Глава 3
*27 Марта. 1943 года. Партизанский лагерь.*
Прошло дня три. Три дня, которые показались Матиасу вечностью. Каждую ночь ему снился один и тот же кошмар: он бежит по горящему полю, а впереди, у реки, стоит высокий силуэт с медными волосами. Он поворачивается, и его ледяные глаза пронзают Матиаса насквозь. А потом раздаётся хруст ветки. Он просыпался в холодном поту, с криком, зажатым в горле, и прислушивался к ночным звукам леса, ожидая услышать немецкую речь. Днём он всё так же работал как одержимый. Таскал дрова, чистил оружие, дежурил на постах, помогал матери с ранеными. Он молча слушал рассказы партизан о потерянных семьях, сожжённых деревнях, и каждый раз, когда кто-то произносил «Хатынь», внутри него сжималось что-то холодное и острое. Он кивал, сжимал кулаки, и его голубые глаза, обычно ясные, теперь были полны той же боли, что и у всех. Он стал своим.
— Вижу, парень, ты в себя пришёл, — как-то утром хрипло заметил Вова, наблюдая, как Матиас ловко чистит затвор винтовки. — Думал, сломаешься после того, как с вёдрами чуть не заплутал. — Матиас лишь молча кивнул, с усилием проводя тряпкой по металлу. *"Если бы ты знал, от чего я чуть не сломался..."* — мысленно прошипел Матиас. Это было далеко не смешно со стороны Вовы.
Он делил с ними пайку, холодные ночи у костра, страх перед очередной вылазкой. Он смеялся их шуткам, грубым и неуместным, как сама война. Он стал частью этого механизма выживания, этой большой, израненной семьи, объединённой ненавистью и горем. Но была одна вещь, которую он не мог разделить. Правду. Ложь висела на нём тяжёлым, невидимым плащом. Каждое утро, просыпаясь, он давал себе слово: *"Сегодня я всё расскажу"*. Но потом он видел усталые лица товарищей, слышал, как кто-то тихо напевает песенку Ванечки (мальчишка напевал её всегда, гоняя мяч), и слова застревали в горле комом. Зачем сеять панику? Немцы не вернулись. Может, это и правда был просто случайный патруль.
*"Трус,"* — шептал внутренний голос. — *"Ты просто боишься, что они узнают, как ты испугался. Как не смог пошевелиться, глядя на него."*
Образ майора преследовал его. Он видел его в языках пламени костра, в причудливых сплетениях ветвей над головой. Это уже был не просто враг. Это было воплощение того холодного, безжалостного порядка, что отнял у него всё. И того странного, необъяснимого ужаса, смешанного с любопытством, который он не мог себе простить.
Однажды вечером, когда лагерь готовился ко сну, к костру подошла Эрма. Она выглядела очень старой.
— Сегодня снилась Ядвига, — тихо сказала она, глядя в огонь. — Она молчала и просто смотрела на меня. Как будто ждала чего-то. — Матиас резко поднял на неё глаза. Сердце упало. Он хотел закричать: *"Я видел тех, кто это сделал! Я видел одного из них!"* — Хотя, если сделал один - не виноваты все, Матиас не видел его в Хатыни, ведь сразу бы заметил эту крепкую фигуру. Но вместо того чтобы закричать, он обнял мать за плечи, чувствуя, как под его пальцами кость да кожа.
— Всё хорошо, мама, — прошептал он, ненавидя себя за эти пустые слова. — Это просто сон.
Она кивнула, уткнувшись лицом в его плечо, и он почувствовал на гимнастёрке влагу от её слёз.
В тот вечер он дежурил на дальнем посту. Лес был тих и беспокоен. Ветер шептал что-то в кронах сосен, и Матиасу чудилось, что он слышит в этом шорохе чёткие, отрывистые немецкие команды. Он сжал винтовку так, что пальцы побелели. Доверие, которое он с таким трудом завоёвывал, было хрупким стеклом. Один неверный шаг — и оно разобьётся. И он останется один на один со своим страхом и своей тайной.. А где-то там, в тёмном лесу, возможно, всё так же стоял у реки высокий командир с медными волосами и пустыми глазами. И Матиас не знал, чего он боится больше: новой встречи с ним или того, что эта встреча никогда не повторится.. *Эти мысли его пугали.*
На четвёртый день вечером в лагерь вернулся разведчик, запыхавшийся, с землистым лицом. Он что-то быстро и тихо доложил Вове, показывая на карте. Лицо командира стало жёстким, как камень. Через полчаса Вова собрал вокруг себя самых проверенных и опытных — человек пять, с обветренными лицами и привычным, спокойным взглядом. Матиас, чистивший неподалёку винтовку, замер, ловя обрывки фраз.
— ...мост через Чёрную... грузовики с припасами... взорвать... перекрыть дорогу... — Сердце Матиаса ёкнуло. Не раздумывая, он отставил винтовку и решительно подошёл к группе. — Я пойду с вами.
Вова обернулся, смерил его взглядом с ног до головы. В его глазах читалось усталое недоверие.
— Тебе бы, пацан, ещё подрасти да окрепнуть. Не твоё это дело. Оставайся, лагерь охранять тоже силы нужны.
— Я годен! — голос Матиаса прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Я стрелять умею. И... и мне нужно.
Последние слова сорвались с губ почти шёпотом, но Вова их услышал. Он пристально посмотрел на Матиаса, на его сжатые кулаки, на упрямый подбородок и тень в голубых глазах.
— Нужно? — переспросил он подняв бровь. — Или доказать что-то хочешь? На войне доказывают делом, а не словами. Задание опасное. Немцы мост охраняют.
— Я знаю. Но я справлюсь. Доверьтесь. — Матиас не отводил взгляда. Внутри всё дрожало от страха, но ещё сильнее была потребность вырваться из этого лагеря, из этого круга тягостных мыслей и воспоминаний. Делать что-то. Что-то реальное, что может остановить войну хоть на шаг. Или просто заглушить внутренний голос.
Вова тяжело вздохнул, почесал щетину. Он ещё раз смерил Матиаса оценивающим взглядом, потом обвёл взглядом остальных — усталых, но готовых к действию бойцов.
— Ладно, чёрт с тобой, — буркнул он наконец. — Беру. Только слушай что говорят и на рожон не лезь, а не то сам на том мосту и останешься. Понял?
— Понял! — в голосе Матиаса прорвалось облегчение и лихорадочная решимость.
— Всё, на сегодня свободны, — Вова отвёл взгляд, снова уткнувшись в карту. — Выдвигаемся на рассвете. Так что все — спать. Особенно ты, — он ткнул пальцем в грудь Матиасу. — Чтобы к утру глаза не были как у пьяного тетерева. Нам нужна ясная голова, а не сонная муха. Задание не из лёгких, ошибаться нельзя. Разошлись!
Группа стала расходиться. Матиас, всё ещё на взводе, с трудом заставил себя отойти. Адреналин бушевал в крови, рисуя перед глазами картины завтрашнего подвига. Спать? Сейчас? Когда через несколько часов всё начнётся?
Он механически пошёл к своей землянке, но мыслями был далеко — у того самого моста. Он уже представлял, как они подкрадываются, как закладывают взрывчатку... Как он сам, может быть, прикроет отход товарищей. Но когда он лёг на жёсткие нары и закрыл глаза, картина резко переменилась. Вместо моста перед ним снова возникла река. И высокая фигура на берегу. Холодные глаза, в которых не было ни гнева, ни страха — лишь расчёт. Рука, лежащая на кобуре. Матиас резко перевернулся на другой бок, стараясь прогнать навязчивый образ. *"Не сейчас. Только не сейчас"*. Он должен выспаться. Он должен быть в форме. Он должен доказать... Но тревога грызла его изнутри. Что, если они попадутся? Что, если завтра он увидит не просто часовых, а его? Снова услышит тот низкий, чёткий голос?
Он ворочался, прислушиваясь к ночным звукам лагеря: храп товарищей, скрип деревьев, далёкий крик ночной птицы. Каждый шорох казался подозрительным. *"А что, если немцы уже знают? Что, если это ловушка?"* — Он сжал веки, пытаясь силой воли заставить себя уснуть. *"Дыши глубже. Пустота. Только пустота"* — Но вместо пустоты за веками вставали другие глаза — широко раскрытые, полные ужаса, глаза Ванечки. И тихий, печальный взгляд бабушки Ядвиги.
*"Я сделаю это,"* — мысленно пообещал он им. — *"Я должен."* — Это была не просто миссия. Это была искупительная жертва. Шанс смыть с себя пятно трусости и молчания.
Но сон не шёл. Мысли путались, сердце колотилось где-то в горле. В отчаянии Матиас поднялся и вышел из землянки. Ночь была тихой и тёмной. Он направился к небольшой землянке, где жила и работала медсестра Тоня, хрупкая девушка с усталыми глазами.
— Тоня, прости, что поздно, — прошептал он, заглядывая внутрь. — Не спится. Нет ли у тебя чего-нибудь... чтобы уснуть? Завтра задание, а я как на иголках. — Тоня взглянула на него с пониманием, покопалась в аптечке и протянула маленький пакетик. — На, корень валерианы. Одну щепотку заваришь, больше нельзя. Вырубит быстро, но голова с утра может быть тяжёлой.
— Спасибо, — Матиас сжал пакетик в кулаке, чувствуя себя немного виновато. Он уже собирался уйти, когда из тени вышла Эрма. Лицо её было бледным, глаза сияли в темноте. — Матиас? Что случилось? Ты куда-то идёшь? — её голос дрожал. Он вздрогнул, не ожидая встречи.
— Всё в порядке, мама. Задание небольшое. Вернусь быстро.
— Какое задание? — она шагнула к нему, вцепилась в рукав его гимнастёрки. — Нет, только не это! Останься! Умоляю тебя!
— Мама, меня выбрали. Я должен.
— Должен? — её шёпот стал резким, полным боли. — Ты должен жить! Ты — всё, что у меня осталось! Я не переживу, если с тобой что-то... — она не договорила, сдавленно всхлипнув.
— Со мной ничего не случится. Я обещаю.
— Обещаешь? — она горько усмехнулась, и в её глазах блеснули слёзы. — Ты как твой отец! Такие же пустые обещания! Он тоже ушёл и не вернулся! И ты меня оставишь одну! Ты... ты дурак!
Слова ударили Матиаса больнее, чем пощёчина. Он отшатнулся, почувствовав, как сжимается горло. — Я не он, он ушёл от нас после моего рождения. Рождение и долг это разное. — прошипел он, с трудом сдерживая обиду и гнев. — И я не дурак. Я делаю то, что должен.
Он резко развернулся и почти побежал прочь, к своей землянке, оставив мать одну в темноте. Сердце бешено колотилось, в висках стучало. Он швырнул пакетик с кореньями в угол — сон теперь был не в радость.
Он рухнул на нары, сжав кулаки. Гнев на мать, обида, страх — всё смешалось в один клубок. *"Она не понимает! Никто не понимает!"* — Ему нужно было доказать им всем. И себе. Что он не трус. Не мальчишка. Что он может что-то изменить.
Но взяв себя в руки, он выпил то что отварил и мигом уснул.
*29 Марта 1943 года.*
Ровно в четыре утра Матиас открыл глаза. Не от грубого толчка, не от крика — он проснулся сам. Впервые за долгое время сон был глубоким и без сновидений, без кошмаров о пожаре и ледяных глазах. В землянке было тихо, лишь слышалось ровное дыхание других партизан. Он потянулся, чувствуя непривычную лёгкость в теле и ясность в голове. Валериана сработала. В эту секунду дверь скрипнула, и в проёме возникла коренастая фигура Вовы. Он уже был одет по-походному, автомат висел на груди. Его быстрые глаза сразу нашли Матиаса.
— Ну вот, молодец! — негромко, но с одобрением произнёс Вова, заметив, что тот уже бодрствует. — Уже проснулся. Чувствуется дисциплина. Одевайся, пора. Через пятнадцать минут у выхода.
Матиас кивнул, не в силах сдержать лёгкую улыбку. Похвала Вовы, пусть и скупая, согрела его изнутри сильнее утреннего солнца, которое робко пробивалось в проход. Он чувствовал себя отдохнувшим, собранным и — он боялся признаться даже себе — почти счастливым. Сегодня всё будет по-другому. Сегодня он не будет бояться.
Он быстро и молча собрался: проверил затвор своей винтовки, заткнул за пояс гранату, сунул в карман пачку сухарей. Настроение было приподнятым, почти лихорадочным. Он ловил на себе взгляды других бойцов — более опытных, видавших виды — и ему казалось, что теперь в их взгляде нет прежней снисходительности. Он свой. Он идёт на задание.
Проходя мимо землянки медсестры, он увидел свою мать. Эрма стояла в дверях, бледная, с красными глазами. Она молча смотрела на него, и в её взгляде была такая бездонная тоска и страх, что у Матиаса на мгновение сжалось сердце. Он вспомнил её вчерашние слова, обиду, гнев. Но сейчас всё это казалось далёким и неважным. Он сделал шаг к ней, чтобы что-то сказать — утешить, пообещать вернуться. Но она резко отвернулась и скрылась в глубине землянки.
Дверь захлопнулась с тихим, но окончательным щелчком. Улыбка сошла с его лица. Но ненадолго. Он с силой тряхнул головой, отгоняя прочь тягостные мысли. *"Всё будет хорошо. Я всё сделаю правильно. И тогда... тогда она поймёт"*.
Он подошёл к группе, где Вова уже раздавал последние указания. Командир бросил на него короткий оценивающий взгляд, кивнул — мол, готов — и продолжил говорить. Матиас встал в строй, чувствуя, как под ремнём снаряжения бьётся сердце — ровно и уверенно. Сегодня не будет места страхам и сомнениям. Только дело. Только долг. И шаг вперёд, к тому, чтобы наконец перестать быть просто выжившим. Чтобы стать солдатом, достойным уважения.
Группа выдвинулась на рассвете как Вова и говорил. Туман стелился по земле, цепляясь за сапоги холодными влажными когтями. Матиас шёл замыкающим, стараясь дышать ровно и не отставать. Он гнал прочь все мысли, кроме одной: *"Следить за местностью. Слушать старших. Выполнить приказы"*. В ушах отдавалось материнское: «Дурак!» — но он стиснул зубы и шагал упрямее.
Туман густел, превращаясь в молочную пелену, сквозь которую с трудом угадывался контур деревьев. Группа двигалась почти бесшумно, нарушаемый лишь хрустом влажной хвои под сапогами и сдержанным дыханием. Матиас, идя последним, впитывал эту тревожную тишину, стараясь не отставать и не шуметь. Его пальцы время от времени нервно перебирали холодный металл затвора винтовки.
Внезапно впереди раздался резкий, приглушённый звук — нечто среднее между хрустом, шлепком и сдавленным ругательством. Матиас вздрогнул и замер, как и все. Могучая спина Савелия, шедшего прямо перед Вовой, просто исчезла, будто её поглотила земля. На секунду воцарилась мёртвая тишина, нарушаемая лишь учащённым дыханием. Затем раздался сдавленный стон.
— Стой! — резко, но без паники скомандовал Вова, взводя затвор своего ППШ. Все замерли в боевых стойках, стволы автоматов метались из стороны в сторону, вгрызаясь взглядами в туманную пелену, выискивая врага, засаду, ловушку.
— Где он? — прошипел кто-то.
— В землю провалился!
Вова жестом приказал оставаться на месте и сам, крадучись, подполз к тому месту, где только что был Савелий. Матиас, затаив дыхание, видел, как командир осторожно разгрёб сапогом слой прелых листьев и хвои, обнажив края старого, подгнившего сруба.
— Чёрт! Волчья яма! — выдохнул Вова. — Савелий! Жив?
Снизу донёсся хриплый, полный боли голос: —Жив... блин... копьём бок поцарапало...
Вова быстро скинул с плеч автомат и лёг на землю, протянув руку. — Хватайся! Осторожно, не дёргайся, там ещё, наверное, острия!
Операция по спасению заняла несколько напряжённых минут. Двое партизан подстраховали Вову, держа его за ноги, пока он, налегая всем телом, вытаскивал тяжеленного Савелия. Тот появился на поверхности бледный, с перекошенным от боли лицом. Его шинель на боку была разорвана, и сквозь прореху проступала тёмная, быстро расплывающаяся кровь.
— Молчи, — коротко бросил Вова, видя, что Савелий готов снова выругаться. Тоня, движимая рефлексом, уже рванула к нему с индивидуальным пакетом. Перевязка заняла ещё несколько минут. Все это время группа находилась в полной боевой готовности, партизаны стояли спиной к кругу, стволы наружу, глаза вылизывали каждый метр туманного леса. Матиас, сжимая свою винтовку до побеления костяшек, впервые за сегодняшний поход почувствовал не абстрактную тревогу, а совершенно конкретный, леденящий страх. Врага не было видно, но лес уже начал наносить свои удары. Тихие, подлые, неожиданные. Когда Савелия подняли на ноги, он крякнул, попытался улыбнуться: — Поцеловался, сволочь, с рогатиной...
Но шутка не удалась. Настроение у всех испортилось окончательно. Вова мрачно оглядел всех. — Видели? Здесь каждая кочка может убить. Смотреть под ноги. Идём.
Они тронулись дальше, но теперь шли совсем по-другому. Не просто осторожно, а с подозрительностью, граничащей с паранойей. Каждый сучок под ногой заставлял вздрагивать. Матиас больше не смотрел по сторонам — его взгляд был прикован к земле, к ногам впереди идущего.
Его первоначальный боевой пыл окончательно угас, сменившись липким, холодным ощущением реальной опасности, которая таилась не только в немцах, но и в самой этой земле, в этом лесу, в этой войне. Он понял, что даже дойти до моста будет уже подвигом.
После истории с волчьей ямой группа шла ещё осторожнее, буквально прощупывая каждый шаг. Лес постепенно редел, уступая место сырому низинному редколесью. Воздух стал тяжёлым и сладковато-гнилостным — верный признак близости болота.
— Стой, — поднял руку Вова. — Впереди топь. Старые кладки есть, но смотрите в оба.
Он сам первым ступил на зыбкую конструкцию из скользких, почерневших от времени жердей, сбитых кое-как. Кладок прогнулся и закачался, но выдержал. Вова, балансируя, медленно и осторожно перебрался на другой берег и жестом показал: идти по одному. Матиас, пропуская других, наблюдал, как каждый партизан, затаив дыхание, проделывает этот опасный путь. Вот и его очередь. Он ступил на первую жердь, чувствуя, как она пружинит под ногой. Сердце колотилось. Он не боялся высоты, но боялся подвести всех, оступиться, сорваться. Шаг за шагом, раскинув руки для равновесия, он перебирался. Уже почти у твёрдой земли, он услышал за спиной облегчённый вздох — видимо, кто-то из товарищей наблюдал за ним. И в этот момент раздался тот самый звук. Короткий, испуганный вскрик, громкий шлепок и бульканье.
Матиас обернулся. На том месте, где только что был Сашка, молодой паренёк с веснушчатым носом, зияла чёрная дыра в кладке, а вокруг расходились круги по чёрной, маслянистой воде. Из воды торчала лишь голова Сашки, с глазами, круглыми от ужаса, и он бессмысленно хватал ртом воздух, барахтаясь в густой жиже. *"Так тебе и надо, бульбакваш."* — Мысленно порадовался Матиас неудаче Сашки, почему? Потому-что Сашка был с острым языком, больше всех подкалывал Матиаса не смешными шутками.
Наступила секунда ошеломлённой тишины, которую нарушил низкий, раскатистый стон Вовы, больше похожий на рычание разъярённого медведя.
— Сашка-а-а! — проревел он, сжимая голову руками. — Да что ж ты, корова болотная, под ноги смотреть разучился?! Я тебя не на свидание с русалками вёл, чтоб ты тут купаться вздумал!
Несмотря на весь ужас ситуации, кто-то из партизан фыркнул. Матиас сам с трудом сдержал нервную улыбку. «Корова болотная» — это было слишком точно и одновременно нелепо.
Действовали быстро. Вова, ругаясь сквозь зуба на «бестолкового барана» и «ходячее недоразумение», бросился обратно по кладку. Двое других уже подтащили длинную жердь и протянули её тонущему. Сашка ухватился за неё как утопающий за соломинку.
Его вытащили. Он предстал перед группой жалким и комичным зрелищем: с головы до ног облепленный чёрной вонючей грязью, с тиной в волосах, дрожащий от холода и унижения. Из его карманов сочилась мутная жижа. *"Мда, русалок не нашёл, а гостинцы забрал."*
— Ну что, водолаз наш бесстрашный? — язвительно спросил Вова, с отвращением разглядывая его. — Много русалок там, на дне, видел?
— Товарищ командир, я... жердь подломилась... — попытался оправдаться Сашка, но его тут же затрясла сильная дрожь.
— Молчать! — отрезал Вова. — Чисти оружие! Быстро! И себя отряхивай, а то сдуру ещё и простудишься, герой!
Пока Сашка, отворачиваясь от обиды и стыда, разбирал свой залитый грязью автомат, а остальные помогали ему и стояли на стреме, Вова мрачно поглядывал на небо. Туман таял на глазах, сквозь редкие прорехи уже проглядывало бледное мартовское солнце. Они теряли своё главное укрытие. И драгоценное время. Матиас смотрел на эту суету, и его первоначальная уверенность таяла вместе с туманом. Война оказалась не романтичной игрой в героев, а цепью грязных, унизительных и смертельно опасных случайностей. И до моста они ещё даже не дошли. А чего он собственно хотел? Война не шутка, а тем более не игра в солдатиков. Но Ванечка бы выдержал..
Наконец, после бесконечно долгого и напряжённого пути, они достигли цели. Мост встал перед ними в сумерках — громадный, тёмный, отливая тусклым металлом в последних лучах заходящего солнца. Он казался неестественно огромным в этом тихом лесном урочище, чужеродным и угрожающим. Группа залегла в густом кустарнике на возвышении, с которого открывался вид и на сам мост, и на подступы к нему. Вова достал бинокль.
— Десять, — через несколько минут тихо выдохнул он, передавая бинокль следующему. — Двое на этом конце, трое на том, пятеро патрулируют. Хорошо укреплены.
Матиас, дождавшись своей очереди, поднёс холодные стёкла к глазам. Его сердце ёкнуло. Он чётко видел немецких солдат в касках, с автоматами на груди. Они не суетились, вели себя спокойно и уверенно — будто это была их родная земля. Один из них, у самого края, закуривал, прикрывая ладонью пламя спички. Такая обыденная деталь вдруг сделала их не безликими врагами, а живыми людьми. И от этого стало ещё страшнее. А ведь они тоже люди, живые, с сердцем внутри.
Они пролежали так несколько часов, не шелохнувшись, пока солнце полностью не скрылось и мир не погрузился во мрак. Ночь была холодной, безлунной. Только редкие звёзды и тусклые огни на немецких постах освещали мост.
— Время, — наконец прошептал Вова, сверившись с часами. — По плану. Илья, Матиас — ваша очередь. Берите мешки. Ползите как тени. Мы прикроем. Как только заложите — сигнал и бегом назад. Ясно?
Но не тут то было, враг ночью становился внимательным и робким, как хищник на охоте. Ночь сжалась вокруг них, став тесной и безжалостной. Свинцовый град, обрушившийся на их укрытие, не ослабевал ни на секунду. Пули хлестали по стволам деревьев, срывая кору и щепки, которые больно секли лицо. Свист стали сливался в один непрерывный, оглушительный вой. Земля под ногами вздымалась от очередей, рыскающих где-то совсем рядом.
— Огонь на подавление! Не дать им поднять головы! — рёв Вовы едва пробивался сквозь канонаду.
Матиас прижался к холодной земле, вжимаясь в неё всем телом. Каждый выстрел немецкого пулемёта, бившего длинными очередями, отдавался в его костях глухой болью. Он видел, как пуля рикошетом срезала ветку прямо над головой Ильи.
— Ползи! Только ползи! — Илья, его лицо было искажено не страхом, а яростной концентрацией, толкнул его в бок. — Пока они по нам бьют, другие зайдут с фланга! Двигайся!
Они поползли. Каждый сантиметр давался ценой невероятных усилий. Грязь забивалась под ногти, цеплялась за одежду. Взрывчатка в рюкзаке Матиаса тянула к земле, как гиря. Он чувствовал, как пули шьют воздух в сантиметрах от его спины, слышал их противный визгливый звук и глухой удар о дерево, когда они промахивались.
Внезапно огонь стих на секунду — перезарядка. В этой звенящей тишине они услышали чёткие команды на немецком и тяжёлый бег сапог по мосту. Немцы действительно пытались их обойти.
— Теперь! Бегом! — скомандовал Вова.
Они сорвались с места. Бежали, пригнувшись, зигзагами. Матиас чувствовал, как на его спину прилип чей-то взгляд, тяжёлый и прицельный. Он ждал удара в спину каждую секунду. Сзади раздался новый взрыв стрельбы — это партизаны прикрывали их отход. Вспышки выстрелов на мгновение освещали лес, создавая сюрреалистичную картину бегущих теней и падающих от пуль веток. Матиас споткнулся о корень, едва не упал, но Илья грубо подхватил его под локоть и потащил за собой. — Не останавливайся! Беги, чёрт тебя дери!
Сердце Матиаса бешено колотилось, когда он закладывал первую толовую шашку в проём между балками. Пальцы плохо слушались, но он заставлял их работать — чётко, аккуратно. Илья работал рядом, его дыхание было ровным и спокойным, что немного успокаивало и Матиаса. Заложили одну, вторую... Вдруг на том конце моста раздался окрик. Фонарь ударил лучом в их сторону, скользнул по балкам...
Раздался новый выстрел — сухой, хлёсткий. Это Вова и другие открыли прикрывающий огонь. Немцы засуетились, закричали, повалились на землю, начали стрелять в сторону кустов, где засели партизаны.
— Готово! — крикнул Илья, всовывая последний брикет и подсоединяя провода к детонатору. — Бери! Давай!
Он сунул в руки Матиаса небольшую, холодную металлическую коробку с единственной кнопкой под защитной крышкой. Матиас почувствовал, как его ладони быстро вспотели.
— Ты ближе! Дави! — рявкнул Илья и рванул обратно, пригнувшись под свист пуль.
Матиас остался один под мостом. Пули со свистом рвали воздух вокруг, цокая по металлическим конструкциям моста, отскакивая с противным визгом. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая все звуки. Он видел бегущие к нему тени в немецких касках. Он видел, как один из них останавливается, поднимает автомат, целится, но падает от пуль партизан. Это позволило Матиасу отползти на более безопасное расстояние, когда кабель закончился.
«Жми!» — закричал внутри него чей-то голос.
Его палец нашел кнопку. Он не нажимал, а ударил по ней, вложив в этот жест весь свой страх, всю ярость, всю накопившуюся боль. Сначала ничего не произошло. Только щелчок под пальцем. Потом мир взорвался. Ослепительная вспышка оранжевого пламени на миг обратила ночь в день. Грохот, оглушительный, физически ощутимый ударной волной, повалил Матиаса с ног и отшвырнул его на несколько метров назад. Его ударило о землю, вырвав из лёгких воздух. На глаза налипла земля, в ушах стоял оглушительный звон.
Он поднял голову, отчаянно пытаясь вдохнуть. Там, где был мост, теперь зияла чёрная пустота, ощетинившаяся искорёженными балками. В небо вздымался столб дыма и пыли, прошитый языками пламени. Слышались отдалённые крики, треск ломающихся конструкций и грохот обрушивающихся в воду обломков.
Он это сделал. Сильная рука грубо схватила его за воротник и потащила.
— Вставай, герой! Любуешься? Не время! — это был Илья. Его лицо было закопчено, в глазах — дикая смесь ужаса и ликования.
Матиас, покачиваясь, встал на ноги. Он почти не чувствовал тела, лишь оглушительный звон в ушах и сладковатый вкус пороха на губах. Он оглянулся ещё раз на результат своей работы — на хаос и разрушение, которые он принёс.
— Бегом! — Илья толкнул его в спину.
И они побежали, уносясь в тёмный лес, оставляя за спиной горящие обломки и крики уцелевших немцев. А в руке Матиаса всё ещё чувствовалось эхо той самой кнопки — маленькой, холодной, перевернувшей всё в одну секунду.
Они вернулись в лагерь на рассвете, едва переставляя ноги. Лица были чёрными от копоти и грязи, одежда пропахла дымом и порохом. Но в их глазах горел огонь — усталый, но победоносный. Их встретили как героев. Раненые, кто мог, выползли из землянок, женщины обнимали их, хлопали по спинам, вручали кружки с тёплым, даже каким-то чудом найденным самогоном. Смех был немного истеричным, слишком громким — сказывалось сброшенное напряжение.
— Молодцы, орлы! — хрипел Вова, уже принимая свою третью стопку. — Моста там больше нет, я сам видел! Дорогу им перекрыли начисто!
Матиас стоял чуть в стороне, прислонившись к столбу навеса, и пил воду из котелка. Руки у него всё ещё дрожали. Он ловил на себе взгляды — теперь в них было не снисхождение, а уважение, даже некоторая доля зависти. Он был своим. Настоящим. Он сделал это. Он нажал на ту кнопку.
К нему подошёл седой партизан с хитрыми глазами, по имени Максим. — Ну что, новобранец, — хрипло сказал он, — теперь тебя в полноправные грешники можно записывать. Душу замочил, мост угробил. Добро пожаловать в клуб.
Матиас только кивнул, не зная, что ответить. Но внутри что-то ёкнуло от этих слов — «душу замочил». Он не видел тех, кто был на мосту. Но он слышал крики. Вдруг Савелий обернулся к Сашке, который, сияя, принимал похвалы. — А ты, Сашок, куда это запропастился, когда мы от них улепётывали? Я тебя в последний раз видел, когда ты за куст такой здоровенный нырнул, а потом — хвать, а тебя и нету. Вылез, когда всё стихло, чистенький, будто на свидании был.
Шум немного поутих. Все с любопытством посмотрели на Сашку. Тот смутился, покраснел под слоем грязи. — Да я... я их... в обход... — замялся он, отводя взгляд. — Хотел с фланга ударить, пока вы их отвлекаете. Заблудился чутка в темноте, ну а потом уже всё... кончилось.
Неловкое молчание повисло на секунду. История была дырявой, как решето. Все знали трусоватый нрав Сашки. Но победа была слишком сладкой, чтобы портить её расспросами.
— Ладно, ладно, — махнул рукой Вова, наливая себе ещё. — Главное — живой, здоровый. И моста нет. Всё остальное — ерунда.
Общее веселье постепенно вернулось. Кто-то затянул песню. Сашка, облегчённо выдохнув, растворился в толпе, стараясь не встречаться ни с чьими глазами. Матиас смотрел на него, и маленькая тень упала на его собственную радость. Он вспомнил, как они ползли под шквальным огнём, как Илья тащил его за собой. Как кто-то мог просто спрятаться и переждать. Он посмотрел на свои руки — в царапинах, в синяках, но это были руки человека, который был там, в самом пекле. Он отогнал неприятные мысли. Сегодня он был героем. Он заслужил этот праздник. Он заслужил право чувствовать себя своим. Даже если где-то глубоко внутри сидело понимание, что война состоит не только из подвигов, но и из тихих, трусливых компромиссов, которые все предпочитают не замечать. На войне нет времени на обиды.
Матиас отошёл от шумного круга у костра, чувствуя, как усталость наваливается на него всей своей тяжестью. Эйфория постепенно угасала, сменяясь глубокой, пронизывающей до костей усталостью. Он хотел просто найти тихий уголок, чтобы присесть и ни о чём не думать. Внезапно из тени между землянками выпорхнула фигура и стремительно бросилась к нему.
— Матиас! Сынок мой! — Это была Эрма. Её лицо, бледное и заплаканное, искажалось одновременно улыбкой и гримасой рыданий. Она, не обращая внимания на толстый слой грязи и копоти на его шинели, вцепилась в него так крепко, будто хотела впитать в себя, спрятать от всего мира.
— Я видела... все вернулись... и ты... ты цел... — она задыхалась, слова путались и тонули в счастливых рыданиях. Её плечи мелко дрожали. Матиас замер на мгновение, ошеломлённый этой бурей эмоций. Потом его руки медленно обняли её худые, трясущиеся плечи. Он почувствовал запах дыма от костра, который въелся в её платок, и знакомый, родной запах матери — единственное, что осталось неизменным в этом аду.
— Всё хорошо, мама, — прошептал он, его собственный голос прозвучал хрипло и непривычно. — Всё в порядке. Я здесь.
Она отстранилась, чтобы посмотреть на него, ладонями касаясь его щёк, словно проверяя, реальный ли он. Слёзы оставляли чистые дорожки на её грязном от сажи лице.
— Я так боялась... всю ночь молилась... — её пальцы дрожали. — Прости меня... за те слова... я не думала... я...
— Ничего, мама, — он перебил её, мягко убирая её руки со своего лица. — Всё уже прошло. — Он не хотел вспоминать их вчерашнюю ссору. Не сейчас. Не после того, что было. Сейчас он просто хотел стоять здесь, чувствуя её объятия, и знать, что ради этого мгновения, ради этого облегчения на её лице он готов был пройти через этот ад снова. Она вновь прижалась к его груди, уже тихо, просто дыша и успокаиваясь. Они стояли так несколько минут, в стороне от всеобщего ликования, в своём маленьком островке тишины и покоя, выстраданного и завоёванного ценой ночи ужаса. И для Матиаса в этом молчаливом объятии было больше настоящей победы, чем во всех взорванных мостах на свете.
Шум праздника постепенно стихал, уступая место хозяйственным заботам. Вова, хоть и был доволен, но дисциплину не отменял.
— Ну, герои, — крякнул он, поднимаясь. — Пока вы тут витаете в облаках, вши на вас уже гарнизонами располагаются. И вонь от вас — хоть топор вешай. Все к реке! Умыться, постирать что можно. Чтобы через час блестели, как новенькие! — По рядам пробежал сдержанный смех. Но приказ был разумен. Все почувствовали, как кожа под одеждой зудит от пота, грязи и пороховой гари. Раньше они этого не замечали, некогда было.
Матиас скинул шинель и потрёпанную гимнастёрку. Рубаха под ней прилипла к телу. Он присоединился к группе партизан, бредущих по знакомой тропе к реке. Настроение было уже не ликующим, а устало-приземлённым. Ощущение подвига сменилось простой физической усталостью.
Река встретила их прохладной тишиной и свежим запахом студёной воды. Кто-то сразу, с наслажденным стоном, плюхнулся в воду по пояс, смывая с себя чёрные разводы. Кто-то, зайдя по колено, принялся с остервенением тереть мокрым песком закопчённое лицо и руки.
Матиас разделся и вошёл в воду. Холод заставил его вздрогнуть и перехватить дыхание, но через секунду это ощущение сменилось благодатной прохладой, смывающей липкую усталость. Он окунулся с головой, чувствуя, как вода смывает с волос пыль и запах гари. Он тер кожу до красноты, пытаясь стереть не только грязь, но и память о ночном кошмаре — грохот, свист пуль, ослепительную вспышку.. Рядом Илья, уже почти чистый, с наслаждением растянулся на мелководье, подставив солнцу спину. — Эх, сейчас бы да баньку с парилкой... — мечтательно протянул он.
— Мечтать не вредно, — фыркнул кто-то, выжимая портянки. — Помнишь, как мылись в бане в Хатыни, когда у них остановились? Жарко, пахнет берёзовым веником...
Наступила короткая, горькая пауза. Все вспомнили. Вспомнили то, что навсегда осталось в пепле.
Матиас отвернулся, делая вид, что полощет рубаху. Он снова вспомнил Ванечку и Ядвигу. Он смывал с себя грязь боя, но чувство, что часть его осталась там, в старом доме, не уходило. Он посмотрел на своих товарищей. На их тела, испещрённые шрамами и синяками. На их сосредоточенные, усталые лица. Они были обычными людьми — грязными, уставшими, мечтающими о бане. Но минуту назад они были солдатами, несущими смерть. Одежда, развешенная на кустах, сохла на весеннем солнце. Они сидели на берегу, молчаливые, каждый со своими мыслями, слушая, как журчит вода. Она уносила вниз по течению грязь и копоть, но не могла смыть главного — той неизгладимой печати, которую война оставляет на душе. Матиас чувствовал, что стал другим. И этот новый человек, глядящий на него из отражения в воде, был ему ещё незнаком, как будущее.
Партизаны, уже в высохшей и пахнущей речной свежестью одежде, потянулись обратно к лагерю. Шли не спеша, уставшие, но довольные. Матиас шёл последним, погружённый в свои мысли. Он уже почти вышел на опушку, как вдруг хлопнул себя по карману.
— Чёрт, нож забыл, — пробормотал он, разворачиваясь. — На том камне остался.
— Торопись! — крикнул ему вдогонку Илья. — Обед скоро!
Матиас кивнул и быстрым шагом направился обратно к воде. Он уже почти подошёл к своему камню, как внезапно замер, и все мысли о ноже вылетели из головы. С противоположного берега, густо поросшего ивняком, донёсся громкий смех и отрывистая немецкая речь. Сердце Матиаса ёкнуло. Он мгновенно отскочил за толстый ствол старой ольхи, прижался к шершавой коре и затаил дыхание. На том берегу было человек пять-шесть немецких солдат. Они были без верхней униформы, в мокрых от пота и грязи серых майках, и так же, как партизаны минуту назад, умывались и стирали одежду. Они перебрасывались короткими фразами, смеялись, вели себя расслабленно — обычные уставшие люди после тяжёлой работы. Их лица были усталыми, но спокойными. Один из них, молодой парень, даже попытался швырнуть мокрой портянкой в своего товарища.
Матиас облегчённо выдохнул. Это был просто другой отряд, такой же грязный и уставший. Никакой опасности. Он уже собрался было тихо уйти, как движение в воде привлекло его внимание. Из реки, с тихим всплеском, поднялась высокая, мощная фигура. Вода стекала с широких плеч и напряжённой спины, покрытой бледной кожей и тёмными веснушками. Командир. Тот самый. Без кителя, в простых мокрых брюках, прилипших к длинным мускулистым ногам. Он сделал несколько шагов по воде к берегу, и дневной свет упал на его лицо. Он был спокоен. Совершенно расслаблен. Он откинул голову назад, зажмурился и провел руками по лицу, счищая воду. Потом встряхнул головой, и мокрые медные пряди его волос, обычно собранные у шеи, рассыпались по плечам, сверкая каплями.
Он провёл пальцами по коже головы, с силой выжимая воду из длинных волос, и этот жест был на удивление простым, лишённым всякой воинственности. Матиас замер, не в силах пошевелиться или отвести взгляд. Он видел не врага, не машину для убийства, а человека. Уставшего, сильного, красивого в своей дикой, природной мощи. Он видел, как играют мышцы на его спине и руках при каждом движении, как вода стекает по твёрдому прессу. Это было настолько интимно, так неожиданно и так... неправильно, что у Матиаса перехватило дыхание. Он должен был ненавидеть этого человека. Бояться его. Мечтать убить его. Но в этот миг он мог только смотреть, заворожённый, чувствуя странное, сжимающее чувство в груди — смесь страха, ненависти и чего-то ещё, чему он не мог найти названия.
Он рванул от реки, не оглядываясь, сжимая в кармане забытый нож так, что металл впивался в ладонь. В ушах стоял оглушительный гул, заглушавший пение птиц и шелест листвы.
*"Что ты сделал? Что ты сделал, тварь?"* — внутренний голос визжал, полный ярости и отвращения. *"Ублюдок! Подглядывал за ним, как последний дебил! Он твой враг! Он убийца! Он мог быть там, в Хатыни! Он мог..."* — Матиас споткнулся, едва не упал, и это лишь подлило масла в огонь его ненависти к самому себе. Он с силой тёр кулаком глаза, пытаясь стереть запечатлевшийся образ: воду, стекающую по сильной спине, мокрые волосы, падающие на плечи...
*"Нет! Не человек! Чудовище! Зверь в человеческом облике! Волк в овечьей шкуре!"* — он мысленно кричал сам себе, пытаясь заглушить странное, предательское чувство, которое шевельнулось в груди при виде той беззащитной мощи. Он бежал, спотыкаясь о корни, задыхаясь не от бега, а от стыда. Ему казалось, что все теперь видят его измену, написанную на его лице. Что Вова, мать, все партизаны смотрят на него и знают, что он, вместо того чтобы ненавидеть, стоял и... любовался.
— Чёрт! Чёрт! Чёрт! — он выдохнул сквозь зубы, выбегая на опушку, где виднелся лагерь. Он резко замедлил шаг, пытаясь перевести дух и снять с лица маску дикого смятения. Он прошёлся рукой по волосам, сделал глубокий вдох, выпрямил спину. Лагерь жил своей жизнью. Никто не обратил на него особого внимания. Кто-то чистил оружие, кто-то варил похлёбку. Вова о чём-то спорил с Савелием, размахивая руками. Матиас прошёл к своей землянке, стараясь смотреть прямо перед собой. Он чувствовал, как горит лицо, и надеялся, что это можно списать на солнце. Он рухнул на нары, уткнувшись лицом в жесткий, пахнущий дымом брезент. Внутри всё клокотало. Стыд сжигал его изнутри, жарче любого огня. Матиас сжал кулаки, чувствуя, как дрожат пальцы. Он дал себе клятву. Больше никогда. Больше ни одного взгляда. Только ненависть. Только месть. Этот человек должен умереть. И он, Матиас, должен сделать всё, чтобы это случилось. Только так он сможет смыть с себя этот позор. Этот мерзкий, предательский интерес. Но глубоко внутри, в самом тёмном уголке души, он знал, что образ того, как командир встряхивает мокрыми волосами, останется с ним навсегда.
После обеда, который он проглотил, не чувствуя вкуса, Матиас встал и направился к землянке медсестры. Ему нужно было движение. Дело. Любая работа, которая заглушит голоса в голове и сотрёт из памяти навязчивый образ.
— Тоня, — сказал он, появляясь в дверях. — Чем помочь? — Медсестра, уставшая до зелёных кругов под глазами, лишь кивнула на корыто с окровавленными бинтами. Матиас молча закатал рукава и принялся за работу. Он скреб, полоскал, развешивал на солнце бельё, превратившееся из коричнево-красного в просто серое. Потом пошёл за водой, снова и снова нося тяжёлые вёдра, пока мышцы на плечах не заныли приятной, отвлекающей болью. Он кормил тяжелораненых, терпеливо поднося ложку к бескровным губам, поддерживая чьи-то головы. Он менял бинты, стараясь не смотреть в глаза тем, кто стонал от боли при его прикосновении. Он зашивал порванные гимнастёрки и шинели, втыкая иглу с грубой солдатской аккуратностью, но стараясь, чтобы шов был крепким как учила мать.
Он месил глину для печки, подметал землянку, разбирал трофейное оружие, подносил дрова — делал всё, что видел, всё, что могло занять его руки и мысли. Каждое движение было чётким, почти механическим. Он не позволял себе остановиться, не позволял себе думать.
К вечеру он валился с ног. Руки дрожали от усталости, спина ныла, в глазах стояла серая пелена измождения. Но внутри было пусто и тихо. Физическая усталость сделала то, чего он не мог добиться силой воли — она выжгла дотла все мысли, все образы, весь стыд. Он стоял, опираясь о косяк двери, и смотрел, как садится солнце. Лагерь затихал. Где-то тихо переговаривались дозорные, где-то стонал во сне раненый. Тоня, проходя мимо, положила руку ему на плечо. —Спасибо, Матиас. Ты сегодня — просто дар небес. Иди отдыхай.
Он кивнул и побрёл к своим нарам. Он не чувствовал себя героем. Он не чувствовал ничего, кроме животной, всепоглощающей усталости. Он рухнул на жёсткую постель, не раздеваясь, и провалился в чёрную, бездонную яму сна, где не было ни снов, ни памяти, ни боли. Только тишина и забвение.
Глубокий, мёртвый сон длился недолго. Матиас резко дёрнулся и проснулся от острой боли в запястье. Кто-то из соседей по землянке, вернувшись с улицы, неаккуратно зажал его руку между своим коленом и жёстким краем нары. Матиас с силой высвободил онемевшую конечность, быстро растирая её и тихо ругаясь. Сон как рукой сняло. В землянке стояла тяжёлая, спёртая тишина, нарушаемая лишь храпом и бормотанием спящих людей. Сквозь щели в накате пробивался бледный лунный свет, выхватывая из мрака детали: чью-то брошенную шинель, приклад винтовки, прислонённой к стене. И в этой давящей тишине на него обрушилось всё, от чего он так отчаянно бежал весь день.
*"Правильно ли я сделал?"* — первый вопрос пронзил сознание, как острая игла. — *"Смолчал про город... Сказал, что из Хатыни. А если из-за этого что-то случится? Если моя ложь кого-то подведёт?"* — Перед глазами, ярче лунного света, встало лицо Ванечки. Веснушчатое, с озорными глазами, которое теперь навсегда осталось в темноте горящего сарая. *"Он верил мне. А я... я даже не помог. Убежал. Спас свою шкуру, как трус."* — В груди заныла знакомая, грызущая боль вины. Он повернулся на другой бок, стараясь отогнать навязчивые мысли, но они лезли в голову, как осы. И тогда, как по заказу, из самого тёмного угла памяти всплыл другой образ. Чёткий, ясный, будто вчерашний. Не враг с холодными глазами и пистолетом у пояса. А человек. Сильный, уставший, с водой, стекающей по напряжённым мышцам спины. С длинными медными волосами, раскинувшимися по плечам... Сердце Матиаса неожиданно и предательски ёкнуло, сделав несколько быстрых, тяжёлых ударов где-то в горле. В груди вспыхнуло странное, тёплое и пугающее чувство, заставившее кровь прилить к лицу. *"Нет!"* — мысленно закричал он сам себе. — *"Нет, нет, НЕТ!"* — Он с силой ударил себя кулаком по лбу, стараясь выбить эту картинку из головы. Боль пронзила череп, на мгновение ослепив. Но когда звёзды перед глазами рассеялись, образ никуда не делся. Он лишь стал ещё ярче. Матиас застонал тихо, почти беззвучно, и зарылся лицом в жесткую, колючую подушку. Он чувствовал, как горит всё его тело от стыда и путаницы. Это было хуже, чем любой страх. Хуже, чем чувство вины. Это было предательство по отношению к самому себе, к своей памяти, к Ванечке, к товарищам, ко всем погибшим.
Он провёл остаток ночи в мучительном полусне, на грани бреда, где кошмары о горящей Хатыни причудливо переплетались с яркими, обжигающими вспышками воспоминаний о майоре. Он ворочался, сжимал кулаки, пытаясь силой воли загнать себя обратно в спасительное забытье. Но оно не приходило.
К утру он лежал на спине, с открытыми глазами, глядя в потолок, по которому уже ползли первые серые полосы рассвета. Он чувствовал себя абсолютно разбитым, опустошённым и страшно одиноким со своей тайной, которая теперь казалась ему огромной, как весь этот несправедливый мир...