Пустышка

Предупреждаю сразу! С этой главы будут писать я - Настя и моя подруга - Алина)
P.S: у меня просто фантазии не хватает(((

— Пропадать?.. Он протух?!

Мадара запустил в Сенджу пустую бутылку — та отскочила от его лба с характерным стуком керамики о дерево.

— Сам ты протух, Алкорама несчастный! — злобно шикнул на него Мадара. — По запаху чувствуется! А вот Изуна... Изуна исчезает после полудня...

— Как фея?!

— Я тебя сейчас лично на сашими порублю.

На лице Мадары отобразилась уже та стадия раздражения, когда можно было запросто погибнуть лишь от одного его выдоха. Но Хаширама мужественно держался, ибо у самого дыхание было небезопасное.

Поэтому напряжение быстро улетучилось, растворившись в алкогольных парах.

— Так ты слушай! Ходит весёлый такой, энергичный, улыбается много. Понимаешь, я за него, вроде бы, и рад... — тут же продолжил Учиха свои откровения, как ни в чём не бывало (потому что невтерпёж, так у него всё это накипело). — Но потом он просто берёт и — шик!

Хаширама удивлённо качнулся, чуть не свалившись со стула, но вовремя удержавшись, правда, за столешницу.

— И убегает... — замогильно прошептал Мадара, мистически разводя руками. — А возвращается лишь к заходу солнца, какой-то... непонятный. Окрылённый, я бы даже сказал...

Сенджу вдруг пьяно засмеялся, иногда прерываясь на икоту.

— Чего ты ржёшь?! — с подозрением рявкнул на него Учиха.

— Ля-мур... — мурлыкнул Хаширама. — Сколько лет твоему отото?..

— Восемнадцать, — мечтательно протянул Мадара, подперев щёку ладонью.

— Восемнадцать... — вторил ему Хаширама не менее мечтательно, кажется, окунувшись в мощную ностальгию. — Какой прекрасный ик!.. возраст... Да и диагноз очевидный...

— Хаширама, не томи! — Мадара схватился за сердце. — Это опасно? Он выживет? Это лечится?!

— Не знаю. Возможно. Зачем? — поочерёдно ответил тот, отпив уже из горла. — Просто твой отото... взрсл!

— Взорвался?! — чуть не умер на месте лидер Учиха Ичизоку, так и не оплатив счёт.

— Взрослый мальчик!.. — с горем пополам осилил фразу Сенджу.

— Что это значит, Хаширама?! — голова Хаширамы чуть не укатилась под стол, оторвавшись, так остервенело Мадара затряс его за плечи. — Говори! Говори быстро!

— Ты что, тупой?.. — не совсем тактично выдал Хаширама, когда сумел наконец-таки собрать глаза к переносице. — По девочкам он пошёл. По девочкам!..

Мадара сначала посмотрел на него крайне скептически. А потом от души закатил глаза.

— Изуна-то? — с иронией выдал он. — Исключено.

— Чего это?..

Учиха как-то долго мялся перед тем, как сказать.

— Ну не мог он пойти по девочкам, Хаши. Ну не его это... — Мадара растерянно взлохматил пятернёй свою и без того лохматую голову. — Понимаешь, он сам, как...

Учиха многозначительно повертел в воздухе руками, очертив явный грушевидный силуэт.

— М... гунбаеобразный! — щёлкнул пальцами Хаширама, уже приготовившись играть в шарады на деньги.

В него полетела ещё одна бутылка, и Хаширама сокрушённо выдохнул — с азартными играми опять ни черта не задалось.

— Женственный он, Хаширама. Женственный... — пояснил Учиха так, будто сообщал свою самую сокровенную тайну. — И ранимый очень. Природу любит. Людей. Ты хоть представляешь, каково ему от наших разборок?! — выдал он с упрёком, скорее всего, упрекнув при этом только себя. — Но не жалуется, потому что воспитанный. Мягкий. Внимательный. Да и стеснительный, что жуть — вечно к реке вместо общественных бань бегает. А готовит-то как, ммм!.. — на несколько секунд Мадара мечтательно расплылся по столу, явно что-то вспомнив.

— Мне б такую жену... — задумчиво проблеял Хаширама, кажется, выуживая из рассказа Мадары лишь отдельные фразы.

Мадара проигнорировал это, видимо, уже полностью осознав, что друг давно утопил все свои немногочисленные остатки мозга в выпивке.

— Отото, конечно, и под страхом смерти не признается. Но я-то вижу!.. — чистосердечно поделился Мадара с ним своими глубокими переживаниями. — Вижу, что рука ему твёрдая нужна, поддержка, защита!.. Мужик, одним словом, — последние слова явственно дались ему с огромным трудом, даже голос немного сорвался. — Я-то со своими соклановцами-мозгоедами вряд ли долго проживу, не вечный ведь! А с Изуной что?.. Зачахнет он...

Хаширама методично жевал, сонно вслушиваясь в слова накама и немного покачиваясь на лёгком ветру.

— Так у него ж Мангекью... и чакры почти, как у тебя...

— Это не важно! Не важно! — нервно возразил Мадара, вскинув ладони. — А кто его на путь истинный направлять-то будет, м?! А вдруг он прогнётся под проклятие ненависти моего клана в один прекрасный день?!

— Ну... судя по твоим словам, скорее, проклятие ненависти прогнётся под него... — поспорил Хаширама.

Мадара лишь махнул рукой.

— Как знать. Как знать, Хаширама, — он опечаленно уткнулся носом в чёрную перчатку. — Вот, несколько дней назад прибежал домой — весь подол юкаты в кровище, пояс порван, а сам ну так светится, ну так прямо... сверкает! Что это было — непонятно!

— А сам-то он что сказал?.. — уже явно заинтересовался Сенджу.

— На зайца, сказал, охотился. Ну, я же сразу глаза врубил, к катане потянулся, мол, ты кто такой, рассеивай давай своё хэнге-но-джуцу, и вообще — что ты сделал с моим отото?! — саке, ударив в голову, явно развязало Мадаре язык. — Потому что не мог настоящий Изуна только забавы ради кого-то убить. Особенно кого-то пушистого, зуб даю!..

— А, так вот почему Тобирама свою меховушку постоянно пристё!..

Мадара окатил его убийственным взглядом.

— Молчу-молчу, — тут же поправился Хаширама, поспешив заткнуть себе рот едой, чтобы ещё чего-нибудь ненароком не ляпнуть.

— Так вот. Он меня тут же в кресло усадил, плед принёс, лоб губками проверил, чая заварил... — самозабвенно продолжил Мадара. — Я-то неврастеник, сам знаешь. Сижу, переживаю, давление подскочило... А Изуна вдруг возьми да скажи, что заяц этот, мол, поранился. А кровь на одежде, потому что он ему лапку перевязывал. Блин, и смотрит ещё так... игриво, что ли? А я сижу и недоумеваю: он правду говорит или мозги мне дурит?

— Хм...

Хаширама крайне задумчиво потёр подбородок, вознеся к потолку глубокий невидящий взгляд.
В памяти почему-то всплыл недавний инцидент, когда Тобирама вошёл в двери какой-то нелепой пружинящей походкой, раскидал свою обувь и торжественно вручил ему рыбу фугу, дико перепугав.
А перепугался Хаширама из-за того, что заметил — уж не её ли шипом порезался отото, у которого на запястье была тугая окровавленная повязка?
Но тот только бросил, дескать, ани-чан, лицо попроще — это я на тренировке.

«Да, так оно всё и было...» — мысленно изрёк Хаширама.

Но ничего не заподозрил, поскольку был в зюзю.

***

Тобирама был настолько вдохновлённым и радостным, что даже немного злился на себя за такой постыдный эмоциональный всплеск.

Шёл он чуть ли не вприпрыжку, сильно ускорив шаг, чтобы скорее добраться до знакомого подлеска — туда, где обширно разливалась река, и где они с Изуной ежедневно встречались, сделав эти встречи тайной для всего остального мира.

Они виделись так совсем немного, даже недели ещё не прошло.
Но Сенджу почему-то чувствовал, будто за эти мимолётные дни узнал Учиху намного больше и глубже, чем за все те долгие минувшие года. Он словно заново с ним познакомился, словно заговорил с тем Изуной, который был открытым, искренним — настоящим. А тот, с кем Тобирама сражался ранее, теперь казался лишь неприятным туманным видением, в котором Сенджу, увы, не смог ничего разглядеть.

В жизни его так не тянуло к чему-то. А если выражаться конкретнее — к кому-то.

«Чёрт!.. — смачно выругался разум Тобирамы, пока его сердце было абсолютно довольно ситуацией. — Я чувствую себя недалёким окрылённым придурком. И почему мне это так нравится?..»

Он шёл, не замечая ничего вокруг — в сознании мелькали лишь тёмные глаза, что ярко искрились солнечными бликами и волшебным внутренним светом, шёлк волос, мимолётные касания рук, наполненные невысказанной лаской и какой-то забавной трогательной робостью...

Но всё же — как огромен и прекрасен мир!..
Как ярко светит солнце, как пахнет сенокос, как славно голубеет поднебесье и жужжат пьяные от нектара шмели. И почему этого не было раньше, откуда оно всё взялось?..
Тобирама не знал. Да и не задумывался шибко, пожмурившись от лучей, словно сытый кот.

На секунду ему даже показалось, будто Изуна в первую встречу как-то сумел погрузить его в своё гендзюцу, не рассеявшееся до сих пор — в какую-то томительную, невозможно сладкую иллюзию, что накрепко привязала Тобираму к Учихе и жестоко лишила хладнокровия.

Тобирама лишь усмехнулся собственным мыслям, прекрасно зная — глупости всё это. Он добровольно отдался собственному желанию и пошёл у него на поводу.

«А почему бы и нет?..» — сказало внутри что-то светлое и легкомысленное.

Ведь Изуна, будто бы чувствуя без объяснений, благосклонно принял его холодную, колкую и часто неприятную натуру. И даже сам пошёл навстречу, смело проявив инициативу.

Ох, Тобирама даже не надеялся на это!.. Он даже мечтать о подобном не смел!..

Сенджу, по правде говоря, сначала думал, что у него помутился рассудок. Ну, или же прицепилась какая-то гнусная неизвестная болячка, у которой в симптомах числилась душевная пустота с извечной тревогой.
Однако, стоило ему только заговорить с Изуной, как всё тут же само прошло, тут же само всё вылечилось.

«Надо же, вот это задачка, — мельком подумал он со странной беспечностью, как-то по-ребячески перепрыгнув ручей. — Яд и противоядие в одном флаконе. Даже в моей лаборатории вряд ли подобное найдётся...»

Тобирама уже не отворачивался от реальности, закрывая глаза на собственные чувства.
Он влюбился. Он на самом деле влюбился.
И понял, до этого не влюблявшийся ни разу по-настоящему, что это чувство и вправду существует, оно — не выдумка, не миф, не фольклор.

Просто любовь очень сложно объяснить.
Это практически невозможно сделать с помощью фраз. Она непонятна тем, кто ранее её не испытывал. И, наверное, даже чем-то похожа на солнечный свет, который никак, сколько ни старайся, нельзя поймать в ладонь, рассмотреть его частицу. Как и выжить без него тоже нельзя.

Тобирама раньше думал — это всё химия. Это — голая биологическая задумка, построенная на инстинктах.
Но недавно вдруг выяснилось — он ошибался. Очень глубоко ошибался.
Что любовь на самом деле собой являет: волшебство ли, какая-то потусторонняя сила, проявление души или же воля самого Бога — он даже не представлял и не мог точно сказать.
Просто внезапно Тобирама понял: именно она запускает все процессы, отравляет нейролептиками кровь, сталкивает молекулы друг с другом и мешает все мысли в голове в абсолютно непонятную кашу. А потом, секундой позже, приводит в томительное и сладкое состояние блаженства.
Тогда кажется, будто и небо по плечу! Можно крушить горы голыми руками, поворачивать реки вспять, даже не сложив печатей ин.
И любовь не была последствием этого. Она являлась причиной.

Когда Сенджу это осознал и принял, то весь мир, который однажды за один миг сломал себя и Тобираму, добродушно исцелил его, празднично вспыхнув затем слепящими яркими красками.

Ах, Изуна... Что же ты сделал с ним?
Теперь Тобирама почти не спит по ночам, ест торопливо и живёт в постоянном тягучем ожидании.
Его глаза блестят, голос стал живее, и Хаширама даже пару раз просил дыхнуть, тут же приготовившись отругать за то, что Тобирама выпивал... без него. Но потом, правда, расстроенно кривился — младший был трезв, как стёклышко, пусть и вёл себя очень уж подозрительно.
Тобирама даже смеялся на это. Он и вправду искренне смеялся — боже, как же давно он этого не делал!..

Поздний вечер, ночь, утро и день — Тобирама словно жил второпях, двигаясь как-то суетливо и поглядывая на часы намного чаще, чем требовалось. Он считал минуты до того момента, когда сможет вновь убежать с территории клана туда, где было лучше всего на свете.
Там река, там желанное спокойствие, там не звенят клинки и не погибают люди... там Изуна.

Час от полудня до заката — это их время. Их личный отрезок истории, где они могут по-настоящему жить: говорить обо всём и ни о чём, улыбаться друг другу, спокойно ловить рыбу в Накано, не помня ненависти, чужих смертей и своих фамилий.

Тобирама не высказывает свою ласку, не показывает своей любви. Он даже почти смирился с тем, что эти чувства вряд ли когда-нибудь станут взаимны.
Изуна — теперь его друг.
Изуна дарит ему свой смех, свои нечаянные прикосновения, даже не подозревая, насколько драгоценны они для Тобирамы.

Пусть он не может поцеловать, обнять крепче и дольше, как хочется, пусть...

Ему достаточно лишь того, что Изуна расслабленно сидит рядом с ним и опять без умолку болтает о чём-то неважном, улыбаясь, как ангел.
Тобирама в эти моменты медленно умирает, переполненный нежностью, совсем, правда, не подавая виду — лишь сдержано кивнёт и ответит односложной короткой фразой.

У них есть целый мир.
Целый мир: и поля из одуванчиков, похожие от белого пуха на задремавшие облака, и бамбуковые рощи, и далёкое чистое небо, и солнце, и пение птиц — этот огромный неизведанный мир только для них двоих.
Хоть Сенджу и готов отдать его, не раздумывая, — взамен на одно лишь мгновение, когда ему будет позволено глубже вдохнуть запах тёмных волос и прикоснуться губами к утончённой и хрупкой шее, признавшись шёпотом в собственных чувствах...

А потом, когда Тобирама машет Изуне на прощание рукой, пока тот полностью не исчезнет в тенях леса, становится так обидно и грустно.
В груди так неприятно жжёт — дома минуты тянутся лениво, неохотно, как смола. А здесь, в этом подобии рая, время течёт настолько стремительно и неостановимо, что несколько часов кажутся не дольше вспышки от бенгальского огня.
Несправедливо, очень несправедливо...

Стая диких уток, разомлевших на воде, вздрогнула от резкого звука шагов и отхлынула, зашумев, к противоположному берегу.

Тобирама пришёл намного раньше того времени, о котором они с Изуной договаривались в прошлый раз.
Почему?
Он знал, почему (пусть и было немного стыдно за такую пустяковую причину). Сенджу просто устал маяться дома от скуки, быта и того невыносимого желания вновь оказаться в этом светлом месте, где, казалось, уже каждый камень и каждая травинка хранила в себе благословенную память об их совместных золотых моментах.
Вот и прибежал, пока брат считал ворон где-то на хуторе, усердно делая вид, будто слушает доклад от завхоза.

Тобирама скинул на землю походную сумку, обыденно приготовил снасти, облокотился о покатый, приятно нагретый солнцем валун, присев на траву.

Ждать придётся долго — наверное, около полутора часа, если не дольше.
Тобирама, задумавшись об этом, глубоко окунулся в свои мысли. Возможно, у него даже получится задремать. Как-никак, ночью отчего-то плохо спалось. Тобирама сам не знал: видимо, помешали звёзды и далёкая луна, такие необычно яркие, красивые, светлые...

«О, Ками...»

Он прожил на свете уже двадцать долгих лет, и только сейчас заметил, насколько же хороша и быстротечна жизнь...

Но тут, прервав фрустрацию, его внезапно окликнул звонкий и бархатный голос — не прошло и пяти минут.

— Привет! — донеслось сверху радостно. — Ты так рано сегодня пришёл!..

Тобирама запрокинул голову.
Изуна каким-то образом умудрился полностью скрыть свою чакру даже от такого опытного сенсора, как младший Сенджу.
И сейчас преспокойно сидел на камне, игриво глядел на Тобираму с высоты, ненароком прикрыв своим телом солнце, и от этого словно излучающий свет.

— Ты тоже, — спокойно поднял брови Тобирама, на миг позволив себе излишество. И в его улыбке промелькнуло немного больше нежности, чем обычно.