, тут же выдал он, как-то нелепо поиграв бровями.

Тобирама напрягся.

— Давай, признавайся, — стал подначивать старший брат. — Хотя... я ведь и так всё знаю!

«Он знает?!»

Хаширама медленно приблизился к нему со спины, хитро щурясь и улыбаясь, как лис.
Тобирама стал белее мела, не представляя даже, какие слова можно подобрать, чтобы объясниться.

— Ну же, говори! Как её имя? — несдержанно вдруг потребовал старший, заранее его перебив.

— Е... её?.. — слегка заторможено протянул Тобирама. И неожиданно осознал кое-что очень важное.

«Точно».

Изуна — парень. Он парень. Не девушка. А Тобирама даже не обратил на это особого внимания, хотя поклясться был готов, что ранее ни разу не замечал за собой тяги к... мужскому полу, да.

Тобирама понял это только сейчас — с невероятно, просто нездорово поздним зажиганием.

То, каким было тело, пусть и желанное, младшего Сенджу, видимо, волновало не очень. Душа Изуны показалась ему намного важнее и желаннее, нежная, покладистая, светлая.

— У неё очень красивое имя, — вдруг ответил он, улыбнувшись на удивление мягко. — Но тебе я его не скажу.

— Это почему?! — воскликнул, почти обидевшись, Хаширама. Он потянулся к коробке за онигири, чтобы тут же заесть душевную рану, которую гнусно нанёс ему Тобирама своими секретами.

— По кочану, — сухо отчеканил тот. — Вдруг она тебе тоже понравится?

Хаширама непонятливо похмурился.

Тобирама же взял несколько склянок и направился затем куда-то на улицу, как-то подозрительно пританцовывая на ходу.

— Бе-бе-бе, — подразнил его в спину старший совсем не по-взрослому и совсем не по-лидерски, уверенный, что его не услышат. И отхватил от рисового шарика за раз половину.

Тут-то в голове и случился непредвиденный взрыв.

Глаза Хаширамы выпучились.
Память взбунтовалась и вдруг целиком опрокинула его в далёкую пучину воспоминаний, когда он, как бамбуковый побег, был ещё очень-очень зелёный.

— Господи, какая вкуснятина!.. — поражённо просипел Хаширама, будто попробовал на вкус не онигири, а сладость Божьего Проведения. — Как это вообще?.. Где ты нашёл такое божественное онигири, Мадара?

— Ах, э-э-это... — горделиво протянул Мадара с деланным безразличием, сидя рядом на краю отвесной скалы. — Не нашёл, а честно заслужил, — поправил он Хашираму, тоже взяв себе из коробки сразу два. — Отото мне налепил.

— Но оно же вкусное, как манна небесная! — с полным ртом прочавкал тот, набивая за щёки всё больше и больше. — Даже мамка такие не делает! А она в этом спец! — он оперативно заработал челюстями, как хомяк. — Я готов есть это бесконечно, пока меня не разорвёт! И это будет самая прекрасная смерть, которую только можно придумать!

— Угомонись, жлоб! Мне оставь! — гаркнул на него Мадара, резко выхватив из рук судок.

— Сколько лет твоему братишке? — поинтересовался Хаширама, интонацией выражая своё высочайшее почтение.

— Семь, — вдруг с лаской ответил Мадара, слегка улыбнувшись. — Но готовит мой Изуна на уровне с Боженькой!

Бытие, нечаянно перепутав местами настоящее и прошлое, теперь резко вернуло всё по местам.

Хаширама проморгался и поспешил закрыть рот, из которого уже успел вывалиться неждожёванный комочек риса.

— Интересный вкус... — задумчиво пробурчал он, потянувшись к тормозку, что притащил с собой Тобирама. Сенджу, развязав крепкий узел, отвернул кусок ткани. И озадаченно хмыкнул, не зная, что думать.

На внутренней стороне лоскута был схематичный маленький веер в красном и белом цвете.

— Ограбил кого-то, что ли?.. — пожал плечами Хаширама и с аппетитом продолжил жевать.

***

Мадара старательно изображал религиозный взгляд великомученика, недвижимо сидя во главе стола.

Даже пузырёк валерианы (залпом выпитый с бутылкой саке) не помогал.

Мало того, что он жутко переволновался, когда Изуна объявился в доме лишь под утро. Так ещё и подчинённые, уставшие, вероятно, чистить курятники и копать огороды, вдруг разом решили взбунтоваться.

Мадара отстранённо посмотрел влево.

— Мадара, хватит медлить! — облепили его члены совета, как мошки. — Они там уже три поколения понарожали, пока ты здесь плюшками балуешься! Покойный Таджима давно подземную пещеру пробурил, так лихо он переворачивается в гробу от твоей политики!

Мадара вздохнул и посмотрел вправо.

— Лидер-сама, а вдруг засада?! Вдруг они уже в кустах сидят за забором?! — нервно истерили новобранцы, сжимая рукояти мечей настолько ответственно, что там оставались вмятины, как на тесте. — Надо срочно выступать! За это время Сенджу определённо проработали стратегию!..

Мадара вздохнул опять. Оставалось лишь смотреть прямо.

— Я уже шаринган с месяц не использовал, лидер-Мадара-сама! — звонко голосил какой-то энтузиаст школьного возраста, прыгая за спинами остальных, потому что не вырос. — Вдруг он у меня атрофировался?!

Мадара зажмурился.

Нет, ну что за напасть. Назад, что ли, обернуться?

Хотя, он был уверен, и там его не оставят в покое. Народ у него был горделивый, мнительный и воинственный. Взрывоопасное, конечно, сочетание, но что уж тут попишешь.

— Тишина! — вдруг неистово прогремел Мадара, ударив кулаком по столу (ласточку, пролетавшую за окном, мигом контузило звуковой волной, и та вместо чердака залетела в Загробный Мир).

Гул в здании совета сразу прекратился. Все замерли в вынужденных позах, как статуи.

— Я понимаю ваше стремление соблюдать традиции и своевременно устраивать резню!.. — начал свою проникновенную речь лидер, понимая, что сдержать бунтарский наплыв у него уже получится вряд ли. — И, как глава и военачальник, не могу пойти против желания собственного клана!..

Со всех сторон уже начали нарастать почтительные аплодисменты, но Мадара сурово вскинул ладонь — солдаты тут же умолкли, пытаясь сделать серьёзные лица.

— Поэтому датой наступления обозначим следующий!..

— Завтра! — вдруг кто-то несдержанно пискнул из толпы.

— Завтра-завтра... — одобрительно затараторили остальные, забыв про всякую дисциплину.

— Мадара, всё готово. Можно выступать без опаски, — сказал ему из-за спины давно поседевший воин, который рубил противника ещё при отце. — Застанем врасплох — получим преимущество.

Мадаре очень хотелось с размаху убиться лбом о столешницу. Однако репутация позволяла ему лишь сдержанно кивнуть и с усталостью потереть набухшие веки.

— Ну, завтра так завтра... — выдохнул он.

Притихший Изуна, слушая свой народ и брата из тени, чувствовал, что вот-вот впадёт в беспамятство.
Ему было душно, невыразимо душно; и даже негде глотнуть свежего воздуха, словно чакра соратников внезапно выжгла в помещении весь кислород.
Диверсионный доспех, пусть и относительно лёгкий, почему-то тянул к земле, словно валун, привязанный к шее верёвкой.
Военная униформа, мешковатая, грубая, прилипла к болезненно вспотевшему телу.

«Завтра... — обожжённым мотыльком билось в его голове. — Завтра брат опять прикажет мне... я и Тобирама...»

Изуна держался лишь одной силой воли, поникший и побледневший. Кровь отлила от его лица, сделала губы иссиня-белыми и превратила кожу в холодный фарфор.

Изуна не понимал: почему жизнь так любит забавляться с людьми, и при этом играет настолько подло? Сначала побалует любовью и беззаботностью — но лишь на миг, потом вновь кидая куда-то в преисподнюю, напрочь всё отобравшая.

Неужели ему нельзя даже влюбиться? — с грустью размышлял он.
За что его так жестоко наказывают — за первый поцелуй и ночь безмятежного сна? Неужели эти вещи, думал Изуна, сто́ят настолько дорого, что взамен необходимо сражаться мечом и огнём против того, с кем разделил эту радость?

«Это несправедливо... — он лихорадочно отворачивал высокий ворот, чтобы дать хоть немного свободы дыханию. — Это очень несправедливо!..»

Мадара совсем не отругал его поутру, хоть Изуна и был готов ко всякому — наверное, очень уж сильно любил, а младший возвратился к нему с невозможно виноватым лицом (пусть и сверкающий свежестью донельзя).
Однако за Мадару это сделала жизнь, невероятно искусно и бесчеловечно.

Всё стремительно летело под откос.

Мадара на самом деле хотел мира, но не мог пренебрегать голосом своего народа.
Изуна понимал: вероятно, эта ночь, минувшая почти мгновенно в объятиях Тобирамы, станет его последним счастливым воспоминанием.

Облака сгущались на небосводе, впитывая солнечный свет.

Обоим братьям сейчас приходилось несладко.