по сигналу "дортмун"
Еще в начале 1939 года, в канун появления в Москве Риббентропа, всем нашим воен-
ным вменялось в обязанность читать роман Николая Шпанова «Первый удар»; товарищ Ста-
лин, бдительно следивший за идейным развитием советской литературы, горячо рекомендо-
вал эту книгу своим полководцам; интересно – что же именно нравилось ему в этой книге?
Придется мне процитировать:
«Германия нападение на СССР начнет после обеда, а точнее, в 17 часов. Через одну
минуту после пересечения фашистскими самолетами советской границы их встретят наши
истребителя В 17.30 фашистские самолеты уже с позором будут изгнаны из воздушного про-
странства СССР. В 19 часов советские ВВС, выполняя сталинский приказ „бить врага малой
кровью и на его территории“, нанесут воздушный удар по фашистской Германии. Немецкие
рабочие под советскими бомбами будут петь „Интернационал“ и будут бастовать».
Вот оно как! Даже погибая под нашими бомбами, немцы все-таки не забудут хором
исполнить «Интернационал»…
Всего 18 дней не дотянул до войны с Россией император Вильгельм II: он скончался 4
июня 1941 года, уверенный, что в походе на Восток его преемнику повезет больше, нежели
повезло ему, кайзеру. После того как появилось это глупейшее «Сообщение ТАСС», генерал
Кейтель срочно оповестил вермахт приказом: «Намерение к войне с Россией можно уже не
маскировать…» Все генералы Гитлера восприняли это спокойно, один только Гейнц Гуде-
риан что-то еще долго ворчал относительно того, что, мол, мы еще не знаем о количестве
русских танков. Но «быстроходный Гейнц» был сразу высмеян его коллегами и даже… даже
был назван «паникером»!
20 июня гестапо провело аресты немцев, которые, симпатизируя России, бывали
гостями в советском посольстве.
– Когда начнутся операции на Востоке, – предсказывал Гитлер, – мир затаит дыхание
и никаких комментариев не последует. Рузвельт не расстается с насосом даже во сне, под-
качивая воздух в Англию, чтобы этот островок не затонул от моих бомбежек. Но моя реши-
тельная победа над Россией заставит Черчилля смириться перед моими требованиями. А
в сорок втором году мы принудим Вашингтон к нейтралитету или же спустим Рузвельта с
лестницы Белого дома заодно с его инвалидной коляской…
В западных районах СССР было замечено оживление спекуляции среди жителей, лишь
недавно получивших советские паспорта; уже не таясь, люди говорили о близости войны.
Они спешили истратить советские деньги; магазины разом опустели – ни продуктов, ни тка-
ней, ни обуви, ни спичек… 18 июня нашу границу перешел гитлеровский солдат, молодой
парень, и добровольно сдался пограничникам.
– Почему вы это сделали? – спросили его в штабе.
– Недавно я здорово выпил и дал офицеру в морду. Мне грозил трибунал, вот и решил
спасаться у вас. Могу повторить уже сказанное пограничникам: ждите нападения. Разве вы
сами не слышите по ночам шум танковых моторов?
– Чем вы можете доказать свои слова?
– Ничем! – ответил перебежчик. – Договоримся так: если я обманул вас, 22 июня
можете меня расстрелять.
Об этом было доложено наверх. А сверху обозвали всех чуть ли не трусами и всем
дали хорошую вздрючку:
– Не поддавайтесь на провокации! И так ясно, что ваш фриц налакался шнапсу, дал
кому-то в рожу, теперь у него огузник трясется, вот и намолол со страху… Откуда мы что знаем? Может, и этот солдат подослан нарочно, чтобы проверить нашу реакцию на бдитель-
ность? Пакт о ненападении заключен, и нет поводов для тревоги.
Паулюс спланировал нападение в трех генеральных направлениях: «Север» (ленин-
градское), «Центр» (московское) и «Юг» (киевское). Три мощные группировки, подобно
глубоким клиньям, должны сразу же расчленить Красную Армию на части, которые потом
удобнее громить по флангам. 21 июня в 13.00 по берлинскому времени армии вторжения
получили долгожданный сигнал «Дортмунд», означавший, что уже ничто не в силах отме-
нить вероломное нападение. Часы в кабинетах генштаба отщелкивали последние роковые
минуты…
– Что за таблетку ты проглотил, Фриди? – обеспокоилась жена Паулюса. – Разве у тебя
болит голова?
– Я принял лишь первитин, дорогая Коко.
– Это вредно для нервной системы, Фриди.
– Знаю. Но первитин позволит не спать несколько суток. Ближайшие дни вряд ли я
буду ночевать дома…
«Мерседес» Паулюса ловко вписался в общий поток машин, выруливающих на Унтер-
ден-Линден. Когда миновали советское посольство, шофер спросил генерала:
– Правда ли, что у них сервиз из серебра сразу на пятьсот персон? В казармах болтали,
что Геринг ходит туда пить русскую водку и заедать ее крабами.
– Правда. Но теперь я не завидую московским дипломатам. Им предстоит пережить
весьма грустные минуты.
Машина вырвалась на прямую – в Цоссен! Конечно, кому же еще, как не ему, Паулюсу,
теперь проследить за осуществлением своих грандиозных планов? Так архитектор, создав-
ший проект ансамбля, потом ревностно наблюдает за каменщиками и малярами. День 21
июня (день «X – 1» по терминологии генштаба) начался для Паулюса звонком из канцелярии
Риббен-тропа, звонил статс-секретарь Вейцзеккер.
– Информация, – оповестил он. – Русский посол настаивает на личной встрече с
Риббентропом, у него на руках вербальная нота. Там, в Москве, подсчитали, что за два
последних месяца наши самолеты 180 раз нарушили их границу.
– Что вы отвечаете? – спросил Паулюс.
– Русские зенитного огня не открывали, а потому не могут предъявить нам обломки
наших самолетов. Это первое. Второе. Сегодня невыносимо жаркий день, я говорю, что
Риббентроп уехал в Ванзее купаться. Кажется, Молотов в Москве тоже начинает теребить
за галстук нашего посла, графа Шуленбурга… Кремль уже начал терять спокойствие!
Паулюс тут же переключился на Хойзингера:
– Когда проходит на Берлин московский экспресс?
– За два часа до отметки «икс – ноль»… через Брест.
– Выпустит ли свой поезд Москва, как всегда?
– Не знаю. Но мы его пропустим. Как всегда…
Весь день 21 июня прошел в хлопотах, уточнениях, нервотрепке. Первитин уже сделал
из Паулюса железного робота, способного не ведать усталости, сохраняя небывалую бод-
рость.
Ближе к ночи опять стал названивать Вейцзеккер:
– Русские просто ломятся в министерство. Я был вынужден принять их посла, но пре-
рвал чтение протеста, сказав, что великая Германия сама может предъявить СССР подобные
обвинения… Сообщите об этом Гальдеру.
– Конечно. Утром русские всё узнают. – Да. Посольство уже блокировано агентами гестапо. Ему оставлена лишь односто-
ронняя связь: мы еще можем звонить русским по телефонам, они же – никуда… Если у них
и есть резиденты в Берлине, то связь с ними прервана!
Паулюс вышел на провод с войсками на Буге:
– Уточните обстановку на исходных рубежах.
Последовал обстоятельный доклад:
– В Бресте закончились последние киносеансы, с вокзала слышится, как Москва транс-
лирует вечерний концерт. Кажется, Верди или Пуччини. Вся полоса границы очень ярко
освещена. За рекою Мухавец, что южнее Бреста, горит дом – сигнал нашей агентуры о готов-
ности сразу же начать истребление советских офицеров, когда они станут выбегать из домов
по тревоге. Отсюда мы хорошо видим этот пожар. В «икс – ноль» наши люди отключат элек-
троэнергию от Брестской крепости, перережут все телефонные провода.
Паулюс выслушал и велел сообщить о проходе московского поезда. Вскоре же в Цоссен
поступило извещение:
– Только что в Германию проследовал через Брест московский пассажирский состав.
Через оконные занавески видно, как женщины укладывают детей, вагон-ресторан еще рабо-
тает. Вывод определенный: русские ни о чем не догадываются.
В эту ночь, ночь нападения Германии на нашу страну, из СССР в Германию проследо-
вали 22 громадных эшелона с хлебом и металлом…
В это время Буг переплыл ефрейтор Альфред Лискофф, и, сдавшись нашим погранич-
никам, он сказал:
– Нет, я не коммунист. Я простой честный немец и уважаю вашу страну. Передайте
своему командованию, что в три часа войска вермахта перейдут границу. Запишите мою
фамилию правильно и не забудьте поставить цифру 1. Я буду первый военнопленный в этой
войне, которая еще не началась…
Возле Одессы сдался пограничникам румынский офицер по фамилии Бадая, который
деловито сообщил на допросе:
– Я своим солдатам всегда говорил, что с Гитлером нам лучше не связываться и чтобы
все расходились по домам…
22 июня. День «Х+1». Ночное время: 03.15.
Мирная страна вздрогнула от нестерпимой боли.
Начиналась война. Великая. Отечественная!
Мы знаем, что ныне лежит на весах
И что совершается ныне.
Час мужества пробил на наших часах,
И мужество нас не покинет…
………………………………………………………………………………………
В ночь перед нападением во дворе германского посольства пылал костер – немцы сжи-
гали секретные документы. За 15 минут до нападения Берлин указал Шуленбургу известить
Молотова о начале военных действий, что посол и сделал в шестом часу утра. Начинался
воскресный день, москвичи мирно досматривали утренние сны…
– Спят, – сказал Хильгер, – и ничего не изменилось, только у ворот посольства стали
шляться милиционеры.
– Включите радио, – указал Шуленбург…
Война уже громыхала по русской земле, уже выли от боли раненые, уже горели дома
и деревни, а дикторша московского радиовещания вела урок утренней гимнастики: – Вдохните глубже… та-а-ак. Теперь поднимем левую ногу. Пятка правой остается на
упоре. Опускаем правую руку. Прыжок! Еще прыжок… выше, выше, выше! Дышите глубже.
Рушились бомбы на города, дома, погребая в своих руинах тысячи тысяч, уже разда-
вался первый бабий вой над «невинно убиенными», а Москва как ни в чем не бывало до
полудня транслировала музыку. Шуленбург пребывал в полном отчаянии:
– В чем дело? Неужели скрывают войну от Сталина…
Сталин о начале войны узнал – от Молотова.
– Пограничный инцидент? – не поверил Сталин.
– Нет, война…
Все видели, как от лица отхлынула краска, Сталин кулем опустился на стул. Все мол-
чали, и он молчал. («Гитлер обманул Сталина, а Сталин обманул самого… Сталина!» –
именно так было заявлено потом на Нюрнбергском процессе.)
– Надо задержать немца, – произнес он.
– Маршал Тимошенко уже отдал приказ по западным округам, чтобы противника не
только задержали – уничтожить его!
– И… уничтожить, – как попугай, повторил Сталин.
Из Генштаба прибыл генерал Ватутин с докладом: германская армия наступает по
всему фронту – от и до, от моря и до моря, рано утром немцы уже отбомбились по городам,
список которых слишком велик, бои идут на советской земле. Сталин сразу сделался меньше
ростом, словно пришибленный сверху чем-то тяжелым, а слова его были самые похабные:
– Великий Ленин завещал нам великое пролетарское государство, а вы (он не сказал
«я»!), – все вы про…ли его!
Всего несколько часов назад Лаврентий Берия отдал приказ «растереть в лагерную
пыль» арестованных им разведчиков, которые докладывали, что нападение свершится
сегодня, а теперь что он мог сказать в утешение своему грузинскому другу? Что мог сказать
трусливый Калинин? Подлейший Каганович? Палач и карьерист Маленков? Ничем не могли
они утешить своего сюзерена и потому молчали. Сказал сам Сталин:
– Я ухожу… отказываюсь. Мне больше ничего не нужно. Вы тут сами нагадили, сами
и разбирайтесь.
Берия гортанно выкрикнул что-то по-грузински.
Сталин махнул рукой и уехал, чтобы скрыться на загородной даче. Тут все члены
Политбюро разом заговорили, что вот, мол, хорошо ему, взял да уехал, а мы тут теперь давай
разбирайся, где лево, где право, кто виноват, кто прав. Сообща решили тоже ехать на дачу,
вернуть машиниста к рычагам правления, чтобы тянул воз дальше. Увидев своих приспеш-
ников, гуртом входящих к нему, Сталин аж затрясся от страха – вот сейчас всей кучей нава-
лятся, свяжут, как цуцика, и потащат в Бутырки, а сами начнут делить – кому стул, кому
кресло, кому престол. Но члены Политбюро чуть не попадали ниц перед ним, взывая вер-
нуться на государственный парнас, и тут Сталин ожил, обрел прежний вид, стал возвещать.
– Нельзя, – сказал он, – чтобы народ узнал то, о чем докладывал Ватутин… паника
начнется! Лучше скрыть…
Какой уже час шла война, а народ так и не был о ней оповещен. Обращаться к народу
по радио Сталин не желал, потому что теперь ему пришлось бы говорить совсем не то, что
говорил он еще вчера, и все внимали ему – с трепетом.
– Вон Вячеслав, – показал Сталин на Молотова, – это он лизался тут с Риббентропом…
пусть и оправдывается!
Во все времена русские цари, если начиналась война, сами обращались с монаршими
манифестами, объясняя народу, кто войну начал и ради чего эта война ведется. Но это – цари,
а вот Генеральный секретарь партии решил пересидеть эти дни в кустах, не высовываться.
В полдень (только в полдень!) Молотов обратился к народу по радио, называя слушателей «граждане и гражданки», будто он прокурор, а перед ним сидят подсудимые, ожидающие
удара мечом Фемиды. Молотов сказал, что Гитлер обрушил бомбы на наши спящие города,
«причем убито и ранено более двухсот человек…». Нагло врал! Откуда эти двести человек,
если весь запад страны полыхал в огне и замертво полегли в первых боях уже сотни тысяч…
В этот же день по радио прозвучали слова, ставшие почти государственным гимном:
Пусть ярость благородная
Вскипает, как волна, –
Идет война народная,
Священная война…
“Но многое в этом дне осталось и неизвестным для нас!
Немало и сомнительного. Вслед за Сталиным наши историки хором твердили, что
договор с Германией был очень выгоден для СССР, ибо за эти два года (1939—1941) наша
страна как следует подготовилась к отражению нападения. Верить этому наглейшему вра-
нью нельзя! За эти два года ничего не было сделано для того, чтобы подготовить мощный
контрудар по агрессору.
Сталин успехи вермахта объяснял внезапностью и вероломностью нападения. Это для
народа начало войны казалось внезапным. Но Сталина-то ведь каждый день извещали о
замыслах Гитлера – значит, для него война и не могла быть внезапной. Не было и «веролом-
ства», ибо глупо было бы требовать от Гитлера, чтобы он заранее предупредил Сталина о
своем нескромном желании немножечко потревожить его величие своими панцер-дивизи-
ями… Наконец, скажу последнее и самое постыдное: наша великая держава, вступая в эту
войну, совсем НЕ ИМЕЛА СОЮЗНИКОВ – результат «гениальной» дальновидности самого
Сталина и его прихлебателя Молотова.
Правда, был у нас один союзник – очень надежный.
Это монгольский деятель Хорлогийн Чойбалсан.
Замечательный союзник!
В первый день войны до Мехлиса прорвался с фронта звонок телефона – кто-то из
генералов кричал, что его атакуют.
– Словам не верю, – отвечал Мехлис. – Составьте подробное донесение по форме, и
тогда все будет ясно…
Дожили! Там его, бедного, немцы уже лупят во всю ивановскую, он уже не знает куда
деваться, а товарищ Мехлис советует разложить лист бумаги, обмакнуть перышко в чернила
и, проставив дату, подробно описать, как его здесь убивают…