Warschauer Untergrund
Александр с трудом приподнялся на коленях, опершись ладонями о пол позади себя. Он чувствовал боль в руках из-за наручников и кашлял, тяжело дыша. Затем, вновь опустившись на колени, он вытер рот о плечо, проведя по нему лицом, ощущая себя униженным. Рудольф, стоя у рабочего стола, молча наблюдал за ним. Было видно, что его не трогают переживания русского солдата
- Выглядишь ужасно, - произнёс немец, глядя на него и заложив руки за спину. Затем вынув с кармана ключ, подошёл к нему и снял наручники. - Вставай и отправляйся в ванную комнату, приведи себя в порядок. И не забудь убрать за собой, а то мне тут лужу развёл.
Затем генерал подошёл к двери, ещё раз посмотрел на русского и, открыв её, вышел из помещения, оставив солдата одного. Александр оглядел мокрое пятно на полу, оставленное его слюнями, и остатки той мерзкой белой жидкости, которую он сплевывал при кашле. Во рту стоял неприятный солоноватый привкус, вызывавший дискомфорт и желание опорожнить желудок. Пожалуй, это было не лишним...
Потерев запястья, он сделал глубокий вдох и осторожно поднялся на ноги, чуть не упав - они затекли, и стоять на них было довольно больно. Прислушавшись к тишине, он понял, что немец спустился вниз - шаги стихали с каждой секундой. Писатель вышел из комнаты и спустился вниз, направляясь в ванную. Подойдя к умывальнику со сливом в ведро, который открывался двумя дверцами, он взглянул на своё отражение в зеркале. Его лицо выглядело измученным и постаревшим на несколько лет, совсем не так, как если бы ему было около 30. Щетина на щеках уже была довольно жёсткой и скоро должна была превратиться в бороду. К счастью, пока ещё не поседел, хотя пара кудрявых прядей, зализанных назад, уже поседела. Его удивляло, что, когда он попал в плен, ему не сбрили волосы. Возможно, не было времени, а может быть, потому что он не попал в концлагерь. Зная характер Рудольфа, он бы мог ему сбрить волосы. Тяжело вздохнув, он стал умывать лицо и шею. Затем взял чью-то зубную пасту, открыл её и выдавил на язык небольшую полоску. Закрыв пасту, он убрал её на место, наполнил руки водой и набрал её в рот, чтобы ополоснуть, смешивая с пастой. Да, в 20 веке уже существовали зубные пасты, и они были обычным товаром. В них добавляли мыло для образования пены и вещества, защищающие от кариеса.
Он сплюнул, ощущая мятный вкус во рту. Проглотив остатки воды, смешанной со слюной и зубной пастой, он попытался перебить неприятный солоноватый привкус и хотя бы немного успокоить рвотный рефлекс. Взяв полотенце, он вытер лицо и шею, повесил его обратно на крючок и застегнул рубашку и гимнастёрку. Затем, взяв тряпку из ведра, он вернулся наверх. Войдя в кабинет, он увидел Леменна, который поднял голову от бумаг и снова погрузился в чтение. Русский закрыл за собой дверь, подошёл к луже, бросил тряпку и начал вытирать её ногой. Завершив уборку, он забрал тряпку и ушёл в ванную, где бросил её в ведро. Ванная комната была небольшой, но в ней была ванна средних размеров, умывальник со сливом в ведро, небольшой шкафчик с аптечкой и другими принадлежностями, а также туалет с ручным смывом. Сразу видно, что бабушка, продавшая им этот дом, была состоятельной, что подтверждала и ванная комната, и сам домик в целом.
Александр Воробьёв вернулся в кабинет и, закрыв за собой дверь, взглянул на генерала. Леменн, как всегда, был занят бумагами. "Немецкий врач" стоял у дверей, не зная, чем себя занять.
- Чего стоишь? - раздался голос Рудольфа, который не отрывался от бумаг. - Бери книги и садись читать. И запоминай, вдруг кому-то понадобится медицинская помощь?
Вздохнув, Воробьёв взял книги, лежащие на кровати, и сел на неё. Открыв первую попавшуюся книгу, он начал изучать медицину на немецком языке, иногда натыкаясь на корявый перевод. В это время в его голове крутились тревожные мысли: если возникнет критическая ситуация и понадобится операция, какую помощь он сможет оказать, если у него нет медицинского образования? Эта мысль одновременно и печалила, и тревожила его. Он также думал о повторном побеге. Александр Григорьевич помнил, куда нужно было бежать, чтобы покинуть Варшаву, а затем направиться в сторону СССР.
Однако, чтобы бежать, нужно было иметь при себе хотя бы нож и немного еды. Размышляя об этом, Воробьёв не заметил, как пролетело время. Рудольф уже перестал работать, а он всё ещё не мог запомнить информацию из книги. Сосредоточившись, он стал внимательно изучать текст с рисунками, нарисованными от руки. Затем он поднял голову и посмотрел на немца. Тот сидел за столом, отвернувшись к окну, и держал в руке бокал с алкоголем, изредка отпивая из него. Опустив взгляд на книгу, Воробьёв продолжил читать, стараясь запомнить как можно больше информации. Хотя у него и была неплохая память, запомнить всё из учебника было почти невозможно. Воробьёв читал бы и дальше, но, когда приближался вечер, он почувствовал, как кто-то взял его книгу. Взглянув на Фрица, он увидел, что тот взял книгу из его рук и положил закладку - обычную бумажную, скрученную в несколько раз, и закрыл книгу, и отложил её на рабочий стол.
- Всё, хватит читать, - произнёс он, обращаясь к своему пленнику. - Пойдём на кухню, я проголодался. Приготовь что-нибудь, вставай.
Рудрльф направился к выходу, но остановился и оглянулся, чтобы убедиться, следует ли русский за ним. Александр Григорьевич, советский военнопленный, встал и последовал за своим господином. Они вместе спустились на кухню.
- И что же готовить? Уверен, что хочешь отведать именно мою стряпню? - спросил Александр Григорьевич, оглядывая продукты и прикидывая, что из них можно приготовить. - Можно было бы пригласить адъютанта или нанять повара...
- Не стоит никого звать, - возразил его господин. - Я хочу, чтобы именно ты приготовил ужин. Придумай что-нибудь лёгкое и постарайся сделать это побыстрее.
Советский писатель хмыкнул, размышляя, что же ему приготовить. Его взгляд вновь остановился на полке с крупами, и выбор пал на гречку.
- Гречка... по-купечески подойдёт? - спросил военнопленный.
- Хм-м-м... Что же это за гречка такая? - спросил немецкий генерал, усевшись за стол.
- Это гречка, приготовленная с морковью и курицей, - ответил Алэксандрэ, пристально глядя на немца.
- Ну, это не лёгкое блюдо на ужин... Что ж, раз так, то готовь её тогда, - сказал нацист, водя пальцем по поверхности стола. Было видно, что разговор его уже начинает утомлять и что лучше поторопиться.
- А где взять мясо? И есть ли оно вообще? - спросил русский.
- Спроси у Ральфа, он за это отвечает, - говорит Рудольф, подперев голову щекой и глядя на него.
Делать нечего, придётся идти к нему. Воробьёв знал, что за питание генерала отвечает этот его адъютант, но если спросить его, где взять мясо, он, скорее всего, сам пойдёт за ним, а не пошлёт его искать этот продукт. А если мяса вообще не окажется? Не возьмёт же он с собой на рынок или откуда он там мясо берёт? А если бы и взял, то это было бы неплохо. Можно было бы снова заметить что-то в городе и, по возможности, узнать точные стороны, чтобы было куда бежать. Мужчина вышел из кухни и на мгновение остановился, пытаясь вспомнить, где мог находиться Ральф. Когда он с тряпкой в руках поднимался на второй этаж, то заметил адъютанта, который уже был там и сворачивал в один из двух коридоров, ведущих к его комнате. Советский писатель поднялся на второй этаж и свернул в коридор, надеясь, что немец находится именно здесь. Он открыл первую попавшуюся дверь, но она оказалась пустой спальней, которую, по всей видимости, готовили для кого-то другого. Тогда он закрыл эту дверь и открыл следующую. Это была что-то вроде кладовки, где на множестве полок хранились разнообразные вещи: цветочные горшки, грабли, лопата и коробки, покрытые густой пылью.
- Удивительно, что старушка ничего из этого не забрала с собой, - подумал Саша, закрывая дверь. - Неужели ей ничего из этого не было нужно? Или она, учитывая свой возраст, просто не стала брать с собой? Впрочем, это уже не так важно, а эти вещи могут пригодиться в будущем для дома.
Значит, не в эту сторону свернул адъютант. Зайдя в другой коридор, он открыл другую дверь и оказался в небольшой комнатке, предназначенной, очевидно, для одного человека. Здесь русский увидел сидящего на кровати Ральфа, который читал газету. Тот сразу же поднял взгляд на вошедшего.
- Чего тебе? - спросил он.
- Господин генерал (так обращались к старшему по званию в армии Вермахта) спрашивает, где находится мясо? - ответил ему «врач».
- Кончилось еще на обеде, - ответил адъютант, откладывая газету. - Нужно ещё?
- Да, нужно.
- Хорошо, сейчас схожу. Иди.
Русский замешкался, не зная, стоит ли говорить или лучше уйти.
- Может быть, помочь? - предложил Александр. - Мы вместе выберем курицу...
- Нет, спасибо, не стоит. Я сам схожу, а тебе, как врачу, стоит остаться с ним, а то мало ли что.
Всё сложилось не так, как хотелось и надеялся Александр Григорьевич. Ну что ж, пусть будет так... Вернувшись на кухню, он сказал этому Фрицу, что за мясом сходят, а сам тем временем принялся за приготовление гречки. Рудольф сначала наблюдал за русским, но вскоре это занятие ему наскучило, и он ушёл обратно в кабинет, попросив разбудить его, как только ужин будет готов. Когда гречка была готова, а морковь, обжаренная с луком, перемешана с гречкой, оставалось только дождаться, пока принесут мясо. И тогда можно было бы завершить приготовление ужина. Пока у него было время, Саша решил подняться на второй этаж и заглянуть в ту самую кладовку, чтобы посмотреть, что лежит в коробках. Он старался двигаться как можно тише, чтобы не разбудить спящего на кровати немца. Саша знал, что в доме остались только они двое, а адъютант ушёл за мясом. Подойдя к кладовке, Алексашка остановился и прислушался. Вокруг стояла такая тишина, что было слышно биение собственного сердца и даже дыхание. Для Воробьёва это было слишком громко, особенно биение сердца, которое отдавалось в горле. Он не то чтобы боялся, но был напряжён и взволнован, опасаясь, что немец может выйти в коридор. Стараясь не дышать громко, он осторожно открыл кладовку и вновь увидел то, что уже видел раньше. Затем он открыл одну коробку: там лежали какие-то тряпки. Приподняв их, он понял, что это одежда, хотя и ношенная, но ещё пригодная для использования. Под одеждой была обувь. Не понятно, мужская это одежда или женская, но это было не так важно. Затем Саша закрыл и открыл другую коробку. В ней он обнаружил фонарик, маленькое шило, компас, верёвки, куски ткани, мелкие батарейки и множество разнообразных деталей от приборов, таких как радиоприёмник или что-то ещё. В другой коробке находились маленькие цветочные горшки, а также миниатюрные грабли и лопатка. На самом верху лежал мешочек с камушками, вероятно, для растений, которые когда-то уже росли в этих горшках или будут расти в будущем.
- Что ты здесь делаешь? Разве ты не должен быть на кухне? - раздался за спиной голос Рудольфа.
Григорьич вздрогнул и обернулся, но никого не увидел. Конечно, когда находишься в напряжении и страхе, что тебя разоблачат, могут послышаться странные звуки. Облегчённо вздохнув, Саша прислушался к тишине. В коридоре стояла полная тишина, и было слышно только биение собственного сердца, которое, как казалось русскому, стучало где-то в горле. Генерал, судя по всему, всё ещё находился в кабинете, где он работал и спал, что совсем не нравилось военнопленному. Повернувшись обратно к кладовке, Саша закрыл коробку и дверь. Затем он тихо, насколько мог, подошёл к дверям кабинета, прислушиваясь к тишине. Там было тихо. Открывать дверь он не собирался, да и зачем рисковать?
Он спустился вниз и зашёл на кухню, но Ральфа всё не было. Где и как он доставал мясо, оставалось загадкой, особенно учитывая, что они находились в оккупированной стране. Вряд ли кто-то будет продавать скотину. Возможно, они отбирают мясо у мирного населения или... Нет, лучше об этом не думать. Чтобы скоротать время, Воробьёв решил осмотреть кухню. На полках стояли банки с крупами и полупустые - с вареньем. В выдвижных ящиках буфета лежали ножи, вилки и ложки, а в шкафчиках - посуда, чашки, бокалы и стопки. Всё было как обычно, ничего необычного. Сев за стол, русский подпёр рукой щёку и закрыл глаза, погружаясь в свои мысли.
...
- Ты спишь? - послышался голос, но не Рудольфа, а вскоре и Ральфа.
"Врач" открыл глаза и понял, что задремал и потерял счёт времени. Подняв голову, он увидел перед собой Ральфа.
- Ты уже сходил за мясом? - спросил его Саша.
- Да, можешь доготовить ужин. Или герр генерал просил меня заняться этим? - в ответ спросил Ральф.
- Нет, не стоит, - ответил русский солдат, вставая из-за стола и потягиваясь. - Меня уже просили об этом заранее, так что ты можешь идти.
Адъютант пожал плечами, кивнул и вышел. На столе лежал бумажный пакет с мясом, обёрнутым в плотную бумагу и перевязанным верёвкой. Повернувшись к нему, Алэксандрэ взял пакет в руки, развязал верёвку и развернул бумагу. Мясо оказалось свежим и напоминало свинину. Он приступил к приготовлению ужина и вскоре поставил тарелку с готовой едой на стол, добавив хлеб и столовые приборы. Солдат не стал бы есть это мясо, хотя ему никто и не предлагал его. Если бы ему даже предложили, он всё равно отказался бы. Ведь неизвестно, что это за мясо. Может, оно гавкало, мяукало или что-то ещё. Затем Григорьич вышел из кухни и поднялся на второй этаж. Подойдя к двери кабинета, он остановился и задумался. Что делает немец? Действительно ли он спит? Открыв дверь, он увидел, что нацист действительно спит. Советский писатель подошёл и осторожно потряс его за плечо.
- Ужин готов, мой господин. Вставай, - сказал русский.
Немецкий генерал что-то пробормотал, скинул с плеча его руку и отвернулся к стене. Александр Григорьевич вновь коснулся его плеча и потряс уже сильнее. Рудольф открыл глаза, чувствуя раздражение от того, что его разбудили.
- Чего тебе? - спросил он, повернувшись к русскому, который склонился над ним.
- Я ужин приготовил, мой господин. Ты же сам говорил, чтобы я приходил и будил тебя, - ответил Саша терпеливо, всё ещё склоняясь над ним и держа руку на его плече.
Рудольф увидел его вблизи, хотя уже много раз видел его спящим. Зелёные глаза, редкие, потому что были чисто зелёными. Кучерявые волосы, хотя, скорее, волнистые, хотя... Разницы, кажется, никакой. Они были шоколадного цвета, а некоторые пряди - словно молочно-шоколадные. Лишь некоторые пряди были тронуты сединой.
- Хорошо, иди... - проговорил немчура, привстав на локтях.
Воробьёв кивнул, встал ровно и вышел из кабинета. Генерал сел на кровать, проводя ладонями по лицу, стирая остатки сна. Его сапоги стояли у кровати, а белая рубашка была помята, китель по-прежнему висел на спинке кресла. Он поднял взгляд на дверь и задумался о своём... Анна была похожа на него... Или он похож на неё? Хотя, нет... Глаза у неё были не чисто зелёными, а серо-зелёными. И сейчас Леменн задавался вопросом: кого он любит? Её, почти не помня уже её, или уже его, запоминающуюся ту девушку лишь внешними чертами? Скорее всего, он не испытывает настоящей любви, а лишь погружается в приятные воспоминания о прошлых отношениях с ней. Как видно, те чувства давно прошли. А ведь не принято любить дважды, поэтому во второй раз люди обычно любят уже не человека, а его образ. Его тянет к этому человеку не потому, что тот похож на неё (хотя это и так), а потому, что рядом с ним не хочется думать о ней. Хочется прикасаться к нему, гладить, обнимать и целовать. Однако русский не хочет этого и, что ещё хуже, испытывает к нему настоящую ненависть. Рудольф понимает причину этой ненависти - сейчас идёт война между их странами. Но что можно сделать? К сожалению, ничего нельзя изменить. Вздохнув, нацист надел сапоги и встал. Он зализал волосы назад и, пригладив их рукой, вышел из комнаты. Спустившись на кухню, он сел за стол и, оценив еду, посмотрел на неё с интересом. В Германии такая пища не является традиционной и не очень распространена.
- Боишься, что я отравлю? - спросил Воробьёв, наблюдая за тем, как нацист неуверенно смотрит на еду, словно не решаясь её попробовать. - К сожалению, она не отравлена. Хотя у меня была такая мысль, но мне это было бы невыгодно.
- Вот как, - усмехнулся Рудольф с лёгкой иронией. - Значит, ты не будешь убивать из-за выгоды? Интересно.
Он взял вилку и хлеб и начал есть гречку по-купечески. На вкус она оказалась восхитительной, хотя на вид была самой обычной. Вот что значит едят русские. Военнопленный, опираясь на столешницу и скрестив руки на груди, молча смотрел на него. Неизвестно, о чём он думал в тот момент. Возможно, он пытался представить, как бы убить его, но так, чтобы никто не заметил. Хотя гречка и не была распространённым блюдом в его стране, немец оценил вкус блюда, приготовленного Воробьёвым. Лёгкая, но приятная острота гречки, дополненная морковью и луком, создавала ощущение мягкости и свежести. А мясо! Оно не только делало блюдо сытным, но и добавляло ему изысканности. Хорошо приготовленное, оно обладало насыщенным и сладковатым мясным вкусом, а его сочность и жирность делали блюдо особенно сытным.
- И вы едите такое в России каждый день? - спросил нацист, взглянув на русского солдата.
Александр, словно очнувшись от своих мыслей, посмотрел на него и ответил:
- Ну, это зависит от того, кто ест гречку. Простые люди едят её по большим праздникам, а те, кто принадлежит к высшему обществу, могут позволить себе это блюдо чаще. А те, у кого есть скот и желание готовить, могут наслаждаться им хотя бы раз в неделю.
- Понятно... - произнёс генерал. - Жаль, что не каждый может себе это позволить.
- Не все имеют большие деньги, - ответил Григорьич, вновь погружаясь в свои мысли.
Рудольф, помолчав, продолжил есть гречневую кашу с мясом, а Александр Воробьёв всё так же стоял у столешницы, опираясь на неё руками. Когда немец закончил трапезу, он встал из-за стола, вытер рот салфеткой и выбросил её в мусорное ведро.
- Можешь вымыть посуду, - сказал он и вышел из кухни.
Пленник подошёл к столу, взял посуду, подошёл к раковине и начал мыть её. Тем временем, немецкий генерал зашёл в кабинет, взял со спинки кресла свой китель и надел его. Затем он подошёл к шкафу, открыл его и достал наполовину пустую бутылку вина. Мужчина открыл её, пододвинул к себе бокал, который стоял на столе, и налил вино. Закрыв бутылку, он поставил её на стол и опустошил бокал с алкоголем. Поставив бутылку на место, генерал застегнул пуговицы на кителе и решил прогуляться по вечернему, точнее, уже почти ночному городу. Взяв с собой фуражку и спустившись на первый этаж, он вышел на крыльцо, вдыхая свежий вечерний воздух.
Моя посуду, русский солдат краем глаза заметил, что его оппонент вышел на улицу. Видимо, ему захотелось подышать свежим воздухом. Повернувшись обратно к раковине, он продолжил мыть посуду. Спустя пару минут оккупант надел фуражку, спустился с крыльца и пошёл по улице, засунув руки в карманы брюк.
- Ушёл всё-таки, - подумал пленный боец, вытирая руки полотенцем и глядя в окно, через которое был виден и двор, и улица, по которой ушёл тот немец.
Повесив полотенце на спинку стула, русский направился в прихожую и надел сапоги. Он не понимал, почему немцы не снимают обувь и ходят в сапогах прямо по дому. Неужели им не хочется сменить грязную обувь на чистую, чтобы ходить в ней по дому? Но откуда ему было знать, что на западе обувь не снимают и ходят в уличной по дому, снимая только перед сном? Не найдя ответа на этот вопрос ни сейчас, ни тогда, Саша последовал за ним, закрыв за собой дверь, надеясь, что хотя бы Ральф, адъютант генерала, остался дома и будет следить за ним.
- Ты куда, мой господин? - спросил "немецкий врач", как только догнал Рудольфа.
- Прогуляться, - ответил Леменн, взглянув на него. - Не думал, что ты пойдёшь за мной, я был уверен, что ты останешься дома.
- Делать мне всё равно нечего, да и положено мне быть всегда при тебе, - ответил советский писатель, убрав руки за спину и скрестив пальцы.
В области грудной клетки, где было нанесено ранение, ощущалась боль. Было тяжело наклоняться или совершать какие-либо другие движения, но деваться было некуда. Оставалось только терпеть и ждать, пока рана заживёт. Немец и русский шли рядом, погружённые в свои мысли. Александр следовал за Рудольфом, размышляя о штабе, куда ходил его спутник. По мнению Александра, это был скорее гарнизон, чем штаб, насчитывающий, вероятно, около 1200 человек. В его состав входили взвод связи, три стрелковые роты, медицинский пункт (куда немецкий генерал направил его работать, не обращая внимания на отсутствие медицинского образования, выделив лишь несколько книг на эту тему), сапёрный взвод, транспортная группа и комендантский взвод. Всё это составляло гарнизон, который, по всей видимости, находился под командованием Рудольфа Леменна. Или, возможно, он был начальником штаба? Однако то, что видел Александр, за исключением концлагеря, который не относился к этому месту, больше походило именно на гарнизон.
...Алэксандрэ не ожидал, что наказание на этом не закончится. Кроме того, что его грудь была исполосована, немец не разрешил ему есть. Это было вполне ожидаемо. Сначала он давал только воду и хлеб, а потом ограничил рацион только водой. Первые дни Александр терпел голод, но потом желание поесть стало невыносимым, и в его голове была только одна мысль - о еде. Лежа на кровати рядом с человеком, которого он так ненавидел, и который спал, отвернувшись к стене, военнопленный, рискуя своей жизнью, решил пойти на кухню. Он осторожно встал с кровати и на цыпочках направился к выходу. Выйдя из комнаты, он тихо закрыл за собой дверь. Спустившись на кухню, он взял стакан воды, налил её и добавил немного соли. Соль помогает поддерживать водно-солевой баланс, предотвращает обезвоживание и создаёт ощущение наполненности желудка. Выпив воду, он ополоснул стакан и поставил его на место. Затем он открыл дверцу шкафчика и взял из вазочки горсть клюквы, а из хлебницы - чёрный хлеб. Он выбирал только те продукты, которые не сразу было заметно, что кто-то брал. Наполнив свой желудок хотя бы этим, пленник вытер тыльной стороной ладони рот, удаляя крошки хлеба и следы ягод. После этого он пошёл в ванную, где с помощью зубной пасты сбил запах еды и ослабил мятный аромат, чтобы его не заметили. И только после этого он вернулся в кабинет и лёг рядом с немцем, повернувшись на свою сторону.
- Куда ходил? - раздался хриплый со сна голос Рудольфа, который, открыв глаза, повернулся к нему.
Александр вздрогнул, сердце забилось так сильно, что, казалось, его стук слышен даже Леменну. Он постарался ответить как можно спокойнее и ровным голосом произнёс:
- В туалет, разве нужно отчитываться даже в этом?
Нацист смотрел на него своими сонными голубыми глазами, которые так и норовили закрыться от непреодолимого желания спать.
- Хм-м, хорошо... - только и произнёс он, протягивая руки, обнимая и прижимаясь к нему. Он уткнулся в плечо Александра, закрывая глаза. - Спи тогда, руссак, спи...
Саша напрягся, ощущая дыхание Рудольфа у своей шеи, и не знал, что делать. Лежать так или отстранить его? Лучше ничего не делать. Стараясь успокоиться, он закрыл глаза и попытался считать овечек, цифры или думать о чём угодно, лишь бы не о человеке, который сейчас лежит рядом и обнимает его. Однако это не помогало, потому что он чувствовал дыхание этого мерзкого человека на своей шее. Немец, приподняв голову, коснулся губами его плеча, целуя и плечо, и ткань одежды. Затем он закрыл глаза и окончательно уткнулся носом ему в плечо, засыпая. Боже, как противно было Александру! И это только поцелуи, не говоря уже о том, что произошло ранее, когда немец дал ему не то вместо воды... А если он захочет его... Фу, о таком лучше не думать вообще. Алэксандрэ закрыл глаза, пытаясь заснуть как можно скорее. Он даже начал мысленно напевать популярные песни 30-х годов в Советском Союзе, но это не помогало. Казалось, кто-то намеренно не давал ему заснуть, заставляя чувствовать отвращение и это ужасное дыхание. Пленник попытался расслабиться, и его плечи немного опустились, снимая напряжение, но не полностью. Дыхание выровнялось, и он наконец уснул.
На следующее утро русский солдат проснулся от ласкового поглаживания по голове. Он услышал, как кто-то нежно произносит на немецком "Алекси". Понимая, кто это, он не хотел открывать глаза. Однако сон уже рассеивался, и ему предстояло снова увидеть этого человека в течение дня, гадая, чего ожидать от него на этот раз.
- Вставай, уже утро, - произнес генерал, увидев, как солдат открывает глаза. Он нежно погладил его по волосам в последний раз и убрал руку. Генерал сидел на кровати, глядя на него. Он уже был выбрит, одет и, вероятно, сыт.
Боже, лучше бы его убили в том бою, чем оказаться в плену у человека, который испытывает влечение к мужчинам. И самое ужасное, что это был именно Воробьёв! Ни кто-то другой, ни кто-то из соотечественников, а именно этот пленный русский человек! Саша считал этого Фрица странным из-за его влечения к мужчинам. Алекси приподнялся на локтях, посмотрел на него, поправил свои взлохмаченные волосы после сна и потер глаза, пытаясь избавиться от остатков сна и тяжести после пробуждения. Леменн встал с кровати, одетый в белую рубашку, брюки с лямками и кирзовые сапоги. Его китель висел на спинке кресла. Он подошел к столу, где стояла бутылка вина, открыл её и налил в бокал. Леменн не был человеком, который много пьёт. Обычно он выпивал 1-2 бокала вина для расслабления. Иногда, конечно, он позволял себе немного больше, ведь кто же может запретить? Он даже где-то вычитал, что вино полезно для здоровья, если пить его в умеренных количествах, а не напиваться.
- Иди и приведи себя в порядок, нам скоро выходить. Нечего нежиться в постели, - сказал нацист, повернувшись к нему. Он оперся одной рукой на стол, а другой поднёс к губам бокал с алкоголем и сделал пару глотков.
Военнопленный встал и надел свои сапоги, которые отличались от уличных. Этот немец выделил ему другую пару, так сказать, домашнюю. Правда, потом было неудобно переодеваться в кирзовые сапоги, и это занимало лишнее время, особенно если нужно было куда-то ехать. Пленный поправил мятые брюки и рубашку, вышел из кабинета и спустился на первый этаж. Там он зашёл в ванную комнату, чтобы умыться и привести себя в порядок. Руди неторопливо потягивал вино, наслаждаясь каждым глотком. Поставив бокал на стол, он поправил ремень, который идеально сидел на его брюках, и взглянул на часы. Затем снял со спинки кресла китель, надел его и застегнул пуговицы, и взял со стола фуражку. Выйдя из кабинета, он спустился на первый этаж и заглянул в ванную.
- Жду тебя на крыльце, - сказал генерал и вышел на улицу.
Александр кивнул, не задумываясь о том, что генерал не видел его кивка. Умывшись и почистив зубы, он вытер лицо полотенцем и вышел из ванной. Поднявшись на второй этаж, он зашёл в кабинет, где начал переодеваться в военную форму врача в звании лейтенанта. Причесавшись, он вышел из комнаты и увидел на улице чёрную машину, похожую на Мерседес-Бенц.
- Опять в то место...- промелькнула мысль в голове Воробьёва.
Чтобы скоротать время, Ральф прогуливался рядом с автомобилем, ожидая появления "врача". Внутри машины уже сидел Рудольф. Когда лейтенант появился, адъютант подошёл к дверце и открыл её. Русский офицер сел рядом с Леменном. Закрыв дверь, адъютант занял своё место. Шофёр, окинув всех привычным взглядом, завёл машину, и они отправились в путь. Немецкий генерал молчал, глядя в окно, а русский военнопленный также не проронил ни слова. Мысли Воробьёва были заняты едой - голод снова давал о себе знать, хоть и не так сильно, как вчера. Но есть ему не давали, только воду. Ральф, который иногда замещал повара на кухне, немного замешкался, когда не получил разрешения пригласить Александра поесть, но ничего не сказал. Хотя он знал, что это наказание за попытку побега, он сохранял свою позицию: "Не трогай никого, и тебя не тронут". Конечно, у него возникали мысли о том, зачем же ему, немецкому солдату (откуда ему было знать, что этот так называемый врач на самом деле является русским военнопленным?), нужно было пытаться сбежать. Ведь врач в гарнизоне находился в более выгодном положении, чем рядовые солдаты и даже он, адъютант, в некоторых случаях. У него была меньшая физическая нагрузка, стабильное и качественное питание, лучшие бытовые условия, а риск для жизни был заметно ниже. В целом, врач гарнизона был в более выгодном положении, чем остальные военнослужащие, благодаря значительно меньшему риску погибнуть или получить ранение, меньшей физической нагрузке, лучшим бытовым условиям и питанию, более высокому уровню медицинского обеспечения, большим карьерным и жизненным перспективам после войны, а также более высокому неформальному статусу и автономии в гарнизоне.
Когда машина остановилась, адъютант вышел и открыл дверцу. Генерал и его пленник вышли из автомобиля, и Ральф, закрыв дверцу, последовал за ними. Шофёр уехал, вероятно, чтобы поставить машину в гараж или куда-то ещё. Отведя взгляд от него, Воробьёв вновь увидел перед собой гарнизон "Weichsel-Nord". Они зашли внутрь, и мимо них проходили солдаты, которые при виде генерала вставали по стойке смирно и отдавали честь.
- Хочешь, я провожу тебя? - услышал Александр голос Рудольфа, который слегка наклонился к нему.
Писатель взглянул на него, слегка нахмурив брови, а затем отвёл взгляд, смотря прямо перед собой.
- Нет, не стоит... Я и сам смогу дойти.
Фриц умолк, недовольный ответом. Затем он подал знак ординарцу, чтобы тот продолжал идти, а сам взял под локоть солдата и отошёл в сторону. Когда они остались одни, Леменн взглянул на узника и спросил:
- Отказывать ещё смеешь?
- Никак нет, мой господин... - ответил Саша. - Я, наоборот, забочусь о том, чтобы ты никуда не опоздал и не потратил своё время на меня.
-...Хорошо, иди, - сказал Рудольф, отходя в сторону и давая проходу "врачу".
Григорьич, взглянув мельком на длинный коридор, а затем снова на фашиста, пошёл к себе, где ему предстояло работать. Генерал молча проводил его взглядом, а затем отправился к себе. Алексаша дошёл до своего кабинета, достал из кармана ключи, которые всегда носил с собой, и открыл дверь. Помещение было таким же, как и тогда, когда он сюда только пришёл. Вздохнув, он закрыл за собой дверь. У Александра не было с собой книг по медицине, которые он хранил дома. Он задумался: чем заняться? Может быть, почитать что-нибудь из книг, которые здесь есть? Или даже попробовать что-то написать? Какие-нибудь рассказы или стихи, если вдруг нахлынет вдохновение? Подойдя к столу, он сел за него и взял в руки немецкую книгу по медицине, которая лежала на столе. Открыв её, Александр начал читать. Он не стал изучать лёгкие темы, такие как оказание первой помощи или лечение различных болезней, так как знал, как действовать в подобных ситуациях. Вместо этого он сразу перешёл к главам, посвящённым операциям. Ведь в жизни всякое бывает.
- Нет, какие тут рассказики и стишки, когда лучше такое прочитать и постараться запомнить? - подумал Александр, глядя, что тут понаписано, и погрузился в чтение.
Позже в его дверь постучал медбрат и сказал, что ему нужно посмотреть на раненых и больных. Отложив книгу, Александр последовал за ним. Они вошли в лазарет, где их взору предстала пестрая картина: в различных палатах лежали больные и раненые.
- Прошу вас сначала осмотреть больных, а затем раненых, - обратился к пленному бойцу медбрат, указывая на палату с пациентами.
Пленный боец, надев белый медицинский халат поверх гимнастёрки, который ему подал медбрат, кивнул и прошёл внутрь. Солдаты, уже находившиеся на пути к выздоровлению, с интересом взглянули на вошедшего "врача", приподнявшись на локтях. Русский жестом указал им, чтобы они оставались на своих местах, и направился к более тяжёлым больным. Их состояние было не лучшим: высокая температура, озноб и сыпь на теле свидетельствовали о сыпном тифе, который распространялся в городе. Без своевременного лечения многие могли бы не выжить. По палате ходили медсёстры и несколько медбратьев, которых было не так много. Они заботились о пациентах и давали им лекарства. Осмотрев каждого больного и убедившись, что у него нет риска заразиться, Воробьёв сказал медбрату, который стоял рядом: "Некоторые из тех, кого уже собирались выписать, должны остаться ещё на два-три дня. Если всё будет хорошо, тогда можно будет их отпустить". Он также велел давать больным много тёплого питья, сбалансированное питание и лекарства по расписанию. Кроме того, он предложил перевести тяжелобольных в другие палаты, чтобы не заражать тех, кто уже выздоравливал. Медсёстры и медбратья согласились с его рекомендациями и пообещали всё выполнить. После этого Григорьич вышел из палаты и направился в следующую, где лежали раненые, полученные в результате прошлых налётов партизан на железную дорогу и другие места, где находились немецкие войска. У многих ранения уже заживали, но у одного, которого привезли сюда почти сразу, рана была серьёзной. Необходимо было провести операцию.
- Отнесите его в операционную, - сказал Саша медбрату, нахмурив брови и осматривая рану солдата.
Медбрат кивнул и начал раздавать указания. Медсёстры зашевелились, выполняя его поручения. Военнопленный направился в операционную, где они с медсестрами начали готовить операционный стол. Раненого, который был без сознания, привели почти сразу. Извлечение пуль из области живота было непростой задачей, особенно для самого русского. Однако он старался выполнить свою работу как можно лучше и качественнее, насколько это было возможно, основываясь лишь на медицинских книгах, не имея реальной практики. Судя по всему, сегодня на них напали партизаны, что и стало причиной ранения его и, возможно, других рядовых. Военнопленный старался не отвлекаться на эти мысли и сосредоточился на операции.
Через некоторое время после операции немца перевели в отдельную палату, чтобы он не заразился от других пациентов. Наш Саша не находил себе места, чувствуя себя нехорошо. Операция прошла успешно, но не вызовет ли она осложнений у пациента? Он ушёл к себе и заперся. Сидя за столом, Воробьёв держал в руках ту самую книгу, которую читал ранее, пока его не вызвали, про операции. Он пытался прочитать, что было написано, но не мог. Буквы плыли, а мысли не уходили, путаясь. Всё было сделано так, как описано в книге. Но не выдавал ли себя русский за того, кем он не является? Какой из него врач? Никто ничего не заметил или заметили, но молчат, потому что в гарнизоне пока только один врач, если не считать того, которого отправили в штрафбат. Всё может быть...
С громким хлопком он захлопнул книгу, положил её на стол и провёл ладонями по лицу, затем пригладил волосы. Встав из-за стола, советский писатель подошёл к окну и распахнул его, опершись руками на подоконник. Его взгляд устремился на постройки гарнизона: обычные солдатские бараки, стоящие у клёнов, столовую для рядовых, мотоциклы «BMW», одиноко припаркованные у дорожки, ведущей к воротам. Вдалеке были слышны голоса немецких солдат, которые, вероятно, маршировали строевым шагом. Кто-то кричал на них, подгоняя. На Варшаву надвигались потемневшие тучи, предвещая дождь. Вздохнув, писатель закрыл окно и вернулся за стол, уронив голову на руки и чуть сжимая пряди волос в пальцах. А что, если он не выживет? И что будет с ним тогда? Заглянув в выдвижные ящики стола, он увидел там различные бумаги, дневник и книги. Осмотрев содержимое, Александр приподнял одну из книг и обнаружил под ней сложенный и пустой мешочек. Григорьич решил взять его и положил в карман. Закрыв ящик, он взял книгу и снова погрузился в чтение, вновь вернувшись к теме операции. Спустя время в дверь постучали, и послышался голос медсестры:
- Герр лейтенант, ... очнулся. Как вы и просили, можете подойти и взглянуть на него.
- Хорошо, идите, - ответил Саша, закрыв книгу, которую он почти дочитал.
Поставив книгу на стол, он встал, взял ключи и открыл дверь, заметив, что девушка стоит у порога, не собираясь уходить.
- Вы бы шли, - сказал Александр Воробьёв. - Я бы дошёл сам.
- Я решила вас подождать, - произнесла девушка, глядя в пол.
Александр Григорьевич лишь молча кивнул в ответ. Они направились к лазарету, шагая рядом. Когда они пришли, то оказались в отдельной палате, где лежали тот самый солдат и ещё один раненый, чье ранение было не таким серьёзным - в плечо. Александр Григорьевич приблизился к оперированному и сел на табуретку, как делал это с другими солдатами из СССР. Раненый фриц молча взглянул на него.
- Как вы себя чувствуете? - спросил Саша, внимательно глядя на него.
- Хорошо, - ответил солдат. - Пока не жалуюсь.
- Это замечательно, - произнес русский.
Посидев немного с раненым, Александр Григорьевич предупредил его, что если ему станет плохо, то он должен немедленно сообщить ему, и покинул палату. Воробьёв вышел из лазарета, чувствуя, как внутри всё сжимается от нехорошего предчувствия. Он остановился на крыльце, глядя на стремительно темнеющее небо. Тучи наваливались одна на другую, тяжелые, свинцовые, словно само небо готовилось обрушиться на землю. Ветер усиливался, гоняя по плацу сухие листья и мелкий песок, а где-то вдалеке уже слышались первые раскаты грома.
- Дождь будет, - пробормотал медбрат, проходя мимо и тоже поднимая глаза к небу. - Сильный.
Александр ничего не ответил. Он смотрел на горизонт, где темнела полоса леса, и его беспокойство росло с каждой секундой. Что-то было не так. Слишком тихо. Слишком пусто. Обычно в это время на плацу слышались голоса, лязг металла, звуки мотоциклов, но сейчас - только ветер и далёкий гром. Он повернулся, чтобы вернуться в свой кабинет, когда земля вздрогнула. Первый взрыв раздался со стороны ворот. Следом - второй, третий. Гулкий, тяжёлый грохот, от которого заложило уши. Александр инстинктивно пригнулся, прикрывая голову руками, когда где-то рядом застрекотал пулемёт. Крики, немецкая речь, перемешанная с польской, - всё слилось в один сплошной шум, от которого кровь стыла в жилах.
- Партизаны! - закричал кто-то из солдат. - На нас напали!
Александр метнулся обратно в лазарет. Сердце колотилось где-то в горле, когда он захлопнул за собой дверь и задвинул засов. Раненые, кто был в силах, приподнимались на койках, медсёстры в ужасе прижимались к стенам. Сквозь стёкла окон было видно, как по плацу бегают солдаты, как падают люди, как вспыхивают огненные шары разрывов.
- Всем в укрытие! - крикнул он, пытаясь перекрыть шум боя. - За кровати! В углы!
Где-то за стенами лазарета раздавались автоматные очереди, и вдруг дверь содрогнулась от мощного удара. Кто-то бился в неё снаружи, кричал по-польски, и эти крики звучали яростно и решительно.
- Лейтенант! - вскрикнула медсестра, хватая его за рукав. - Что делать? Они сломают дверь!
Александр не успел ответить. Второй удар сорвал засов, дверь распахнулась, и внутрь ворвались партизаны. Человек пять-шесть, в гражданской одежде, с оружием в руках, лица перепачканы копотью. Они быстро осмотрели помещение, и один из них, высокий мужчина с жёстким взглядом и коротко остриженными светлыми волосами, направил автомат прямо на Александра.
- Немецкий врач, да? - спросил он на ломаном, но понятном русско-польском, с явным акцентом. - Будешь жить, пойдёшь с нами.
Александр поднял руки, не делая резких движений. Его глаза, зелёные, внимательные, встретились с глазами партизана. Он хотел сказать, что он не немец, что он русский военнопленный, но слова застряли в горле. Во-первых, он был в форме вермахта, со знаками различия лейтенанта-медика, а во-вторых, вокруг стоял такой грохот, что его вряд ли бы услышали. Да и кто бы ему поверил в такой момент?
- Тихо! - приказал партизан своим, и те, уже было направившие оружие на медсестёр, опустили стволы. - Девчонок не трогать, нам нужен врач.
Схватив Александра за плечо, светловолосый грубо вытащил его из лазарета. Дождь, который висел в воздухе всё это время, наконец прорвался. Вода лилась стеной, заливая огонь, дым, лица людей. В этом ливне всё стало серым, размытым, почти нереальным. Партизаны, прикрываясь дымовой завесой, бежали к лесу, увлекая за собой пленника. Александр спотыкался на мокрой земле, его сапоги скользили по грязи, а холодные струи дождя хлестали по лицу, мешая дышать. Позади оставался гарнизон, где продолжалась стрельба, где среди разрывов и криков, видимо, уже поняли, что их врач исчез.
- Быстрее! - крикнул кто-то из партизан.
Они нырнули в лесную чащу, где дождь был не таким сильным, но сумрачным и давящим. Светловолосый, который привёл Александра, наконец остановился и, тяжело дыша, оглядел своего пленника.
- Палач, - прошипел он по-польски, вкладывая в это слово всю ненависть. - Будешь лечить наших раненых. Откажешься - умрёшь.
Александр переводил взгляд с одного лица на другое. Он видел их усталые, злые лица, руки, сжимающие оружие, и чувствовал, как отчаяние поднимается из глубины души.
- Я... - начал было он, но замолчал. Что говорить? Что он не врач, а писатель? Что он военнопленный и бежал бы сам, но ему не давали? Сейчас это не имело значения. Сейчас он был просто пленником. Второй раз за эту войну.
Он поднял голову к небу, где сквозь разрывы туч пробивался бледный свет месяца. Дождь уже стихал, превращаясь в мелкую противную морось. Партизаны заговорили между собой на польском, и хотя он разбирал отдельные слова, смысл ускользал от него. Светловолосый подошёл ближе и, глядя ему прямо в глаза, произнёс:
- Ты теперь наш, немец. И не вздумай бежать. В лесу каждый куст нас предупредит.
Александр Григорьевич Воробьёв, который всего несколько часов назад был пленником Рудольфа Леменна, а теперь - пленником польских партизан, стоял под мокрыми кронами деревьев и слушал, как где-то вдалеке затихает перестрелка в гарнизоне. Его форма промокла насквозь, волосы слиплись, по лицу, смешиваясь с каплями дождя, скатывался холодный пот. Он не знал, что его ждёт впереди, но знал одно: он снова в плену. Второй раз. И если в первом, у Леменна, у него хотя бы была крыша над головой и книги, то здесь - голый лес, враждебные лица и полная неизвестность.
- Шевелись! - толкнули его в плечо.
Александр сделал шаг вперёд, проваливаясь в мокрый мох и сухую хвою. Партизаны двигались быстро, уверенно, уводя его всё глубже в лес, подальше от догорающего гарнизона. Где-то позади ещё слышались редкие выстрелы, но бой стихал, и ночь, казалось, заглатывала звуки, оставляя только шум ветра в кронах да мерный хруст веток под ногами. Он шёл, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни и чувствуя, как холодная, насквозь промокшая одежда липнет к телу. Ноги гудели от усталости, в груди саднило от старой раны, но мысли, вопреки усталости, работали с какой-то лихорадочной ясностью.
- Вот так, - подумал Александр Григорьевич, криво усмехнувшись про себя, - угораздило же. В одном плену был, оттуда не сбежал, и тут же в другой угодил. Можно сказать, терять нечего - пленник у меня теперь двойной квалификации.
Он не знал, что его ждёт впереди. Лес. Небо. Чужие люди, которые видели в нём врага. Но пока они не знали, кто он на самом деле, а он пока не собирался им об этом говорить. Пусть думают, что взяли немецкого врача. В конце концов, сейчас это было даже выгодно - кто будет слушать русского в форме вермахта. Партизаны остановились на небольшой поляне, и светловолосый, тяжело дыша, обернулся к нему. В его взгляде читалась усталость и настороженность, но уже не та первобытная ярость, что была в лазарете.
- Сядь, - коротко бросил он, указывая на поваленное дерево. - Отдохни. Дорога дальняя.
Александр послушно опустился, чувствуя, как от напряжения начинают дрожать руки. Он поднял голову вверх, туда, где сквозь лохматые облака пробивалась бледная, холодная звезда. Одна-единственная, как и он сейчас.
- И надо же было такому случиться, - подумал он, прислонившись спиной к мокрому стволу. - Мало мне было одного тюремщика, так теперь ещё и другие нашлись. Похоже, у меня талант - попадать в плен дважды, даже не успев из первого выбраться.
Где-то в ночи ухнула птица, лес вздохнул, и дождь окончательно стих. А где-то там, за спиной, в догорающем гарнизоне, остался Рудольф Леменн. Он, наверное, уже понял, что его врач исчез. Или ещё не понял - сейчас его заботы были другими, там, среди огня и дыма, среди криков раненых и мёртвых.